Буря

Не получается. То, что не получается, Антон, как назло, понимает почти сразу. Из-за этого ему становится все труднее наблюдать за Макаром, который слишком волнуется и этим все портит. Он двигается неловко, два раза роняет стул и трижды, заговорившись, наступает Антону на ногу. Он забывает слова, растягивает неловкие паузы, которые приходится заполнять наобум придуманными предложениями, и говорит чересчур громко. Антону даже не нужно смотреть в зал, чтобы увидеть, как Паша морщит нос и скашивает глаза на Арсения. Арсений на сцену смотрит внимательно и на Пашу не отвлекается. Антон изредка перехватывает его взгляд и от него сразу же успокаивается, выдыхает, возвращается к разрумянившемуся Макару — и тут же окунается обратно в волнение, пока в голове заевшей пластинкой вновь и вновь повторяется одна и та же мысль: не получается. Когда они доигрывают сцену, Паша сдержанно их благодарит, и Илья, рвано кивнув, тут же срывается прочь из зала. Он не бежит, но идет так быстро, что его походка становится почти нелепой, будто ноги на каждом шагу вязнут в ковровой дорожке, как в илистом дне реки. Илья уходит, и какое-то время все втроем молчат. Антон садится за стол на сцене и складывает друг на друга руки, как в школе за партой. Поза покоя. Он знает, что скажет Паша. — Ну, Антон, — говорит Добровольский мягко. — Я понимаю, что Илья переволновался… — Можно я позову его еще раз? — быстро спрашивает Антон. Паша кидает беглый взгляд на Арсения, а потом кивает: — Когда у нас будет открытая и подходящая роль в следующем спектакле. А на эту я беру актера Оксаны. Нам некогда ждать. — Он встает и, избегая смотреть Антону в глаза, собирает бумаги. — И кстати, репетиции я ставлю уже на завтра. Расписание будет в гримерке, — говорит он и уходит, забыв погасить свою лампу. Из зала на сцену перебирается Арсений. — Ты передай Илье, что не в нем дело, — говорит он, присаживаясь рядом. — Слишком долго искали актеров, а сейчас все в спешке, Стас Пашу торопит каждый день. Напряжение уже у гардероба чувствуется. — Да и в нем тоже, — отзывается Антон, рассматривая свои руки. — Плохо же было? Арсений отвечает не сразу. — По типажу Макар и правда подходит больше, чем новенький, — произносит он наконец. — Ты был прав. А в остальном — видно было, что переволновался. Обычно, когда время есть, Паша таких отправляет подышать и говорит прийти завтра. В большинстве случаев помогает. Антон подпирает щеку рукой и смотрит на Арсения. После громкого Макара тихий голос Арсения успокаивает, а глаза, задержавшись на его лице, словно бы отдыхают, поэтому Антон впервые позволяет себе делать, как хочется, и не спешит отворачиваться. — И в тебе еще дело. — Арсений взгляд сносит терпеливо, будто не замечает. — И я плохо тоже? — без удивления спрашивает Антон. — Нет, — улыбается Арсений. — Ты хорошо. Подходит тебе эта роль. И это ты еще старался внимание не перетягивать, что как раз получалось плохо. Не удивился бы слезе гордости у Паши. А новенькому повезло, что он читал с Оксаной и Димой, а не с тобой. Арсений все еще улыбается, а потом копирует позу — локти в стол, подбородок на ладони — и оказывается вдруг так близко, что у Антона в груди вновь начинает на одной ноте знакомо саднить. Чувство не кажется неприятным, оно скорее напоминает о том, что Арсения всегда мало. К нему хочется прикоснуться, но постоянно кажется, что на это нет разрешения, поэтому все, что Антон себе позволял, так или иначе было нарушением правил. Он сначала касался, а потом замирал: прогонят или нет, потому что по Арсению никогда нельзя было ничего прочитать и сказать наверняка. Арсению было можно смотреть, подходить ближе, самому начинать разговор, улыбаться — то одними глазами, а то так ярко, что, казалось, белые резцы оставляют на коже почти ощутимые царапины. Он мог случайно дотронуться, будто это ничего не значит: задеть локтем, не разминуться в слишком узком коридоре, сесть на соседний стул, привлекая внимание пальцами сжать плечо, на ухо прошептать только Антону понятную шутку. Арсений все это делал с той же легкостью, с которой со сцены рассказывал замершему залу десятиминутные монологи, а Антон перед каждым прикосновением сомневался. Можно ли? Что, если опять оттолкнут, ничего не объяснят, просто покачают головой и скажут «нет»? Что, если Антон по-прежнему все не так понимает, а Арсений с ним просто коллега? Такое вот актерское сотрудничество, когда иногда, если хочется, можно целоваться. Как он там говорил? Для поддержания актерской страсти? Рассматривая подсвеченные глаза, Антон пытается прочитать мысли, но зрачки слишком черные, а в радужке крапинками веселость мешается с серьезным ожиданием, из-за чего опять непонятно, играет ли Арсений очередную роль, намеренно подмешивая лишние эмоции, или же просто смотрит как есть. — После спектакля пойдем в бар? — Убаюканный одним только взглядом Антон не замечает, что говорит невпопад. В глазах почти ничего не меняется. Арсений лишь пару раз моргает, но все равно кажется, что на самом дне, в глубине зрачка, принимается решение. Как будто вопрос запустил пинбольный шарик, который теперь нерешительно мечется, пытаясь выбрать: да или нет? Арсений не торопится и смотрит долго. Антон терпеливо ждет. — Придется у бара оставить машину, — говорит он наконец. — Домой можно на такси. — Можно. — Сколько времени? — спрашивает вдруг Антон. — Не пора переодеваться уже? — Два часа до спектакля, — кидает взгляд на наручные часы Арсений. — А на сцену и половину всего, что нужно, не принесли. И мы не репетировали еще. — Это потому что Паша ушел, — говорит Антон, когда они рука об руку идут в гримерку. — Паша скорее сбежал, — бормочет Арсений, пропуская Антона вперед. Как только они заходят, к ним тут же кидается Оксана. — Антон, — причитает она, — мне Арс все рассказал. Я не знала, что ты обещал эту роль другу. Прости меня, пожалуйста! — ее голос и правда полон раскаяния. — Да откуда ты могла знать, Окс, — говорит Антон, приобнимая ее за плечи. — Это я сорвался ни за что, ты меня извини. Зато у нас теперь полный состав на Лондона. — Да, — кивает она, но все еще выглядит расстроенной. — Паша заходил только что. Это из-за Максима твоего друга не взяли? — Не из-за него, — успокаивает ее Антон, хотя от воспоминаний о неудачных пробах неприятно сжимается сердце. — Будут еще спектакли, может, возьмут в них. — Так а кто этот Максим? — спрашивает вдруг Ира, которая до этого подводила губы. — Тот, что с цветочками? Ты его по протекции что ли устроила? — Никакой протекции, — возмущается Оксана. — Он хорошо сыграл, и все. — Может, нам всех своих бойфрендов в театр приглашать? — философски обращается Ира к зеркалу. — Так точно работать станет веселее, да, Шастун? — Мы не встречаемся! — заявляет краснощекая Оксана на всю гримерку, пока Антон торопливо застегивает пуговицы на рубашке и не прислушивается. — Я жду вас на сцене. — Ира выходит из-за дверцы шкафа уже в сценическом платье. — И так меньше двух часов на репетицию. — Ты правда не злишься? — бормочет Оксана, заглядывая Антону в глаза. — Правда не злюсь, — подтверждает Антон. — Мир? — Мир, — улыбается она, а затем морщит нос: — Ире не очень нравится Максим, а он и правда хороший. И смешной. — Мы верим тебе всем сердцем, — убеждает ее Арсений. — А теперь отпусти Антона на репетицию. Они оставляют Оксану в гримерке и возвращаются на сцену. Антон идет следом за Арсением, смотрит на его прямую спину, ровный шаг, за кулисами отвечает кивком на подбадривающий кивок и впервые не может дождаться, чтобы спектакль поскорее закончился.

⋘﹏﹏⋙

— Где он, говоришь? — Арсений еще раз сверяется с навигатором, а потом оглядывается по сторонам, выезжая на дорогу. — «Цыгане и евреи», — повторяет Антон. — Вообще о таком баре не слышал. — Как и я. Но невозможно же знать их все. — Вдруг там неплохо? Сможем тогда остаться. — Очень сильно в этом сомневаюсь, — бормочет Антон. Арсений притормаживает у светофора и в такт едва слышной музыке постукивает по рулю. — А зачем ты ему дал телефон? — Я дал куртку, — объясняет Антон. — А в куртке и телефон, и ключи, и бумажник. — А куртку зачем дал? — Потому что модная. — Арсений в ответ на это только посмеивается. — Что, скажешь, нет? — Это которая кожаная и больше тебя на три размера? — уточняет он. — На Макаре, может быть, действительно модная. — Сигнал светофора наконец-то меняется на зеленый, и в потоке машин они неторопливо тянутся по проспекту. — Что он теперь делать собирается? — Понятия не имею, — отвечает Антон. — Больше никогда не ходить в театр? Напиваться в барах? Записывать кальянный рэп с подозрительными типами из социальных роликов про наркоманов? Показывали тебе такие в школе? Мне вот показывали. За колкостью Арсений, конечно же, проницательно слышит и чувство вины, и нарастающий страх. Антон по шороху пальто угадывает, что на него смотрят, чувствует взгляд на самом виске, но не поворачивается, делая вид, что разглядывает мокрый снег, который, как манная каша с повидлом, смешался с водой из луж и теперь течет к обочине, по пути наверняка пачкая фары. — Вы давно дружите? — спрашивает Арсений. — На первом курсе познакомились. — Антон прикрывает глаза, чтобы не смотреть на дорогу, и сползает ниже по сиденью. — Пока у Макара был экзамен, я думал, что мы всей очередью его проклянем, — усмехается он. — У нас в кабинетах двери огромные были, тяжелые, сквозь них обычно вообще не слышно, что внутри происходит, а пока Макар там был, на смех приемной комиссии оглядывались даже те, кто просто шел мимо. Они так веселились, что невозможно было слушать, а я еще со своим драматичным куском прозы стоял как дурак, потому что думал, что в театре только так играют. Только трагедии, — улыбается Антон тихому смешку Арсения. — А у него вдруг все смеялись. — А что он читал в итоге? — Да там история, достойная Макара, — не сдерживает улыбки Антон. — Он же не готовился даже, просто выбрал самую замученную басню, которую можно было найти, потому что только ее не надо было учить, он ее со школы помнил. У преподавателей от этой басни, наверное, икота уже. — «Вороне где-то бог послал кусочек сыра…» — декламирует Арсений с выражением. — Она самая. — Арсений под клекот поворотника цокает языком. Антон смеется и продолжает рассказывать: — И естественно, слушали его со скукой. А было лето, очень жарко, окна открыты. Короче, в кабинет залетела ворона и села на кафедру. И Макар стал читать басню ей, а потом еще и придумывал что-то на ходу. Он говорит, что нес полную чушь, но уставших преподавателей очень его импровизация с птицей насмешила. — А ворона просто слушала, что ли? — Ну да, — улыбается Антон. — Сидела и смотрела все это время на него. Улетела, только когда он закончил. Макар до сих пор говорит, что это его мертвый дед увидел, что плохо получается, и прилетел помочь. Арсений смеется и притормаживает в узком переулке. — И вас взяли в одну мастерскую? — спрашивает он, не глуша мотор. — Да, как-то совпало, — отвечает Антон, отстегивая ремень, и обещает: — Я быстро. — Здесь не припарковаться, — говорит Арсений. — Я подожду за углом. Антон тянет на себя барную дверь, сразу же из влажной свежести вечера окунаясь в плотный воздух и густой шум. В баре от дыма кальянов пахнет вязко и сладко, диктор в выкрученном на полную громкость телевизоре ожесточенно комментирует футбольный матч, и толпящиеся у барной стойки фанаты яростно кричат на экран. Даже бармены отвернулись от кранов с пивом и посетителей и, подняв головы, следят за игрой. Антон проталкивается через людей у барной стойки и взглядом пробегается по макушкам. Макар стоит в его куртке в дальнем конце бара. Он опирается на угол бильярдного стола, освещенного только красным неоновым постером, и наблюдает за катающимися по зеленой обивке шарами. — Илья. — Антон толкает его в плечо, заставляя отвлечься от игры. — Антоха! Он выпускает стол, и Антон понимает, почему он так крепко за него держался. Макар пьян в стельку. — Это мой братуха, — сообщает Макар играющим в бильярд, и Антон по кепке узнает среди них Микки. — Братан! Макар наваливается на Антона всем весом, вынуждая пошатнуться, и ласково, но неуклюже треплет по голове. От него пахнет дешевым пивом. Антон, придерживая его, кладет куртку на край стола. — Телефон мой у тебя? — Все на месте, — важно кивает Макар и кидает мутный взгляд на заглушивших его слова болельщиков. — На месте все, — орет он так громко, что Антон морщится. — Для тебя сберег. Антон наблюдает, как он выпутывается из куртки: по очереди тянет то за один, то за другой рукав, а потом неловко трясет ими, как пятилетка на детской площадке. — Пиво будешь? — Макар берет пинту со стола, по пути проливая половину на себя и пол, и пытается впихнуть Антону стакан. — За театр твой хочешь выпьем, Шаст? За режиссера! За тебя выпьем, ты же актер. Ты же смог, с первого раза смог. Понравился этому твоему, — Макар насколько может манерно откидывает несуществующую челку со лба, и Антон понимает, что он говорит про Арсения, — и взяли тебя. Какое тебе теперь пиво, да? Антон не знает, кто сегодня играет, но матч, должно быть, важный, потому что и диктор, и люди в баре подбадривают игроков все громче, вынуждая Макара, который так и стоит с наполовину пролитой пинтой пива в руке, тоже повышать голос. Сейчас он на Антона почти кричит, для равновесия цепляясь за бильярдный стол. — Какое тебе пиво, — повторяет он, — у вас там, наверное, шампанское после каждой премьеры, под которое вы обсуждаете, как здорово вы показали всем остальным, где их место. В зрительном зале, да, Антох? — неуклюже подмигивает он. — Кто-то играет, а кто-то смотрит, как играют другие. И это все решает кто? Да просто какой-то мужик в шарфе. И так в каждом театре. — Погоди, — прерывает его Антон. — В каком каждом? — Думаешь, я только у вас был? — громко смеется Макар. — Да я знаю каждый спектакль в городе, потому что во все прочитал текст. В Большом драматическом ставят «Три сестры», сказали: «Слишком крупный, вы свернете нам все декорации», — тонким голоском передразнивает он. — В ТЮЗе — «Тома Сойера», в Театре комедии — Моэма. «Слишком высокий, чересчур басовит, слишком звучно говорите, слишком громко ходите по сцене». А что я сделаю со всеми этими «слишком»? — Он морщится и залпом допивает пиво, оставляя стакан на бильярдном столе, и на зеленом сукне растекается влажное пятно. — Поэтому к черту театр, Антох. Там же ни бабок, ничего. Правильно? — Я не знал, — тихо говорит Антон, рассыпаясь мыслями по всему бару и не понимая, что еще сказать. Пока он думал, что Макар и правда больше не хочет играть, что он нашел сначала Эда с его концертами, а потом новых рэперов и действительно занимается тем, к чему у него есть талант; пока у Антона не было времени по-настоящему к Макару прислушаться, отвлечься от своих репетиций и внимательным взглядом хотя бы раз на него посмотреть, — Макар, оказывается, про театр совсем не забыл. Вот только в театрах ему повторяли, что его слишком много. Как вообще его может быть много, думает Антон, рассматривая сбитую фигуру, раскрасневшееся от алкоголя и духоты лицо и при этом все еще по-студенчески смешливый, хоть за последнее время и потускневший взгляд. Если бы только Антон знал. Ведь тогда он мог бы поговорить с Пашей, который наверняка накоротке со многими режиссерами. Одно слово от Добровольского — и пробы Ильи смотрели бы внимательнее, и не было бы этого презрительного «слишком». Да вообще бы ничего не было: ни подозрительных рэперов, ни кофе по-ирландски в его кружке по утрам, ни дебошей в барах, ни таблеток, ни алкоголя. Не было бы этого бара, в котором Макар сейчас едва стоит на ногах и, Антон уверен, вместо бильярда видит лишь расплывающуюся картинку. — Что? — Макар морщится, пытаясь перекричать шум голосов. — Ничего из-за этих придурков не слышу. — Почему ты не сказал? — А зачем говорить? — кричит Макар. — Да и ты постоянно занят в своем театре, я не хотел… Футболисты, видимо, забивают решающий гол, потому что бар взрывается шумом, криком и аплодисментами и слова Макара тонут в радости их голосов. Он прерывается, не договаривает и смотрит поверх головы Антона. Антон, узнав этот взгляд, сразу же напрягается и быстро надевает куртку, чтобы освободить руки. В глазах Макара больше нет ни смеха, ни тусклого разочарования. Сейчас в них мутной пеленой видна только пьяная злость. В Воронеже он говорил, что старается много не пить, потому что в старшей школе, еще не умея контролировать алкоголь, слишком часто, перебрав, нарывался на драки. «И мне ничего, — говорил он, — я крупный, выносливый. Они об меня, как кегли, в сторону разлетаются. А вот друзьям прилетало». Антон убедился в этом только однажды, на первом курсе, когда вместо вовремя увернувшегося Макара под дых прилетело именно ему. Он все еще помнит, как долго потом перед ним извинялся Макар, который с тех пор действительно всегда умел вовремя остановиться и не доводить свой взгляд до того, который Антон видит прямо сейчас. Для пьяного человека Макар, вдруг наполнившийся решимости, передвигается достаточно быстро, Антон не успевает даже ухватить его за руку. Он видит только его затылок, который врывается в толпу болельщиков, и сквозь шум телевизора слышит громогласное, сказанное елейным тоном: — А нельзя ли потише? Антон действует на чистом адреналине. Кидается за Макаром, с силой тянет его из толпы болельщиков прочь, подталкивая в спину, и на обе стороны разбрасывает извинения: — Перебрал, все бывает, вы уж извините, — бормочет он заведенной толпе. — Мы уходим, продолжайте смотреть. Пока Антон не выталкивает его наружу, Макар все-таки успевает выкрикнуть едкое замечание про футбольных фанатов, на которое толпа у бара отзывается громкой бранью. На пустой улице тишина вдруг давит на уши, и Антон, невероятно разозлившись, толкает Макара в плечо. — Ты соображаешь вообще? — Макар от удара только морщится и, нащупав в кармане джинсов сигареты, трясущимися руками тащит одну из пачки. — По Воронежу соскучился? Антон забирает у него из рук зажигалку, из которой Илья никак не может извлечь искру, вытаскивает из-за его зубов сигарету, поворачивая фильтром внутрь, и дает прикурить. — На самом деле соскучился, — сипло говорит Макар. — Дома по-другому все было. Тебе вот здесь люди нравятся? — А что с ними не так? — Антон устало трет переносицу. От сладкого духа кальянов начала болеть голова. — Да они же ненастоящие какие-то. Особенно эти, театральные. Все отглаженные, чистенькие. — Макар сплевывает себе под ноги. — Даже лица у них как будто из-под утюга. Не понимаю, как ты с ними столько времени проводишь. — Еще много куда нужны актеры, — говорит Антон, но Макар поднимает ладонь. — Хватит с меня, — отвечает он. — На этот раз серьезно. Я понял намек, Шаст. Значит, мое дело в другом. На секунду на улице вновь становится шумно, и из бара выходят трое мужчин. — И в чем же? — насмешливо спрашивает самый высокий из них, с короткой стрижкой и шарфом футбольной команды на плечах. Он встает напротив Макара, пока двое других отжимают Антона к стене. Все, как обычно, происходит слишком быстро. Антон ничего не успевает сделать, как Макара коленом пинают в живот, а потом, когда он сгибается, с оттяжкой и явным наслаждением бьют в челюсть. Удар не выглядит очень сильным, но Илья, который и так едва стоял на ногах, валится на землю. — Мужики, — пытается Антон успокоить болельщиков. — Он заслужил, понимаю, но давайте…. Договорить он не успевает. Его подхватывают под руки, мешая двигаться, и расправившийся с Макаром тот же высокий болельщик вразвалку подходит к нему и размахнувшись бьет в скулу. Боль приходит не сразу — поначалу Антон чувствует только накатывающее раздражение. Он ногой отталкивает того, кто его ударил, вырывается из захвата и с силой впечатывает в стену одного из болельщиков, заламывая ему руку. Будь Макар в сознании и не пьян, они бы справились с ними в два счета, но один против троих Антон ничего сделать не может. Его оттягивают в сторону, перехватив поперек груди, и он тут же захлебывается воздухом от удара под дых. В глазах темнеет. Он чувствует, как подкашиваются ноги, и оседает на землю. Антон, если попросить, не сможет сосчитать, сколько раз в любых стычках его ударяли именно в солнечное сплетение. Уже в институте он сделал вывод, что все дело в росте. До лица дотянуться могут немногие, в кадык бить умеют не все, а на удары в пах даже в уличных драках между мужчинами действует негласный кодекс, поэтому всегда его бьют именно под дых, и он ненавидит это чувство больше всего на свете. От такого удара весь воздух моментально выбивает из легких, а новый вдох сделать не получается. В мозг перестает поступать кислород, отчего в глазах остаются только белые искры, а в теле нарастает иррациональная паника: диафрагма после удара не может сократиться, воздуха все еще не хватает и дыхание становится лихорадочным, очень поверхностным и какое-то время безуспешным. Антон приваливается к ступенькам бара, пытаясь расслабиться, и просто ждет, когда сможет сделать вдох, за шумом в ушах угадывая непонятные хлопки, раздробленные голоса и будто бы даже неразборчивую речь Макара, но ответить толком не может. Он запрокидывает голову, подставляя лицо мокрому снегу, думает только о том, что, если бы было холоднее, снег мог бы не таять так быстро, и просто ждет, когда снова получится сделать вдох.