Буря

Холодно. Антона бьет крупная дрожь, но он сжимает воротник толстовки, чтобы не дуло в шею, и упрямо докуривает в приоткрытую створку окна. На улице с обеда льет проливной дождь, и за целый день монотонный стук капель по скату крыши и подоконнику порядком надоел. На кухне полумрак. Ближе к вечеру перегорела лампочка, и никто не хотел выходить за новой, к тому же, пробежавшись по комнатам, они с Никитой поняли, что в квартире нет ни одного зонта. После недолгой перепалки Никита скрепя сердце все-таки принес на кухню свой торшер — старинный, с кованой ножкой и бахромой на бархатном абажуре. Теперь, на тянущем из окна ветру, он нежно покачивает аристократической бахромой, откидывает на потолок причудливую тень и окрашивает кухню в блеклый оранжевый свет. Запертые в квартире непогодой, они с Никитой весь день провели вдвоем. Музыканты Эда разъехались по домам, чтобы заранее отметить Новый год и вернуться к последним дням декабря на концерты, самого Эда Антон не видел уже давно — слишком разные графики, — а Макар всегда уходил, пока Антон был в театре, и вообще редко возвращался домой. Паша уже дважды напоминал, что ждет его на пробы, но у Антона после того разговора так ни разу и не вышло с Макаром совпасть. Он догадывался, что договориться о пробах по телефону не получится, и поэтому нервничал каждый раз, когда Добровольский упоминал новую постановку, волнуясь, что к тому времени, как им удастся поговорить, успеют найти другого актера. Вечером Никита недолго посидел с ним на кухне, слезливо жалуясь на все подряд. Ему не нравился дождь за окном, который, если бы не плюсовая температура, мог бы стать снегом, досаждала плесень на подоконнике и расстраивало, что в Иркутске уже месяца два назад началась настоящая зима, а здесь он вынужден терпеть голый асфальт. — Что ты тогда в Иркутск не поедешь? — раздраженно спросил Антон, который с самого утра тоже так и не наскреб добродушного настроения. — Чтобы всю ночь смотреть, как родители препираются, а потом от напившегося папки слушать, почему я должен был пойти в слесари? — скривился Никита. Больше Антон ничего не спрашивал, и они молча, каждый увлеченный своим делом — Никита чирикал в блокноте, Антон курил, а потом грел руки над плитой и отсутствующе рассматривал кафельную плитку, — проводили вечер в тишине кухни. Через пару часов, оставляя за собой вереницу мелких луж в коридоре, вернулся Эд, и Никита почти сразу скрылся в своей комнате. Все в квартире затихло, если не считать шума дождя, стука рамы приоткрытого окна и едва слышного гудения газа на плите, и с тех пор Антон так и сидит на стуле и в единственный выходной не может придумать, чем заняться. Он думает о Макаре, и каждая мысль о нем неспокойная и встревоженная. С похожим чувством ждешь завтрашнего экзамена, к которому готов только наполовину. Макара очень важно уговорить попробоваться на роль, и половину вечера Антон подбирает слова и тон, с которым нужно об этом сказать, чтобы не нарваться на привычную вспыльчивость. В беспокойные мысли о друге незаметно, один бесшумный шаг за другим, пробирается Арсений. Антон ему не удивляется. Он привык, что уже достаточно давно об Арсении с легкостью может напомнить все что угодно, даже пасмурная погода, когда дождь не идет, но целый день сохраняется чувство, что вот-вот начнется. Сейчас о нем напоминает теплый свет от Никитиной лампы, похожий на свет на сцене, шум ветра и дождя за окном, мало чем отличающийся от звуковой дорожки в Буре, и газ на плите, который гудит и потрескивает, совсем как согласные в его голосе. Да даже сама дурацкая лампа с ее вычурным абажуром Антону кажется чем-то отдаленно похожей на Арсения: неуместный на обшарпанной кухне деликатный предмет, который каким-то образом все равно на нее вписывается и умудряется излучать свет. Вместе с Арсением, сменяя собой мысли о Макаре, пробирается и воспоминание о последнем спектакле. Как и всегда, он прошел отлично. Аплодисменты уже заходили на третий круг и так и не замолкали до тех пор, пока на сцене не появился Паша, чтобы поклониться и наконец-то отправить зрителей в гардероб. Потом, уже после спектакля, Антон дождался, когда все уйдут, и подловил Арсения на выходе из гримерки. — Опять случайное совпадение? — спросил он, закрывая собой проход. — Шастун, — как-то обреченно сказал Арсений, а затем потянулся к нему, будто спружинив, и большим пальцем стер со скулы остатки грима, который Антон как попало размазал по лицу полусухими салфетками. — Давай просто не усложнять? Затем он, как и обычно, едва заметно улыбнулся — в темном коридоре такими же темными глазами, два камушка на дне реки или в расщелине отвесной скалы — и, нырнув под его руку, быстрым шагом ушел, оставив слова почти осязаемо реять в воздухе. «Давай не усложнять». Спустя почти неделю Антон все еще повторяет эти три слова, но никакого нового значения они не принимают. Он и не хочет усложнять. Он, наоборот, хочет, чтобы было легко. Хочет после спектакля смотреть, как у Арсения от крепкого алкоголя краснеют щеки и он, наконец-то перестав за собой следить, начинает неостановимо болтать. Арсений из тех людей, которые встречаются нечасто, Антон таких может пересчитать по пальцам одной руки. С ним беседа складывается сама, точно река перетекает от камня к камню, изворачиваясь и загибаясь в разные стороны, так, что никогда не знаешь, куда тебя заведет. С ним не нужно придумывать вопросы и подбирать слова, из-за чего каждый разговор похож на беседу с отражением в зеркале — озвученный вслух внутренний монолог, в котором все с первого раза понимают и схватывают. Антон рукавом толстовки трет нос, пытаясь на холодной кухне быстрее согреться, и замечает, что вот уже в который раз стоит ему подумать, что он почти Арсения разгадал, отделил актерство от всего настоящего, — как Арсений тут же все переворачивает с ног на голову, меняет свое поведение, и приходится начинать заново. Кухонный паркет сипло скрипит, и на пороге замирает Эд. Вид у него отчего-то виноватый, но он быстро встряхивается и хрипло спрашивает: — Есть сига? Антон, вздохнув, опять подходит к окну, и они закуривают вместе. На Эде одни спортивные шорты, поэтому Антон с интересом разглядывает татуировки на его плече, будто читает комикс, и даже отмечает новую, укрытую пленкой, а потом тянется выше, по пути замечая засос на шее, и прилипает взглядом к подпухшему, но уже отливающему желтизной синяку под правым глазом. — Кто постарался? Эд смотрит непонимающе, а потом отмахивается: — Да неважно. Вопрос решенный уже. Ты лучше скажи — давно Макара видел? — Недели полторы назад, — прикидывает Антон. Эд кивает и тянется пальцами к плечу, но, утыкаясь в пленку, чертыхается и перехватывает сигарету. — Чешется, падла, — объясняет он Антону. — А срывать рано. Свежая еще. — Почему вы больше не работаете вместе? — спрашивает Антон. — Потому что последнее время он больше бухал, чем занимался организацией концертов, — просто отвечает Эд. — И ты его уволил? Эд морщится и выдыхает дым в створку окна: — Я его официально никуда и не нанимал. Но да, пусть будет «уволил». — И теперь он с этим, — щелкает пальцами Антон, пытаясь вспомнить имя. — Да, я знаю, — фыркает Эд. — Микки и Рикки. Ты их видел? — Их двое? — хмурится Антон. — Только первого видел мельком. — Понравился? — Странный тип, — пожимает плечами Антон. — Отбитый, я бы сказал. Они оба: и этот Микки, и Рикки. Больше торчат, чем пишут. — Эд делает последнюю затяжку и закашливается. — Так что ты бы за другом своим приследил, — говорит он сквозь кашель. — Мы не сработались, но Илья — пацан нормальный. Только увлекающийся. Сигарета прогорает до фильтра и обжигает пальцы. Антон отбрасывает ее, рассыпая пепел по подоконнику. — В театре есть для него роль, — говорит он рассеянно, будто не Эду, а дождю за окном. — Во, — кивает Эд, — в театр свой его забери. Но просто так не оставляй. Я бы своего даже не самого близкого кореша к этой тусовке не подпускал. — Попробовал бы ты его уговорить. Эд поднимает руки и пятится к выходу из кухни: — Это ты уже сам, Шастун. У меня и своих придурков хватает, чтобы еще твоего пытаться спасти. Эд уходит, но не сворачивает в свою комнату, а стучится к Никите и осторожно прикрывает за собой дверь. Пару минут Антон гипнотизирует коридор, но из комнаты так никто и не выходит, как оттуда не слышно и криков или звуков борьбы. Уже не чувствуя ничего, кроме першения в горле, он курит в последний раз, а затем выключает на кухне свет и, как и был, в толстовке забирается в кровать. За окном все так же шумит дождь, за неплотно пригнанными оконными рамами убаюкивающе гудит ветер, и Антон, так и не согревшись, засыпает.

⋘﹏﹏⋙

Дождь смолкает только под самое утро: перестает отбивать о подоконник нервную дробь, ближе к рассвету становясь мелким и мокрым снегом. Антон, не включая свет, собирается в полутемной комнате: находит в шкафу футболку с толстовкой, у кровати нащупывает джинсы и натягивает первые подвернувшиеся под руку носки. У Антона плотной ватой забился нос, та же вата передавила барабанные перепонки и приглушила цвета. В голове шумит, горло першит и колется, дышать приходится через рот, и от этого сохнут и жгутся губы. Антон простыл, простудился и заболел. Антон опаздывает в театр и не успевает себя пожалеть: надевает куртку, на шею наматывает первый попавшийся шарф, шерстяной и колючий, а из обуви у него все еще только одни кроссовки — может, и неудивительно, что заболел. Кроссовки на толстой подошве, а сверху замша и ткань — мокрый снег делает их темными и влажными за несколько шагов по двору. До театра Антон добирается на такси. В машине ужасно душно, ногам в мокрых кроссовках зябко, а музыка из магнитофона водителя звучит как будто из-под толщи воды. Перед театром первая попавшаяся аптека. Антон покупает в ней все подряд, о чем получается вспомнить: спрей для носа, сладкий порошок с парацетамолом внутри и пачку навязанных фармацевтом таблеток. В гримерке, забыв о таблетках, он тут же разводит пахнущий ненатуральной малиной порошок горячей водой. Через полчаса становится легче. Нос после спрея начинает дышать, и даже вата в ушах теряет плотность. Порошок тоже действует — горло после него сразу же подергивается мягкой пленкой, так что говорить почти не больно, а спустя время прочищается голова и пропадает мутная пелена перед глазами, так что из гримерки в зрительный зал Антон идет почти бодрым. О забитом носе и температуре подумать некогда: на «Мартина Идена» до сих пор не собрали состав. Добровольского торопят, и он целый день переругивается со Стасом, водит за собой Антона по коридорам театра и каждые полчаса отправляет его на сцену почитать текст вместе с Димой, Лешей, Оксаной и актерами-эпизодниками. Антон толком не понимает, сколько проходит времени, но вот в холлах уже зажигают свет, в зрительном зале по левую руку от Паши усаживается Арсений, а Антона опять выталкивают на сцену, чтобы он по очереди с Оксаной и Ирой сыграл пару страниц сценария. Антон играет, не обращая внимания на усиливающийся в голове гул и липнущую к спине футболку, а Паша с Арсением внимательно смотрят. Потом Антон, пряча руки в карманы толстовки, устало садится в соседнем ряду и даже не слушает их беседу: ему уже нет никакого дела до того, кого все-таки выберут ему в партнерши. — Значит, Оксану, — говорит Паша. — Оксану, — подтверждает Арсений. — Но надо с ней поработать. Ей холодности не хватает, самовлюбленности. Но не как у Иры, в ней этого слишком много. Мы Иру будем сглаживать дольше, чем договариваться с Оксаной. — Поможешь? От Стаса толка никакого, он их обеих даже внешне не различает. А Шастуну тоже не до этого, ему бы Мартина отточить. — Помогу, — говорит Арсений. — И Антону помогу, но тут попроще будет. Шаст, — зовет он, и Антон, который от шелеста их голосов начал понемногу проваливаться в сон, дергается и поднимает голову. — Ты сам-то что думаешь? — О чем? — Ира или Оксана. — Оксана. — Антон трет опять забившийся нос и прячет руку обратно в карман, нахохливаясь. — Мне с ней легче играть. — Тоже важно, — говорит Арсений Паше. — Да, я тоже увидел. Значит, почти со всеми определились. Остались Джо и Бриссенден. На первого все-таки возьму Щербакова, надо только Стаса попросить ему мозги немного прочистить, чтобы посерьезнее был. А на второго — вакансия, — задумчиво тянет Паша. — Антон. Ты же актера мне обещал. Антон опять дергается, фокусирует взгляд, пытаясь ухватить суть вопроса. В разболевшемся теле мозг работает медленно и со скрипом, с трудом расставляя слова в предложении. — Ты спрашивал у Макара? — негромко подсказывает Арсений. — Про роль. — Не спрашивал, — качает головой Антон. — Когда последний срок? — На январских праздниках чтобы пришел, — говорит Добровольский. — Сегодня спрошу. Паша опять заводит разговор с Арсением, продолжая сомневаться насчет актрисы. Голоса вокруг приглушаются, становясь шуршанием и скрипом. Антон опять начинает засыпать, и ему вдруг кажется, что он едет в поезде: прибитые к полу театральные кресла покачиваются, мерным стуком колес отдаются звуки в словах, которые произносит Арсений, и даже пахнет почему-то совсем как в плацкарте — крепким чаем и креозотом. Ощущение поезда убаюкивает, помогая и правда провалиться в сон, из которого его через какое-то время вырывает сжимающая плечо рука. — Антон, может, домой пойдешь? — Арсений заглядывает ему в глаза, и за его спиной виднеется недовольное лицо Добровольского, беседу с которым только что явно прервали. — У тебя с ролью все отлично, мы тебя и не обсуждаем больше. В желтом свете настольной лампы, приютившейся тут же, рядом, глаза у Арсения подсвеченные, внимательные, а взгляд на самой радужке осторожный и бережный, как и голос — не шепот, но шелест. Антону в этом взгляде и шелесте мерещится ласковость мамы, которая утром перед школой губами прикасалась ко лбу, качала головой, приглаживала волосы и, подтыкая одеяло, шептала: «Можешь не идти сегодня, еще полежи». В заболевшем теле неуютно, дорога домой кажется слишком долгой и непокоримой, а руки и ноги — чужими и неподъемными. К тому же Антон, вдруг в глазах Арсения разглядев чуть ли не мамин борщ, диван в гостиной в квартире в Воронеже и орхидеи на подоконнике, совершенно не хочет уходить. Наверное, они смотрят друг на друга слишком долго, потому что Паша совсем неделикатно покашливает и Арсений отворачивается, снимает руку с плеча, которое сразу же начинает неприятно холодить, и возвращается к разговору. Антон все-таки уходит. Через кулисы добирается до гримерки, наспех выпивает сразу две забытые утром таблетки, прыскает в нос спреем, который за день уже перестал помогать и теперь только раздражает слизистую, заворачивается в куртку и опять наматывает колючий шарф. В присыпанном мелким и чистым снегом дворе светло, и подошвы кроссовок оставляют на асфальте пушистый след. Антон топчется на одном месте, закуривает и, понимая, что до января осталось не больше пары дней, все-таки звонит Макару. — Антох, — с ним здороваются радостно и, насколько получается определить на слух, достаточно трезво. — Что почем, как дела? — Все никак не могу тебя поймать. — Антон делает пару шагов в глубь двора и, одной рукой прижимая телефон к уху, второй обнимает себя за плечо, пытаясь унять озноб. — Да закрутился что-то, — отвечает Макар. — Что с голосом у тебя? — Ничего, — шмыгает носом Антон и прокашливается, — простыл. Тут есть одна роль… — Шаст, — тут же теряет веселость Макар. — Мы же говорили об этом. У меня теперь другая работа. — Да я знаю, все помню. Но нам никого не найти, и я пообещал режиссеру, что знаю одного актера. Ты просто приди на пробы? — просит Антон почти жалобно. — На январских. Пожалуйста, Макар, я пообещал, и… Илья молчит, и Антон запрокидывает голову, подставляя горящие щеки мелкому снегу. — Осторожнее надо было обещать, — отвечает ему ставший серьезным голос. — Просто подумай хотя бы? — Шаст… — Пожалуйста, — перебивает его Антон и жалобно покашливает. — Как одолжение умирающему другу? Кашель выходит убедительным, почти бронхитным, и Макар сдается. Обещает подумать, а Антон, в свою очередь, обещает, что прямо сейчас поедет домой и обязательно выпьет что-нибудь с медом. Спрятав телефон в карман, он облегченно прикрывает глаза и приваливается спиной к стене, обещая уже себе, что через две минуты соберется с силами и поедет домой. Из-за снега во дворе слишком тихо, как в глухой чаще, а голова начинает кружиться даже сильнее, чем раньше, отчего вновь появляется ощущение, что он едет в поезде. Антон проваливается в жар так настойчиво и неостановимо, что перестает отличать происходящее от придуманного. Вот из театра выходит Арсений. Это всамделишный Арсений, тот самый? Тот, который самый что ни на есть? Или все-таки это Арсений выдуманный и сочиненный, красочный только благодаря с детства яркому воображению? Какой из этих Арсениев привстает на носках своих ботинок и тыльной стороной ладони — такой приятно-прохладной, как летом перевернутая на другую сторону подушка, — прикасается к раскаленному лбу? Какой из них качает головой и спрашивает: — Шаст, ты почему про температуру молчал? Какому Арсению мало что соображающий Антон в ответ подмигивает и нелепо шутит: — Что, горячий? — Очень. — Всегда потому что такой. Антон ответа не знает. Как не знает и того, почему у таксиста, который везет его домой, в машине радио шелково бормочет едва слышной волной, намокшие волосы на лбу завиваются в кольца совсем как у Арсения и зачем таксист то и дело кидает на него обеспокоенный взгляд, будто проверяет, что пассажир на месте и не расплавил горячим виском стекло. Антону в теплой машине удается даже задремать и увидеть обрывок сумбурного сна, в котором красные ковровые дорожки театра смешиваются с выщербленным каменным полом подъезда, а таксист зачем-то роется в его рюкзаке, отпирает дверь — и вот Антон уже в прихожей: наступает на пятки своих кроссовок, выпутывается из куртки, едва доходит до комнаты и падает лицом в подушку. Мышцы благодарно ноют, пока он наконец-то проваливается в душный туман. Он не засыпает — перебежками лавирует между сном и реальностью, путаясь в городах и времени. Подушка под щекой на ощупь совсем как воронежская, и за дверью, на кухне, гремит посуда и шумит вода в раковине — это, наверное, мама пришла с работы и готовит ужин. В комнате темно, только из коридора тянется яркий свет. Антон, приоткрывая глаза, жмурится, пытаясь извернуться так, чтобы укрыться, но он лежит на одеяле, а встать на ноги не получается. На кухне выключается кран, и, становясь громче, приближаются голоса. В ушах неприятно гудит, тело через два вдоха прошивает вязким ознобом, и мурашки пробегают от затылка к лопаткам, мешая вслушаться в разговор или хотя бы узнать голоса. Антон замечает только, что говорят точно не мама и не отчим. Один голос пытается быть спокойным, но то и дело срывается вверх, взволнованный и частящий, а второй, ровный и тихий, будто лиса в подлеске, выслеживая мышь, осторожно ступает по мягкой траве. Антон чувствует, как ему убирают за ухо прядь, и второй голос становится ближе. Кто-то над ним склоняется, присев на корточки у кровати, и шепчет: — Я принес градусник, нужно померить температуру. Просьба ласковая, осторожная, и Антон рад бы помочь, но не понимает, что нужно делать. Но обладатель голоса все делает сам: мягко берет за плечо, отгибает ворот толстовки, и вот под руку скользит теплый — будто его специально согрели — градусник. — Прижми пока, — просит голос, и Антон послушно прижимает локоть к ребрам. — Ну что там? — спрашивают волнительно. — Через пару минут, — отвечает тот, кто дал ему градусник. — Принеси пока одеяло. Антон не успевает понять, что означает слово, как его уже накрывают тяжелым и мягким пледом. Плед отрезает прохладу комнаты, ворсинками впитывая озноб, и Антон, не выпуская градусник, прячет под теплой шерстью нос и почти счастливо выдыхает. — Мокрый совсем, — сочувственно бормочет шуршащий подлеском голос, и прохладная рука убирает щекочущие прядки со лба. Антону хочется попросить, чтобы ему сказали что-нибудь еще, что угодно; ему не важен смысл, просто нравится слышать звук. С похожим звуком друг о друга стучат пыльные камушки на пляже, совсем так же хрустит корочка свежего хлеба, и где-то близко к этому поскрипывают друг о друга испачканные мелом, чтобы не скользили, ладони. Антон не просит, но голос все равно говорит: — Точно больше тридцати восьми. Спрашивает: — А где лежат чистые футболки? И через паузу: — У вас есть молоко? Объясняет: — И парацетамол, чтобы температуру сбить. А молоко, чтобы не кашлял завтра, оно связки обволакивает. Лучше с медом, если есть. Просит: — Нет, я согрею сам. Нужна правильная температура. А ты пока найди таблетку и во что ему переодеться. С нежным хрустом фыркает: — Зачем над рисом дышать? Обычно же над картошкой. — У меня нет картошки, — раздосадованно и очень громко шепчут в ответ. — А рис как раз сварился. Какая разница. Антон ворочается, пытается сказать, что не будет вообще ни над чем дышать, но его опережают: — Не надо ему ни над чем дышать. Над болеющими не ставят экспериментов. Просто пускай поспит. Потом прохладные пальцы забираются под толстовку и убирают горячий градусник. К нему наклоняются совсем близко и шепчут: — Постарайся не заснуть еще пару минут, хорошо? Просьба настолько бережно-ласковая, что Антону очень страшно попросившего расстроить, так что он напрягает веки, изо всех сил стараясь не уснуть. В комнате становится очень тихо, не долетают даже звуки из кухни. Он накрывается пледом с головой и заново проваливается в ощущение дома, о котором опять напоминает и подушка, и падающий углом свет из прихожей, и тихий скрип паркета, и этот голос, так похожий на мамин — не тембром, но интонацией. Голос возвращается. Предлагает ему таблетку, которую Антон покорно запивает двумя глотками кипяченой воды, за что его хвалят и даже кратко гладят по голове. Антон, не разлепляя глаз, тянется к прохладной руке, подставляясь под прикосновение. Все та же рука с тонкими пальцами откидывает плед и снимает с него мокрую толстовку с футболкой. Кожа не успевает покрыться мурашками, как ему помогают надеть чистую кофту с длинными рукавами, так же бережно меняют джинсы на домашние мягкие брюки и даже надевают на ноги носки. Ловкие пальцы порхают над ним, как бабочки задевая кожу подушечками-крыльями, помогают забраться под одеяло, сверху набрасывают плед и к губам приставляют стакан. От стакана пахнет приятно, Антон чувствует даже сквозь заложенный нос: мед и будто бы немного корицы. — Выпей, — просят его, — и потом уже сразу спать. Завтра утром все наполовину пройдет. Антон послушно пьет. Сначала глоток он делает мелкий и недоверчивый, но молоко вышло самой правильной температуры и не обжигает язык, поэтому Антон допивает быстро, вытирая губы рукавом чистой кофты. — Спасибо, — бормочет он, откидываясь на подушку, и почти сразу же проваливается в крепкий сон. — Пожалуйста, — отвечают ему, убирают волосы с лица, повыше натягивают одеяло, и, три шага по умолкшему вдруг паркету, выходят из комнаты и закрывают за собой дверь.