Буря

You could let it all go

you could let it all go

It's called: freefall

It's called: freefall

Rainbow Kitten Surprise

Утро выдалось теплым. Вот только ночью прошел сильный дождь, и поэтому в воздухе все еще чувствуется густая влага, которая непросыхающей росой собралась в высокой траве и теперь на каждом шагу оседает на костюмных брюках. И почему кладбища всегда размещают в низинах, а вокруг высаживают густой лес? Из-за этого, какое жаркое ни стояло бы лето, свет здесь всегда рассеянный, зеленоватый, словно смотришь сквозь донышко стеклянной бутылки, а влажный, не успевающий просохнуть воздух скругляет любой звук, отчего всегда кажется, что на кладбище ты совсем один. А может, так делают как раз специально. Антон, опережая процессию, выходит к дороге и отряхивает налипшую на лакированные ботинки грязь. За воротами припаркован целый караван лоснящихся на солнце черных автомобилей. Антон козырьком прикладывает ладонь ко лбу и высматривает арендованную «тойоту», куда, наверное, и ушел Макар, который, не дождавшись конца похорон, снялся с места, будто его ужалили. Похороны организовали быстро, меньше чем за неделю. Оказалось, что у девушки были богатые родители, отсюда и выстроившиеся вдоль ограды дорогие машины и даже припаркованный в носу колонны лимузин вместо катафалка, хотя Антон раньше никогда не был на похоронах и поэтому не знает, что часть обычных традиций, а что следствие состоятельной семьи. Он так и не успел познакомиться с девушкой и, получается, совсем ее не знал, из-за чего среди скорбящих членов семьи и знакомых все утро чувствовал себя посторонним прохожим, который просто увязался за процессией. Девушку Антон не знал, но зато знает Макара, который целую неделю, пока он валялся в больнице, не приходил, не отвечал на звонки, и только Никита говорил, что тот вернулся домой, но так ни разу и не вышел из комнаты и не открыл дверь, когда к нему стучали, чтобы узнать, все ли в порядке. За пару дней до похорон Макар позвонил сам. Попросил арендовать машину и сесть за руль. Врач с большой неохотой выписал Антона только этим утром, строго наказав меньше двигаться, больше лежать и ни в коем случае не поднимать тяжестей. Несмотря на то что удар оказался неглубоким и задел лишь мягкие ткани, швы все еще давали о себе знать, и при каждом неаккуратном движении сквозь все тело простреливала резкая боль. Морщась от ноющей раны, Антон неловко забирается на заднее сиденье машины и закрывает за собой дверь. Макар не обращает на него никакого внимания. В потертом, тоже арендованном черном костюме, который явно на пару размеров ему мал, он сидит у окна и прижимается лбом к стеклу. Антону его нестерпимо жаль, но он не представляет, что нужно сказать. Что вообще говорят в таких случаях? Ты не виноват? — Ты не виноват, — тихо говорит Антон, но и на слова Макар никак не реагирует. Антон добавляет: — Ты сделал, что смог. — Если бы она не сказала, что хочет догнаться, — хрипло отзывается Илья. — И если бы этот мудак не… — Макар, — прерывает его Антон и твердо повторяет: — Ты не виноват. Знаешь, что сказал ее отец, когда ты ушел? — Макар никак не показывает, что хочет знать, но Антон все равно говорит: — В этот раз не выкарабкалась, он сказал. — И что это значит? — Это значит, что такое с ней уже было. И то, что она принимала… Это было только вопросом времени. Макар наконец-то поворачивается. Антон, сначала заметив мокрые дорожки слез на щеках, видит, что его бьет крупная дрожь. — Эй, эй. — Он хватает его за руку, пытаясь успокоить. — Порядок? Илья тяжело наваливается на плечо, пока его спина подрагивает от глухих всхлипов. Он неразборчиво и быстро что-то бормочет, носом уткнувшись в тут же насквозь промокший воротничок рубашки, но Антон, не понимая ни слова, просто поглаживает его по плечам и терпеливо ждет, когда ему немного полегчает. В конце концов слова редеют, постепенно становясь только одним. — Страшно, — повторяет Макар снова и снова. Антон всматривается в его мокрое лицо с припухшими веками и липкими дорожками слез на щеках. — Ты же не принимал то же, что и она? — спрашивает он и боится услышать ответ. Макар молчит, а потом — из-за тесного салона неповоротливо — стаскивает пиджак и закатывает рукав рубашки. Сердце медленно проседает ниже и ниже, пока Антон, едва касаясь, ведет пальцами по вспухшим венам на его левой руке, задерживаясь у синяков и болячек на сгибе локтя. — Давно? Это из-за нее? — С весны, — шмыгает носом Макар. — С ней. Но не из-за нее. Черт знает из-за чего. Он одергивает рукав и обнимает себя руками, будто пытается унять дрожь. — Я решил бросить, — говорит он глухо. — Сразу после того, как Кира… — На имени его опять пробивает озноб, и он нервно сглатывает. — Неделю было терпимо, я вообще не мог ни о чем думать даже. Только о ней. А сейчас, прямо когда на нее смотрел, закрытую уже, как ударило. Если бы тебя здесь не было, я бы уже пешком шел к Микки, чтобы купить. У Антона перед глазами все еще стоят желто-синие синяки и красные ранки, и он чувствует, как к горлу вместе с испугом подбирается и неприятная тошнота. — Ты хочешь, чтобы я помог? — спрашивает Антон осторожно. — А ты сможешь? — Макар поднимает на него большие растерянные глаза, будто не понимает, как они оба докатились до такого разговора. — Я не представляю, как выбраться, Антох. — Смогу, — уверенно говорит Антон. — Если ты хочешь — смогу. Не смогу, если придется тебя заставлять. — Хочу, Шаст. — Макар стучит зубами на каждом слове и хватается за спинку пассажирского сиденья. — Но не здесь, — машет он головой за окно. — Я в этом уродском городе знаю каждую подворотню, где продают. Меня здесь не поправит. — В Москве? — спрашивает Антон, на что Макар тут же мотает головой. — Я домой хочу, Шаст. — Он жмурится, морщится и плотно сжимает губы, будто сдерживая приступ тошноты. — В Воронеж. К маме. Антон кивает. Потом, понимая, что с закрытыми глазами Илья его не видит, говорит вслух: — Хорошо. — Прямо сейчас? — едва слышно спрашивает Макар. — Прямо сейчас. Он благодарно кивает и немного расслабляется. Антон, неловко согнувшись из-за ноющих швов, пересаживается на водительское сиденье и заводит машину.

⋘﹏﹏⋙

Утро только успело начаться. Город уже проснулся, но словно бы еще не стряхнул с себя сон: машины по дорогам двигаются лениво и медленно, прохожие нерешительно замирают на переходах, рассматривая дома вокруг, и даже светофоры отсчитывают время неторопливо и заспанно. В театральном дворе пусто. Антон присаживается на корточки у фонтана и, оперевшись о бортик, тянется рукой к каменной собачке. — Мы же его поправим? — спрашивает он и треплет пса по загривку, пальцами обводя шершавые каменные уши. — Еще ведь не поздно? Пес смотрит только на девушку, никак не отвечая на ласку. По хрустящей насыпи из мелких камешков слышатся приглушенные журчанием воды шаги. — Ты почему здесь? — спрашивает знакомый голос, несмотря на раннее утро уже хрусткий и бодрый. — Тебе же еще неделю лежать в больнице. Антон отвлекается от собачки и снизу вверх щурится на Арсения. День и правда выдался солнечным. — Выписали по договоренности, — отвечает он, а потом кивает в сторону припаркованной машины, в окне которой виднеется гороподобный силуэт Макара. — Есть проблема, Арс. — Вижу проблему. Почему в костюме? — Сбежим и поженимся? — шутит Антон, припадая на одно колено. — А Илья нам нужен в качестве священника? — прищуривается Арсений, никак не реагируя на шутку. — Как бы ему самому не понадобился священник, — вздыхает Антон. Он встает, невольно морщась от опять прошившей живот боли, и говорит уже серьезно: — У него ломка. — И он не хочет ехать в клинику? — предполагает Арсений. — Хочет, — качает головой Антон. — Но не здесь. Мне нужно отвезти его домой. — В Воронеж? — Да. Я позвонил в клинику с твоей визитки, они согласны его принять. Завтра утром. То есть ехать нужно уже сейчас. — Чья машина? — задумчиво кивает Арсений в сторону черной «тойоты». — Арендованная. На пару часов, ее нужно отдать обратно. Я, в общем-то, поэтому и пришел, — виновато улыбается Антон. — Можешь одолжить свою? Арсений смотрит на него долгим нечитаемым взглядом, а потом указывает на живот: — Больше тысячи километров. Тебе еще неделю нужно было лежать и не вставать. Как ты их проедешь? — Проеду, — отмахивается Антон. — Уже не болит почти. Не такая и глубокая там была рана. Так, порез. Арсений недоверчиво поджимает губы, а потом, ничего не говоря и только нежно хрустя гравием, разворачивается и скрывается за дверями театра. Антон с трудом присаживается на скамейку. Живот болит с каждой минутой все сильнее. Он с тревогой отворачивает борт пиджака, боясь увидеть растекшееся на белой рубашке красное пятно, но ткань, к счастью, так и остается белой. Он выдыхает и закуривает, не сводя глаз с всклокоченной макушки Макара. Арсения нет долго. Он возвращается почти через полчаса и показывает ключи от машины. — Прости, — говорит он. — Паша задержал. Антон как может старается не измениться в лице, когда встает, но губы все равно предательски кривятся от боли, что, конечно же, не ускользает от внимательного взгляда. Но говорит Арсений только: — Эту нужно вернуть в салон? — Здесь оставлю, — досадуя на ставший на полтона ниже голос, отвечает Антон. — Они сами ее заберут. Он отпирает дверь и помогает Макару выбраться. Выглядит Илья неважно: лоб и переносица влажные от пота, глаза заплывшие и покрасневшие, а цвет лица землянисто-зеленый, как подернутая ряской вода в стоячем озере. Арсений протягивает Макару платок, который тот тут же прижимает к губам, а затем закидывает его руку себе на плечо, попутно шикая на Антона, который пытается подхватить Илью с другой стороны. — Шастун, уйди, — просит Арсений, когда они доходят до припаркованной в соседнем дворе машины, и Антон пытается помочь Макару забраться на заднее сиденье. — Порядок, Илья? Макар в ответ невразумительно мычит. Арсений принимает это за подтверждение и захлопывает за ним дверь. Деловито и стремительно он огибает машину и отточенным движением запрыгивает на водительское сиденье. Антон успевает только моргнуть, а Арсений уже пристегнут, и двигатель под капотом низким рокотом тепло урчит. Стекло рядом с пассажирским сиденьем опускается. — Ну и чего ты ждешь? — Арс, я имел в виду, что отвезу его сам, — пытается решить наверняка возникшее недопонимание Антон. — Сомневаюсь в твоем успехе. — Арсений закатывает глаза, а потом улыбается: — Садись уже. Мне как раз страшно хотелось прокатиться. На заднем сиденье учащенно дышит Макар — спорить нет ни смысла, ни времени. Антон как можно осторожнее, чтобы не передавить швы, садится и пристегивает ремень. — А спектакли? — спрашивает он. — Все уже обсудили с Пашкой. Ты же должен был еще неделю провести в больнице, — рассеянно напоминает Арсений, отвлекаясь на навигатор. — А из моих спектаклей одна Буря и репетиции. Все переживут отмену. Он кладет руку на подголовник пассажирского сиденья, оборачивается и сдает назад, выезжая со двора на пустую улицу. Антон впервые за день чувствует, как нервное напряжение, железными тисками сжимавшее грудь, понемногу утихает, оставляя после себя только тупую и тянущую, уже привычную боль на незатянувшихся швах. Он закрывает глаза и почти сразу проваливается в неспокойный сон.

⋘﹏﹏⋙

Они едут весь день, постепенно с севера продвигаясь на юг, из-за чего ночь наступает намного быстрее. С каждым часом дороги Макар на заднем сиденье чувствует себя все хуже, и ближе к середине пути Арсений вынужден останавливаться чуть ли не каждые полчаса. Он съезжает на обочину, глушит двигатель и ждет, пока Илью, неповоротливо выбравшегося из машины, мучительно протошнит, потом дает ему время трясущейся рукой покурить и молча — до следующей остановки — едет дальше. Антон всю дорогу удивляется ангельскому терпению обычно порывистого и вспыльчивого Арсения, который с такими ненадежными пассажирами — один то и дело норовит испачкать салон рвотой, второй из-за одного неловкого движения может залить его кровью — выглядит совершенно невозмутимым. Он ведет машину легко, не слишком торопясь, и иногда поводит носом по ветру из приоткрытого окна, едва заметно самому себе улыбаясь. Ближе к ночи Макар, кое-как умостившись на задних сиденьях, под тихую волну на радио наконец-то затихает, засыпая. Арсений сворачивает на заправку, а затем паркуется в стороне и ловит Антона под неоновым светом постера с газировкой. — Шаст, хотел сказать тебе. — Он сжимает его предплечье. Прикосновение твердое и спокойное. — Все будет в порядке. Я видел похожее. Если человек хочет справиться, у него всегда получается. И у Ильи получится. Он уже справляется. — Спасибо, — говорит Антон и вдруг чувствует огромное облегчение, потому что слово жглось на языке с самого утра. Арсений отмахивается, но Антон качает головой: — Нет, я серьезно, Арс. Я без тебя бы и правда его не довез. Ты… Спасибо. В ответ ему смешливо улыбаются и пару раз быстро моргают, принимая благодарность. На заправке, кроме зевающей девушки за кассой, никого нет. Она с любопытством смотрит на все еще одетого в костюм Антона, который покупает два кофе и несколько сэндвичей. Антон ловит свое отражение в выпуклом зеркале над кассой и усмехается: действительно, в своем строгом костюме на богом забытой заправке выглядит он совершенно не к месту. — Ты молодец, — говорит Арсений, пластиковой ложечкой мешая свой черный кофе. — Правильно сделал, что решил увезти его. — Как так вышло вообще, Арс? — Антон откусывает пресный сэндвич и пережевывает влажный хлеб, почти не чувствуя вкус. — Мы же все время были в одной квартире, совсем рядом. И я ничего не замечал. Как можно жить рядом с человеком и не увидеть? — Дело случая, — пожимает плечами Арсений. — Ты не замечал, потому что не знал, что так бывает. Кому-то город не поддается, а подчиняет себе, — добавляет он через паузу. — Заставляет жить по своим правилам. Ты в свое время зашел в правильный двор, а Илья промахнулся. Антон водит пальцем по липкому пластиковому столу, рассматривая Арсения, который, не морщась, пьет водянистый заправочный кофе. — Из такого правда выбираются? — спрашивает он с надеждой. — Правда, — отвечает Арсений уверенно, а потом отставляет стакан в сторону и сжимает чертящую круги руку Антона. — Не буду врать, что выбираются просто. Но выбираются. Из-за стойки на них внимательно смотрит внезапно проснувшаяся девушка, Антон чувствует на спине ее взгляд. Он слабо улыбается Арсению, сжимая его руку в ответ, и без аппетита опять кусает свой сэндвич. В Воронеж они приезжают ближе к шести утра. Арсений сразу же подвозит их к клинике и помогает выбраться из машины Макару, который проснулся пару часов назад и с тех пор так и не смог унять дрожь, из-за которой его зубы, постукивая друг о друга, до сих пор издают клекочущий звук. Санитары уже встречают их у входа. Они с легкостью подхватывают огромного Илью под руки и отводят в палату, а Антон еще около часа заполняет все бумаги, узнает расписание, договаривается, что завтра же придет навестить, а затем наконец-то выходит на улицу. Небо в родном городе кажется высоким и непередаваемо синим. Как самая глубокая точка в море. Летнее солнце уже успело подняться и теперь подсвечивает макушки далеких деревьев, крыши спящего вдали города и немного уставшие глаза Арсения, который прислонился спиной к машине, припаркованной у обочины. После почти семнадцати часов за рулем Арсений в слегка помятой рубашке, с запутавшимися от ветра из приоткрытого окна волосами и в непривычном для него городе кажется красивее, чем в свете софитов, с ярким гримом и с совершенно любым взглядом. Макар наконец-то в безопасности. Больше от Антона вообще ничего не зависит, и утомленное сердце наконец-то встряхивается, оживает, а при виде очерченного утренним солнцем Арсения еще и привычно ускоренно бьется. — Вот видишь, — улыбается Арсений, когда он подходит ближе и останавливается напротив. На эту улыбку сердце отзывается еще одним тягучим и длинным ударом. — Все сделали. Теперь просто дай ему время. — Ты же так и не поехал в Париж, — вспоминает Антон. — Прости. — Получил бы я там столько впечатлений, сколько за час случается с тобой, — шутливо фыркает Арсений. — В ту ночь, — говорит Антон, в оттаявшее от волнения сердце которого толчками возвращаются воспоминания, — до того, как все произошло. Ты позвонил. Что ты хотел сказать? — Да это уже неважно, Шастун. — Очень важно. Антон подходит ближе и, даже не пытаясь проверить, есть ли кто-то рядом и могут ли их увидеть, обнимает его и вглядывается прямо в глаза. — Я сам не знал, что хотел сказать, — отвечает наконец Арсений. — Послушал твое сообщение, и просто ужасно захотелось поговорить. А что сказать, решил бы уже на месте. — Не хочешь сейчас решить? — предлагает Антон, наклоняясь и касаясь губами его губ. Арсений быстро облизывается, кончиком языка задевая губу Антона, и это движение работает по примеру спускового крючка: Антон тут же его целует. Закулисно, привычно, очень тепло. Арсений будто не замечает сухих от долгой поездки губ: осторожно тянется, стараясь не прижиматься всем телом, чтобы не причинить боль, пальцами впивается в плечи, рот открывает шире, из-за чего наружу вырывается случайный стон. За пару секунд у Антона перед глазами тут же успевает пронестись все, что должно случиться дальше. Вот Арсений в его воронежской квартире, в заставленном обувью коридоре, смотрится северной птицей, случайно залетевшей на юг. Вот Арсений в его детской комнате, на привычно узкой кровати, пальцами-паутинками невесомо пробегается по повязке, а потом опрокидывает Антона на спину и забирается сверху. Вот Арсений, уже раздетый, руками упирается ему в грудь и насаживается плотнее, до упора, так тесно и глубоко, что Антон задушенно стонет, бедрами выгибаясь наружу, и Арсений стонет в ответ чистым, промытым ключевой водой голосом. Вот Арсений двигается быстрее, мешая Антону взять все в свои руки. Он опускается ниже, запрокидывает голову, подставляя шею под губы и тем самым давая понять что вот-вот-вот, сейчас. Вот Антон в кулаке крепко сжимает его член, пальцами обводя каждую венку, а губами впивается в то самое ранимое местечко за ухом — а вот Арсений уже кончает, с ним внутри и на нем, в руках бьется свежепойманной речной рыбой и в самое ухо низко и несдержанно повторяет короткое «да», сливающееся в один общий звук, только им и доводя Антона до разрядки. Вот они вместе, утомленные бессонной ночью и долгой поездкой, засыпают этим горячечным и неспокойным сном, который знаком только тем, кто летом ложился в постель в семь утра. Такой сон, когда в окно светит яркое солнце, а ты на ближайшие восемь часов убеждаешь себя, что наступила ночь, всегда кажется обманом температурного разума. Антон почти чувствует, как прижимает его — влажного после секса, липкого, теплого, пахнущего мускусом и усталостью, — и впервые за всю неделю засыпает по-настоящему крепко. Вот уже ближе к вечеру Арсений на кухне впечатляет его маму, поставленным голосом рассуждая о чем угодно, что они могли бы с ней обсуждать: чай, поездка обратно, погода или спектакли. Вот Арсений в городе оглядывается по сторонам, вместе с Антоном смотрит на любимые, исхоженные вдоль и поперек улицы, и хвалит или честит местный кофе. Все это, успев перед закрытыми глазами разгореться и расцвести, заставляет Антона почти разорвать поцелуй, чтобы скорее исполнить, но вот настоящий Арсений опережает его и отстраняется первым, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Когда я нашел тебя в той квартире, со мной был Руслан, — говорит он вдруг. Антон ждет, что он скажет дальше. Арсений смотрит ему прямо в глаза и продолжает: — Он вызвал полицию, за скорой поехал в больницу и дождался со мной результатов операции. Визитку, — Арсений кивает на клинику за спиной Антона, — тоже дал он. — Ты ему рассказал? — тут же спрашивает Антон. — Он сам все понял, — мягко говорит Арсений. — А потом мы об этом поговорили. Антон прищуривается, пытаясь в его лице найти подсказку, понять, к чему он ведет, но Арсений смотрит нечитаемо. — Получилось договориться? — Да, — просто отвечает Арсений. — Значит, ты все-таки… — начинает Антон, но Арсений качает головой. — Позавчера Руслан переехал в Москву, — говорит он все с тем же нечитаемым выражением. — А я понял, что изначально выбирал неправильно. — Это как? — Это между одним и вторым, — легко улыбается он. — Забывая, что всегда есть еще одна сторона. И еще один выбор. — Ни то ни другое? — догадывается вдруг Антон, и Арсений его догадке опять улыбается и молчит. Они стоят по-прежнему близко, но Арсений в воронежской комнате вдруг бледнеет, сминается и перестает казаться настоящим, становясь просто карандашным наброском. — Я хотел предложить тебе сейчас остаться, — говорит Антон. — Хотя бы на ночь. Арсений качает головой. — У тебя вся неделя свободная. Навести родителей. А я поеду. — Ты всю ночь был за рулем, — напоминает Антон. — Я просто предлагаю тебе поспать. Можешь уехать вечером. Поддавшись порыву, он прижимает Арсения ближе, замечая, как от плотного прикосновения тот жмурится. Арсений не пытается отстраниться, но вскидывает глаза и легко поводит плечами, будто говорит, что проедет туда и обратно еще дважды, не устав. В этом Антон даже не сомневается. До дома они доезжают молча. Арсений останавливается во дворе и в очередной раз отказывается хотя бы подняться. — Расскажешь, почему ты так сделал? — спрашивает Антон, отстегивая ремень, но не спеша выходить. — Послушался твоего совета, Шастун. — Арсений поправляет зеркало заднего вида и на Антона намеренно не смотрит. — Подбросил монетку, а она упала ребром. Поэтому — свободное падение. — Он оставляет в покое зеркало, крепче сжимает руль, а затем поворачивается к Антону: — Для всех троих. Он смотрит без сожаления, взглядом будто бы говоря: «Так лучше», и Антон с ним решительно не согласен, но отчего-то — возможно, потому, что Арсений, даже несмотря на усталость, выглядит вдруг почти счастливым — не может с ним спорить. — Ты же не передумаешь? — прищуривается Антон. — Ты же упрямый, — тянет он, не пряча улыбки. — Представь, — Арсений взмахивает рукой, обхватывая весь двор, — ты один, в большом городе, летом. Играешь свои пьески в театре, а потом приходишь домой и никому не врешь. — Он прикрывает глаза и даже немного жмурится, будто одна мысль об этом кажется ему пределом желаний. — От тебя вдруг никто ничего не ждет и не обжигается, когда у тебя не получается это вовремя дать. Свободное падение, — повторяет он, будто распробовав словосочетание и на вкус оно как молоко с медом. — И никаких отягчающих обстоятельств. Ни для кого. Он смотрит прямо перед собой, крепко сжимая руль и вглядываясь в воронежский двор так, будто бы перед ним уже развернулась долгая дорога до дома, и у Антона не получается ни разозлиться, ни даже расстроиться. Он вспоминает, как долго считал, что все, что в Арсении есть, — это только неискренность актерства и напускная глубина взглядов, за которыми не кроется ничего, кроме жажды признания. Антон и сам не заметил, как Арсений успел его в этом разубедить, неожиданно оказавшись живым и подвижным — лучом света, пойманным в карманное зеркальце. Пытаясь казаться гранитом и минералом, Арсений баррикадой своего актерства всего лишь отгораживает окружающих от того, что внутри бывает трогательно нерешительным и ломким. Никакого равнодушия, стали и камня. Он все еще напоминает Антону о театре — пылинки в свете софитов, переплетение коридоров, деревянный скрип стола, с которыми тот отвечает на каждый прыжок, — но Арсений уже давно не только театр. Кажется, он вышел за его пределы в тот день, когда с крыльца, не проверяя, что у него за спиной, делал шаг назад прямо под проливной дождь; или еще раньше, когда сидел напротив в накуренном баре и в желтом свете пьяно и хитро в первый раз по-настоящему улыбался; а может быть, и тогда, когда вот так же обеими руками сжимал руль, смотрел на дорогу и вел машину по неосвещенному пригороду. Арсений из актера на сцене вдруг сбылся всем театром и городом, неуловимо заполнил собой каждый день, и уже давно — а может, и никогда — не играл никакую роль, кроме той, которой наделил его сам Антон. Арсений просит представить, что он один в большом городе, и Антону совсем не хочется ничего представлять, но он все равно видит и город, и жар июля, и силу ветра с реки. Видит квартиру с распахнутыми окнами, в которой остались те книги и чашки, которые принадлежат Арсению, и полки в шкафу в этой квартире тоже заняты только его вещами. В ванной всего одна зубная щетка и столько же полотенец, а в углу спальни бросается в глаза яркий прямоугольник паркета, на котором так долго стояло пианино, пряча его от солнца. Он видит Арсения на сцене, в каждом спектакле по-прежнему разного, и видит его за сценой — не отягощенного никаким выбором. И самое главное — Арсений в этом видении выглядит отдохнувшим. Впервые ничьим, а от этого счастливым. Свободным. Поэтому Антон его все-таки отпускает. Выходит из машины, замечает, как во дворе становится пусто и тихо, привычными выученными ступенями поднимается домой и утешает себя одной мыслью — после любого падения, даже того, что свободное и прямиком в кроличью нору, нужно куда-нибудь приземляться. Антон готов подождать. Выстелить дно лапником, можжевельником и еловыми ветками, чтобы смягчить удар, и набраться терпения. После бессонной ночи мысли в голове путаные и обрывистые. Синюшные вены на руках Макара перемешиваются с влажной землей кладбища, налипшей на ботинки; переливающееся солнце блестит в воде фонтана и неожиданно подсвечивает руки на руле; а тяжелый, едва заметный звук, с которым открывают кулисы, превращается в далекий шум моря, что с каждым актом в Буре нарастает и становится громче. — Исполни это, мой крылатый друг, и ты свободен. Возвратись к стихиям, — бормочет Антон, перед тем как заснуть. Это последние слова, которые Ариэль слышит от Просперо. Потом Просперо говорит: «Прощай», но Ариэль ничего на это не отвечает, уже исчезнув. Вот он есть: стоит перед зрителями в своей развевающейся на ветру белой рубашке, и вот его уже нет. Никто никогда не успевает заметить его исчезновение, потому что Добровольский со Стасом так ловко выставили свет, так технично подстроили музыку, а сам Арсений так бесшумно научился ходить по отзывчивой на шаг любого другого актера сцене, что в эту самую секунду можно поверить, будто он и правда в сговоре с ветром. Антон часто гадал, почему Ариэль исчезает так поспешно и незаметно, ведь его в любом случае отпустили и уже не смогут заставить вернуться, если он сам этого не захочет. Он засыпает до того, как успевает поймать мысль за хвост, и уже больше во сне неожиданно догадывается: этот воздушный, не по своей воле заземленный дух всю пьесу так сильно рвется к свободе, что, наконец-то получив ее, торопится сбежать быстрее, чем Просперо поймет, что одной лишь просьбой смог бы заставить его остаться.