Буря

— Я иду на шум, а там ты на кровати валяешься, и Арсений твой застыл посреди комнаты. — Никита стоит у плиты и ворочает на сковородке шкворчащий лук. — Он мне такой: «Никита?» Ну и я ему такой: «Здравствуйте». Я же вежливый. А сам на тебя глаза кошу, пытаясь определить, не мертвый ли ты вообще. Никита добавляет к луку морковь и заглядывает под крышку кастрюли. За его спиной Антон посмеивается в кружку с горячим чаем и принюхивается к жареному луку. Пахнет вкусно. — И потом что? — торопит он. — Я на тебя смотрю, а ты лицом в подушку лежишь, только щеку видно. Красню-ю-щую, — тянет Никита, помахивая деревянной лопаткой. — И я думаю, ну все. Вот и темная лошадка этот твой Арсений. Мало того, что зверски убил, так еще и жестокосердно принес труп, чтобы я посмотрел. Антон булькает чаем, обжигая губы. Никита к нему весело поворачивается, оставляя лук с морковкой жариться без присмотра. — Я у него шепотом спрашиваю: «Он вообще жив»? — А Арс что? — Арс твой, — фыркает Никита, — актер хренов. Он весь как-то поджался, даже глаза у него будто посерели, — Никита прижимает к груди лопатку, под смех Антона пытаясь передать вид Арсения, — и молча смотрит. Я думаю — ну все. Сейчас он и меня тоже, туда же. — Он проводит лопаткой по шее. — А потом он как ни в чем не бывало говорит: «Да просто заболел». Никита на Арсения показательно негодует, вымещая гнев на картошке, и Антон опять его поторапливает. — У него температура, говорит, — послушно пересказывает Никита, — неси градусник. А я что, людей с температурой не видел, что ли? Я подозрительный. Спрашиваю: «А почему это он выключился?» Он говорит: «Выпил что-то со снотворным эффектом». — Точно, — хлопает себя по лбу Антон. — Мне в аптеке таблетки дали, и я сразу две выпил не разбираясь. А она же мне еще говорила, чтобы только перед сном пил. Надо же, — удивляется он. — Как коня вырубает. — Ты вообще не соображал, — подтверждает Никита, деловито смахивая картошку в кипящий куриный бульон. — Правда не помнишь ничего? — Ничего конкретного. Помню, как кто-то вокруг ходил и что одеяло дали, но то, что это были вы с Арсом, вообще белый лист. — Арс твой, конечно, — Никита качает головой и, скинув в кастрюлю еще и лук с морковкой, ставит сковородку в раковину, — непререкаемый. Я по его поручениям бегал, как собачонка, так еще и рад был. Потом только, когда спать ложился, задумался, что это было вообще. — Похоже на Арсения, — улыбается Антон. — Его вообще все слушаются. — Еще бы, — бормочет Никита. — Как не слушаться, когда он стоит там в своем пальто весь такой высоченный, что особенно заметно, пока ты лежишь, кстати. Волосы откидывает, глазами сверкает и командует: одеяло, градусник, молоко. Тут, если честно, даже хочется слушаться. Никита уже сложил в кастрюлю все, что было нужно, и теперь крутится поблизости, так что улыбка Антона, которую не выходит спрятать в чашке чая, не остается незамеченной. — Вот и он на тебя как-то так смотрел, — сообщает Никита, садясь рядом и подпирая кулаками щеки. — То есть мне приказы и «уйди, не мешай», а тебе сказки на ухо шепотом. И ласково все так. Молоко это намешивал, ты бы видел. Кто бы еще стал с тобой так возиться. — Что там суп твой? — пытается отвлечь его Антон. — Варится, что ему будет. — Никита пожимает плечами. — Точно уверен, что не пойдешь? Вместо ответа Антон достает из-под толстовки градусник. Стабильные тридцать восемь, которые держатся уже пару дней. При такой температуре в голове уже далеко не тот туман, как был в самом начале, и мышцы ноют почти приятно, как после долгой тренировки, но двигаться все равно выходит только медленно и лениво. — Куда я пойду, — показывает он градусник. Никита подслеповато щурится и сочувственно кивает. — Будешь один в Новый год сидеть? Грустно же. — С супом, — поправляет Антон. — Ты так радуешься, будто никто тебе супы не варил, — закатывает глаза Никита. — Это мой единственный способ тебя поддержать. Бросаю ведь болеющего человека одного. В праздник! — Да что ты заладил, — отмахивается Антон. — Подумаешь, Новый год. Ладно бы еще дома, а тут, — он кивает на окно, за которым все так же, как и в последние дни, идет дождь, — ничего новогоднего. Никита пожимает плечами, возвращается к плите и, подув на ложку, пробует суп. — Кстати, — говорит Антон, наблюдая, как он обжигается и ойкает. — Я тут видел Эда, — начинает он издалека, внимательно следя за реакцией, но спина Никиты остается к его словам равнодушной. — Не так давно. И он… — Эд с Макаром не работает больше, — вставляет Никита. — Да, мы об этом и говорили, — кивает Антон. — Глаз ему подбил. — И я… Что? — Представляешь. — Никита накрывает кастрюлю крышкой, выключает газ и опять садится. — Илья в последнее время все принимает на свой счет. — Не знал, что это Макар его так. — Антон растерянно качает головой, но решает подумать об этом потом. — Я сейчас о другом. Мы поговорили, и Эд зашел к тебе. Я все ждал, что вы там опять начнете ругаться, а потом вспомнил, как ты приглашал меня в клуб… — Что? — перебивает Никита и встревоженно кладет руку ему на лоб. — Какой клуб, Шастун? — Я рассказывал тебе про Арса, а ты говорил: «Добро пожаловать в клуб». — Антон стряхивает его руку. — Мы курили еще. — Ах, это, — отвечает Никита неожиданно сдержанно. — Было такое. Не приглашал, а скорее приветствовал. Только ты меня тогда не очень-то слушал. — Дела поважнее были, — вздыхает Антон. — Но, получается, Эд? Никита молчит, с преувеличенным интересом соскабливает с лопатки прилипший лук и вообще выглядит почти виноватым. — Он хороший, — говорит он наконец, все еще рассматривая лопатку. — И да, я сам пребываю в непрекращающемся шоке. — Это же Эд нам летом рассказывал, что стихи пишут только те, у кого нет голоса, чтобы петь? — улыбается Антон. Никита морщится и вскидывает на него почти умоляющий взгляд. — И давно вы? — смягчается Антон. — Месяца полтора. Затем Никита, помимо пробелов позапрошлой ночи, восполняет и последние несколько месяцев. Как оказалось, Антон был поразительно невнимательным ко всему, что не касалось театра или Арсения. В начале ноября Никита начинает встречаться с Ваней. Они знакомятся на одной из камерных вечеринок, которые постоянно устраивает богемный кружок писателей, художников и музыкантов. В этот тесный кружок Никита влился еще в институте и, благодаря острым скулам, тонко очерченным глазам и врожденному выражению мечтательности в позе и на лице, очень быстро обрел в нем репутацию современного битника. Никита говорит, что именно скулы до сих пор и остаются причиной, по которой его продолжают приглашать на каждое мероприятие, даже несмотря на затихшую после института поэтическую карьеру, однако считает, что очарование в недосягаемости, и ходит на вечеринки нечасто — в основном для того, чтобы подпирать там одну из стен, томно очерчивать ободок винного бокала и находить новые влюбленности. Так находится и Ваня, который тем вечером исполнял роль приглашенного музыканта и, несмотря на то что глаза его на Никите были чаще, чем на нотах или клавишах пианино, играл талантливо и ни разу не сбился. Антон вспоминает, что Ваню видел только однажды: ранним ноябрьским утром они, так и не встретившись в квартире, оба неловко мялись на остановке. Антон запомнил, потому что на Ване был длинный, не по сезону легкий кожаный плащ кремового цвета, который показался ему на серой остановке слишком приметным. Ваню Никита называет воспитанным. Немного слишком витающим в облаках, но что еще можно взять с пианиста в аспирантуре. И вот, подбирается Никита к сути истории, в один из дней, как раз в то время, когда Антон пропадал в театре до глубокой ночи, готовясь к премьере, Никита с Ваней остались в квартире одни и решили не добираться до спальни. — И часто ты такое делаешь на общей кухне? — поднимает брови Антон. — Что, просто целуюсь? — усмехается Никита. — И не такое, бывает, делаю. Надо чаще дома бывать. Но в тот раз дальше поцелуев ничего не зашло, потому что на кухню влетел разъяренный Эд. Он устроил чистейшую истерику: брызгал слюной, кричал, перемешивая звуки в словах, и, пугая Ваню набухшей веной на лбу, грозно нависал над Никитой. В конце концов Эд вытолкал Ваню в коридор, вручил ему кроссовки — как потом выяснилось, первые попавшиеся и совсем не Ванины, — сверху заботливо накинул на его плечи плащ и выставил за дверь. Никита к настроениям Эда давно привык, и стоическому терпению и выдержке, с которыми тот слушал рассуждения Выграновского про поэтов и гомосексуализм, порой завидовал даже Антон. Поэтому, в отличие от Вани, Никиту не пугали ни татуировки, ни пульсирующая вена, ни дикий взгляд. — Окей, ты выгнал его, — скучающе сказал он, спокойным тоном подчеркивая нелепость случившегося. — Спать мне с тобой теперь предлагаешь? Никита ждал очередной вспышки. Злился и мстительно хотел одного: заставить Эда взбеситься еще сильнее. Может быть, даже сорвать голос и пропустить концерт. Никита не ждал, что Эд ему вдруг ответит: — Может, и предлагаю. Не ждал он и того, что его поцелуют. Долго, сразу крепко и глубоко. Никита никогда даже не думал о том, как целуется Эд, но, если бы думал, вряд ли бы представлял это так. Эд целовал увлеченно, будто наконец-то получив разрешение, так что Никита забыл и о Ване, который стоял за дверью с чужими кроссовками, и о том, что это же Эд, который больше года доставал его слишком резкими шутками, и даже о том, что, вообще-то, у него есть воспитание и гордость, а в богемном кружке точно не гладят по головке тех, кто так сразу отдается в первые поманившие руки. Все это не имело значения, потому что руки держали крепко, ничего не стеснялись, а сам Эд словно бы не сомневался ни секунды и делал все так, будто репетировал тысячу раз. Он затолкнул Никиту в спальню, опрокинул на кровать… И на этом Никита, обычно без смущения обсуждающий члены каждого из своих любовников вплоть до изгиба и каждой венки, трет и без того румяные щеки и скомканно заканчивает рассказ. — А потом ты пришел после своей премьеры, а мне, вот веришь, вообще было никак тебе не помочь. Я был в такой же тупой ситуации, — говорит Никита посмеиваясь и жалобно добавляет: — Шаст, я так на него запал, ты не представляешь. Это прямо пугает. Он же гопник! — моляще трясет он руками. — Татуировки еще эти. Я не всегда даже понимаю, что он говорит. Слова русские, а что значат — загадка. Но он вот со всеми вами один, а со мной вообще какой-то другой. Я толком и объяснить не могу, настолько меня размазало. Куда это вообще? — Сам не знаю, — хмыкает Антон. — Но что теперь сделаешь. Эд и Эд. Нормальный он. Просто не человек первого впечатления. Никита обреченно хмыкает, а затем уходит встречать Новый год с Эдом. В квартире вдруг становится очень тихо, только в стекло бьют мелкие капли дождя. Время близится к одиннадцати. Антон пробует суп, который у Никиты вышел отличный — наваристый, немного пересоленный, но от этого ставший даже вкуснее, — а потом заворачивается в одеяло и, за пару дней выспавшись, бездумно разглядывает потеки воды на окне. Постепенно дождь перестает стучать, оборачиваясь мелким, но в этот раз полностью настоящим снегом, начинает действовать выпитая таблетка, сбивая температуру, в одеяле становится очень жарко, время на телефоне, коротко моргнув, меняется с 23:59 на 00:00, и наступает первое января. Но Антон, крепко заснув, всего это уже не замечает.

⋘﹏﹏⋙

— Антон! — Оксана вбегает в гримерку и тянется его обнять. — Поправился наконец. Ты только пришел? Или новости уже слышал? Антон улыбается и обнимает ее в ответ. — Ничего не слышал, какие новости? — Паша состав собрал на «Мартина Идена». — Оксана радостно запрыгивает на стол. — Может, уже на этой неделе начнем репетировать. — Как собрал? Как раз сегодня должны прийти читать роль. Антон кидает взгляд на часы — половина первого. Макар действительно обещал прийти к обеду. — Да, может, ты путаешь, — машет рукой Оксана, все так же оживленно болтая и не замечая повисшего напряжения. — Помнишь, на Бурю ходил один парень, высокий такой. Не как ты, нормальный. — Тут комплиментов не оберешься, Шаст, — подает голос Дима, который все это время копался в шкафу с костюмами. — Скучал по нам? — Темненький еще. — Оксана не обращает на Диму никакого внимания и ищет блеск узнавания в глазах Антона. — Я же даже не играю в Буре, Оксана, — едва скрывая раздражение, отвечает Антон. — Конечно не помню. Что за парень? — Да это же он дарил мне цветы, — говорит она с таким видом, будто Антон пропустил самую важную новость в мире. — Три раза, одинаковые! А потом еще раз, на новогодней постановке. Но ты болел. Он меня у входа тогда дождался, и мы разговорились. Оказалось, он тоже актер, окончил в этом году. Только в Минске. — В прошлом уже, получается, — опять встревает Дима. — Ну в прошлом, — закатывает глаза Оксана. Антон нетерпеливо переминается с ноги на ногу и ждет, когда она наконец-то доберется до сути. — Он недавно переехал, а первая пьеса, которую посмотрел, была сразу наша Буря, — все еще радуется Оксана. — А потом и все остальные, что у нас есть, тоже посмотрел. Про тебя, Антон, сказал. — Что про меня? — Сказал, классные у вас актеры, особенно вот этот, высокий. — Он мог так и про Арсения сказать, — философски замечает Дима. — Про Антона он говорил, — отмахивается от него Оксана. — Так и что? — торопит ее Антон. — Ну, я ему сказала, что нам нужен актер в «Мартина Идена». Как раз Паша же не нашел никого. Предложила к нему подойти. Он сначала смущался, говорил, что не поэтому меня ждал. — У Оксаны розовеют щеки, но она бойко продолжает: — Но я его все равно уговорила. Вот в начале января Паша посмотрел, и он такой хороший, Антон! Даже Стас сказал. — А как Паша его взял, если я с ним не читал? Почти все сцены Бриссендена со мной. — Да он так справился, что ты и не нужен был. — А ничего, что на эту роль как раз сегодня уже пробуется актер? — нервно повторяет Антон. — Паша об этом не подумал? Что, если он будет лучше? Он сам будет твоего актера на улицу выставлять или поделится этой задачей с тобой? В сердце неприятно покалывает от злости, и Антон говорит все громче. Оксана смотрит на него снизу вверх испуганными глазами, в которых на самом краю радужки еще не успела расплескаться былая веселость. — Шаст, — Дима мягко, но уверенно сжимает его плечо, — я бы на твоем месте решил это все с Пашей, он как раз в зале сидит. При чем тут Оксана? Антон резко поводит рукой, смахивая его ладонь, и спешным шагом идет в зал. — Паша! — восклицает он, едва ступив на сцену, и зарывшийся в бумаги Добровольский вздрагивает, опасливо оглядываясь по сторонам. — Пожар? — спрашивает он в шутку, но в голосе все равно слышится тревога. Во всей его позе читается, что в пожар он не верит, но готов, если что, сорваться с места и бежать к выходу. — Ты взял кого-то на роль? Сегодня придет Илья. — Ах, это, — Добровольский закатывает глаза, — вот ведь девчонки. Просил же не болтать. Да не смотри ты так, — машет он рукой. — Все еще останется место для твоего Ильи, если справится. Но Максим отлично прочитал, не мог я его уже отпустить. — А зачем ты ему Бриссендена пообещал? — Ничего я не обещал, — тоже начинает злиться Добровольский. — Что было под рукой, то и дал прочитать. А то, что он отыграл лучше, чем все, кого я пока видел, ну уж извини, Шастун, — разводит Паша руками. — Театр — конкурентное место. Если твой Илья так же хорош, то ему это не помешает. В голове все еще гудит, но слова Добровольского начинают обретать смысл. Гневная дымка постепенно рассеивается, и Антону вдруг становится неловко перед Пашей и стыдно за резкость с Оксаной. Пытаясь сохранять невозмутимость, он садится в соседнем ряду. — Когда он придет? — миролюбиво спрашивает Паша. — К обеду. Добровольский кивает и возвращается к чтению. Через полчаса тихой работы — Паша читает старую книгу в пожелтевшей обложке и раз в несколько минут подчеркивает в ней строчки, а Антон, стащив из стопки его бумаг сценарий, перечитывает диалоги Мартина с Бриссенденом — по залу слышатся приглушенные ковром шаги. — Работаете? — шепчет Арсений. Паша, не отвлекаясь от книги, согласно бормочет, а Антон поднимает голову, чтобы поймать улыбающийся взгляд. Арсений садится рядом и продолжает шептать: — Не заразный, Шастун? — Не заразный, — шепчет в ответ Антон. — Ты почему так рано? — Паша позвал на пробы смотреть. Это у тебя «Мартин»? Он тянется к сценарию и шуршит листами, читая пометки. Антон смотрит совсем не в сценарий, застревая в опущенных ресницах и двухдневной щетине на щеках — Арсений всегда ее отпускает к их спектаклю, говорит, что так он расходует меньше грима, а на сцене сразу становится брутальным. В груди вдруг едва ощутимо саднит, будто кто-то мягко касается клавиш фортепиано, извлекая еще не звук, но уже и не тишину. Чувство кажется новым. Антон продолжает смотреть на зачитавшегося Арсения и внезапно понимает, что дело в нем. Антон скучал. При этой мысли он резко отворачивается и неловко ерошит волосы. Арсений, все еще сжимая сценарий, будто специально наклоняется ближе: — Смотри, что написал, — шепчет он еле слышно, так, что Антон за шумом в ушах едва разбирает слова, и показывает пальцем на одну из карандашных пометок. — Это он про тебя. Не гад ли? — В другом сценарии и про тебя что-нибудь написано, — отвечает Антон, перехватывая взгляд. — Про меня только хорошее пишут. — Попросить Арсения меньше выделываться и дать другим поиграть, — бормочет Антон, делая вид, что слюнявит карандаш, и оставляет пометку. — Напомнить Шастуну, чтобы не путал понятия «гениально играть» и «выделываться». — Укрепить стол железными пластинами на случай, если Арсений потяжелеет. — Научить Шастуна делать голос сексуальным, а не осипшим. — Ничего не осипшим, — толкает его в бок Антон. — Это сексуальная хрипотца. — Давай, скажи что-нибудь, — подначивает Арсений. — А что это у вас под рубашкой? — сипит Антон, пытаясь одновременно шептать и говорить низко. — Неужели ничего? А должен быть мой номер телефона. — Так, балаболки, — громогласно взывает Паша, пока Арсений, схватив Антона за запястье, трясется от беззвучного смеха, — вы сюда болтать мне под ухо пришли? Либо брысь, либо тишина. Арсений, состроив гримасу, уходит, а Антон дочитывает сценарий и нервно посматривает на часы — Макар опаздывает. Через полчаса, когда Паша ничего не говорит, но все чаще кидает на него выразительные взгляды, не выдержав, выходит на улицу покурить. Через две сигареты во двор спешно врывается Макар, забирает у него недокуренную сигарету и делает мощную затяжку. — Текст выучил? — спрашивает Антон, решив промолчать насчет опоздания. — Совсем за дурака меня не держи, — бормочет Илья, переводя дух, а потом придирчиво смотрит на Антона, пальцем касаясь куртки: — Слушай, дай кожанку. — Зачем? — Да я последний километр почти бежал. Мокрый весь, как-то нехорошо. А моя шуршит. — Он поднимает и опускает руки, показывая. Действительно шуршит. — Ты особо не волнуйся, — говорит Антон, пока они идут в зал. — Ты по типажу идеально подходишь. И по росту мне тоже, потому что все остальные могут смотреться низковато. — Даже этот твой? — Он в этом спектакле не играет. Макар рассеянно кивает и осматривает зрительный зал. Антон замечает, как тяжело он сглатывает при виде подсвеченной сцены, которую уже начали готовить к вечернему спектаклю: на ней стоит кухонный стол с тремя криволапыми стульями, справа — окно с подоконником и легким тюлем, позади стола — кухонный гарнитур. — Я буду читать с тобой, так что все как в мастерской, — говорит Антон. — Мы же Лермонтова с Шекспиром вытянули. И это вытянем. Макар опять кивает, одергивает чуть короткие рукава кожаной куртки и уверенным шагом идет по мягкому ковру к сцене. Антон идет за ним следом, по пути ловит ободряющий кивок Арсения и, не удержавшись, совсем как в институте, сцепляет за спиной указательный и средний пальцы, про себя, ни к кому конкретно не обращаясь, повторяя: «Хоть бы все получилось». Затем он поднимается за Макаром на сцену, и Добровольский говорит: — Ну, поехали.