Буря

— Дай ему время. Никита устроился на излюбленном подоконнике с сигаретой в руке и щелкает зажигалкой. — Да сколько у него времени уже было, — качает головой Антон, загибая пальцы: — Июнь, июль, август, сентябрь. Это же классический способ отвадить назойливого поклонника: мне нужно побыть одному, сконцентрироваться на театре. — Сентябрь только начался. — Никита, прикусив сигарету, отгибает один палец Антона вверх. — Меня-то не дури, — говорит он и в сердцах обращается к зажигалке: — Да чертова хрень! — Не работает она. — Эд забирает зажигалку и выкидывает в окно. Затем с невозмутимым видом прикуривает его сигарету от своей и вставляет обратно в зубы. Антон со смехом наблюдает, как в Никите тут же вскипает праведное возмущение, хотя все они уже давно привыкли к таким вот выходкам Эда. — Вдруг там кто-то шел! — пышет гневом Никита, по пояс высовываясь наружу. — На зажигалке же столько отпечатков. Эд лениво, одной рукой, тянет его на себя подальше от открытого окна. — Арсений твой, — выдыхает он дым, не обращая внимания на Никиту, — как взбесился, так и перебесится. Прибежит быстрой ланью, слово даю. Слишком много его тут было, чтобы не прибежал. — И я говорю, — встревает Никита, тут же забыв о возможном трупе у козырька. — Это у тебя, Антон, ни рожки, ни ножки, а у нас глазки на макушке, ушки на… Короче, видели мы все. Просто дай ему время. — Ушки на брюшке, — хрипло смеется Эд, и Никита благосклонно хлопает его по щеке, как без запинок прочитавшего стишок детсадовца. — Я только вот не пойму. Что вы все в нем нашли? — Все — это кто? — уточняет Антон. — Это мы-то нашли? — перебивает Никита. — Да ты сам поплыл, Выграновский. Кто его по утрам мучил вопросами, а потом приходил весь такой, — Никита делано кривляется, сипло и очень похоже пародируя Эда: — «С Арсом болтали». — Ну любопытный он фрукт, что я сделаю, — как ни в чем не бывало отвечает Эд. — Но что Шастун по нему столько сохнет, все равно не понимаю. Слишком актеристый. — Сегодня передумаешь, — обещает Никита и решительно выпутывается из его рук. — Ну что, посидели на дорожку? В коридоре Антон присаживается, чтобы завязать шнурки, и заглядывает в свою уже бывшую комнату, где, кроме двух пустых кроватей со сложенными одеялами и непривычной чистоты, ничто не выдает отсутствие жильцов. За год ни у него, ни у Макара так и не успело накопиться много вещей. — А вот она тебе прямо нужна, да? Уже на улице Эд придирчиво рассматривает старинную лампу на кованой ножке с бархатным абажуром. — Это подарок! — встревает Никита, прежде чем Антон успевает ответить. — Пригодится, — кивает Антон. — У меня, кроме кровати и стола, ничего пока нет. Лампу разбирают на части и с трудом заталкивают в такси. Уже в середине пути Никита перегибается через кованую ножку, которая делит салон пополам, и шепотом спрашивает: — Как там Илья? — Порядок, — отвечает Антон. — Его же взяли в наш воронежский ТЮЗ. Теперь вот утвердили в первый спектакль. Вчера с ним говорил. Никита успокоенно выдыхает, и Антон с ним молча соглашается. Потребность знать, что у Макара все хорошо, уже давно стала негласной необходимостью каждого дня. Никита затихает и отворачивается к окну, где проносятся сливающиеся в одно целое желто-оранжевые дома, которые изредка разделяются, чтобы прерваться рекой, а затем продолжаются вновь. Как так получается, что город сам решает, кого принимать, думает Антон, разглядывая смешивающиеся друг с другом фасады. Кажется, что город признал его своим сразу же, уже на выходе из вокзала раскинул для объятий влажные после прошедшего дождя руки. Он тут же дал ему друзей, театр и главную роль; не стеснялся при нем цвести и журчать фонтанами; подкупал вовремя подворачивающимися под ноги пешеходными переходами; показывал обходные пути, оставляя кованые решетки в арках всегда открытыми, и умело прятал за запертыми дверьми свою отсыревшую и обшарпанную изнанку. Город для Антона сразу же стал его собственным, уже возделанным садом. В каждом светофоре, стоило только подойти к переходу, тут же зажигал зеленый свет; сначала дожидался, пока Антон окажется под козырьком театра или подъезда, и только потом разражался дождем; каждым ветреным днем торопил нужный троллейбус. Казалось, город настолько в Антона влюбился, что пытался удержать любыми способами и в конце концов дал ему даже Арсения, лишь бы Антону никогда не захотелось уехать. В разыгравшийся шторм став ему причалом и бухтой, Макара город все-таки оттолкнул, чуть было не оставив в вечном забвении на той своей непарадной стороне, которую другим позволял ухватить лишь углом взгляда. За окном такси мелькают выученные улицы, придавленные грузным небом, но Антон смотрит на крыши — на то, как их матовая от тусклого дня сталь сливается с пасмурным небом, — и понимает, что теперь, что бы уже ни произошло, и правда никогда не сможет уехать. Город своего добился. Приняв — оставил себе. В квартиру они забегают в спешке. Эд пристраивает лампу в спальне, Никита любопытной кошкой шустро проскальзывает по двум комнатам, сует нос в шкафы, вертится у зеркала в ванной и, как и всегда, оседает на кухне. — У тебя же ничего тут нет, — сетует он, щелкая стащенной у Эда зажигалкой. — Пепельница? Антон протягивает ему чашку и тоже садится курить. — Мне нравится, что ничего нет. Не хочу громоздить все подряд. — Арс знает, что ты переехал? — Арсу какое дело до того, что я переехал? — утомленно спрашивает Антон. — Мы видимся только на сцене. — Дай ему время, — повторяет Никита. — Почему вы оба так уверены, что оно ему нужно, чтобы прийти ко мне, а не к своему Руслану? — начинает злиться Антон. — «Если я останусь сейчас, то уже вряд ли когда-то уйду, — вдруг говорит незаметно появившийся на кухне Эд. — Зачем тебе еще один сосед?» Никита качает головой, закатывает глаза и одними губами говорит четкое «идиот». — Идиот твой Арсений, — повторяет он уже вслух. — Он у тебя сколько ночей провел? — Не знаю, — пожимает плечами Антон. — Много? — А у Эда гигов по ночам сколько? — Никита говорит с ним, будто с пятилеткой. — Много, — вторит ему Эд. — Они сталкивались каждое утро. Тебе Арсений не говорил? — Не говорил, — качает головой Антон. — Еще бы, — фыркает Никита. — Он конкретно его так достал, я думаю. Это же Эд. — Взгляд у него такой, — пожимает плечами Выграновский. — И так смешно он возмущается. Разве что не подпрыгивает на любой вопрос. — Мало кто четко соображает в шесть утра. Вот и Арс твой иногда, лишь бы отвязаться, говорил Эду все подряд. — «Если я останусь сейчас, то уже вряд ли когда-то уйду», — опять декламирует Эд. — Это он сказал? — переспрашивает Антон. Никто ему не отвечает, только Никита тушит сигарету в чашке и тянет Антона за рукав. — Поэтому мы так уверены, Антон. Пошли. Еще же цветы покупать? У театра, как и всегда перед спектаклем, оживленно и людно. Обернутые пергаментом букеты оттягивают руки: не хотелось ни о ком забыть, поэтому в цветочном они провели больше часа, и теперь у Антона есть букет для каждого актера. Дольше всего пришлось выбирать цветы для Арсения. За каждого сыгранного Ариэля, всегда немного разного, которого Антон видел из-за кулис так много раз, хотелось подобрать цветок такой же, как роль: эфирный, но при этом осанистый. В итоге среди хризантем, ирисов и роз высятся тонкие белые каллы на крепких стеблях. Никита Арсению тоже принес цветы — пышный и пестрый полевой букет, с которым посреди холла теперь стоит Эд и неловко прячет за бутонами татуировки. Эд настолько заметно чувствует себя не в своей тарелке, что Антон, оставив цветы капельдинеру, уводит их в зал раньше всех звонков, и теперь они сидят в окружении зрителей и каждый по разным причинам молчит. Вокруг скрипят спинки кресел, слышатся шепотки и смех, шуршат целлофановые и бумажные обертки — зал, как и всегда, полный, но Антон никогда не видел, чтобы у каждого зрителя в руках были цветы. Густой и сладкий дух приглушает все остальные запахи, делая театр цветочным рынком, июльской полем и императорским садом, а еще никак не дает Антону забыть самое главное: сегодня Бурю ставят в последний раз. Решение принято не сгоряча и не впопыхах, Антон знает об этом еще с середины лета, но сейчас в постепенно заполняющемся зрительном зале, пока звучит звонок за звонком, на каждую его мысль отзвуком повторяется только эта. Бурю ставят в последний раз. Антон не может даже представить, как весь следующий год театр проведет без Бури. Что станет со сценой, которая обращается одновременно и морем, и пляжем, и темной пещерой? Куда денут обломки корабля с мачтой и белое платье Миранды? Куда спрячут декорации и костюмы, на какие полки положат тысячу раз прочитанные, заветренные сценарии с отогнутыми уголками и карандашными пометками? Куда уберут записанные на пленку звуки ветра и моря вперемешку с нарастающей музыкой, которая всегда, даже в самые непростые дни, с первых вступительных нот умела утешить, уняв любое волнение? Затихает третий звонок, в зале гасят свет. Зрители шумят аплодисментами, где-то вдалеке свистит ветер и плещется шторм. Раздвигается занавес. Бурю ставят в последний раз.

⋘﹏﹏⋙

В гримерку после спектакля набивается столько народа, что Антон впервые замечает, какая комнатка на самом деле крошечная. На диване, обычно с трудом умещающем трех человек, сейчас сидят пятеро. По самому центру Сережа, с облепившими его с обеих сторон Лешей и Оксаной. У трюмо с зеркалами и шкафов толкутся все остальные актеры, и тут же, присев на свободные стулья, затесались еще и гости. Даже Эд с Никитой никуда не ушли, а с любопытством оглядываются по сторонам и прислушиваются к разговорам. Помимо людей, гримерка тонет еще и в цветах, которые расставили везде, где осталось свободное место: они едва помещаются в разномастные вазы, выглядывают из-под дивана, занимают пару стульев и пышной охапкой лежат под дверью. Актеры заберут домой только полюбившиеся букеты, затем, ближе к вечеру, когда все разойдутся, самые пышные из оставшихся растащат реквизиторы, гардеробщицы, буфетчицы и капельдинеры, а в понедельник остальные цветы разнесут по всем кабинетам, где они так и простоят до тех пор, пока не завянут. В гримерке, несмотря на открытые окна, влажно и душно, а настроения преобладают ностальгические. Сегодня прощаются не только с Бурей — в последний раз приходит сыграть спектакль и Сережа. Вообще, это увольнение стало всего лишь вопросом времени. Как тикающий механизм, который завели с приходом в театр Зайца и отмерили им ровно полгода. Сейчас Сережа выглядит почти счастливым: очевидно не слушает болтовню прилипшего Леши и внимательно, но полубоком, из-под ресниц, так, чтобы не было заметно, смотрит на прижавшуюся Оксану, у которой глаза на мокром месте еще с оваций то ли из-за Бури и цветов, то ли из-за Сережи, то ли из-за всего вместе. В гримерке шумно, но Антон все-таки разбирает отрывок их разговора. — Обязательно разве тебе уходить, — тоненько говорит Оксана, притягивая его к себе за локоть и щекой упираясь в плечо, так что Сереже приходится ближе наклонять к ней ухо, чтобы разобрать слова. — Паша найдет нам теперь кого-нибудь нового. А зачем он нам нужен? Лучше там разве, в твоем БДТ? — Не лучше, — бормочет Сережа, невесомо поглаживая ее по волосам. — Нигде не лучше. — А зачем ты тогда? — вскидывает голову Оксана, и Антон, заметив выражение лица Сережи, отворачивается. Непросто наблюдать за безответной любовью. Он смотрит на Зайца, который на корточках сидит среди ваз и не сводит глаз с дивана. Они с Оксаной встречаются всего пару месяцев, но по собственническому блеску в его глазах становится понятно, что Сережа, так вовремя ничего и не сказав, правильно решил сменить обстановку. Справа от Антона перешептываются Эд с Никитой, и в их разговор вслушиваться совершенно бессмысленно. С Эдом, который посмотрел один из первых спектаклей в своей жизни, сразу же удачно попав на отточенную, любимую актерами и неслучайно полюбившуюся зрителям Бурю, приключилась ошибка новичка: весь театр кажется ему забытым и недостаточно воспеваемым искусством, а все актеры, включая присутствующих, — непризнанными талантами. Антон и Никита впервые в жизни видят Эда таким впечатленным и только со смехом переглядываются, а Никита вдобавок послушно кивает в ответ на разгоряченный шепот, которым Эд спрашивает, какие еще спектакли ставятся в городе. Антон поворачивается к Ире, которая устроилась на ручке дивана и разговаривает со Стасом. Она глядит на него снизу вверх, игриво, по-актерски хлопая ресницами, и настолько для Антона очевидно делает вид, что внимательно слушает, что он отворачивается. Антон кивает подмигнувшему ему Диме, который, зажатый со всех сторон, пытается смыть грим, и склоняет голову в ответ на кивок Паши. Он бродит глазами по комнате, намеренно избегая только одного человека. Арсений, в котором ничего, кроме цвета глаз, уже не осталось от Ариэля, в тесной гримерке, как и всегда, стоит слишком близко: спиной прислонился к шкафу с мелким реквизитом и на груди сложил руки. Антон старается в его сторону не смотреть, чтобы ненароком не засмотреться, но, изучив все букеты и вазы, заметив все прически и вежливо всем улыбнувшись, понимает, что дольше избегать Арсения просто глупо. Поэтому, будто перед тем, как нырнуть в воду, он внутренне подбирается и поднимает глаза. Выходит так, что он смотрит словно бы через секунду после того, как сам Арсений отводит от него взгляд, обращая внимание на внезапно подошедшего Эда. Антон напрягает слух, пытаясь услышать, о чем они говорят, но разговор долетает обрывком. — Он зачем пошел? — дергает он Никиту за рукав. — Как и мы все, — разводит руками Никита. — Слишком впечатлился Ариэлем. — ….Спрашивал, помнишь? — долетает пара слов Эда. Арсений смотрит с удивлением, а потом вдруг усмехается и что-то говорит. Антон в который раз клянет его поставленный голос и довольствуется только ответом Эда: — Теперь знаю. Потом Эд с очень серьезным видом пожимает его руку и возвращается к Никите, а Антон, не успев отвернуться, вдруг ловит взгляд Арсения. Ему улыбаются и вздернутым носом кивают чуть вверх, будто просят не вешать свой собственный, и в ответ на слишком сложную просьбу остается только улыбнуться и покачать головой. Арсений стоит в паре шагов: между ними две головы и несколько ваз. Физически Антону ничего не стоит двумя шагами пересечь комнату, встать рядом, задать все незаданные вопросы и даже поправить сбившийся воротник у рубашки. Но физические законы распространяются только на тело, а головой Антон однажды твердо решил, что Арсений, когда будет готов, подойдет к нему сам. Арсений все не подходил, любые вопросы решая прямо на сцене. Из-за чего вот уже три месяца, стоило им оказаться в одной комнате, ноги постоянно уводили Антона прочь. Будто рядом с Арсением иначе работает гравитация, а стоит только Антону не выдержать и самому подойти или даже просто посмотреть дольше, чем можно, его тут же неостановимо утянет в воронку или водоворот и будет уже не выбраться. Да точно ясно, что будет не выбраться. Улыбчивый Арсений, беглой пантомимой изображающий только для Антона какую-то наверняка подбадривающую мысль, заставляет по себе скучать с такой силой, что гравитационная воронка рядом с ним простирается на всю комнату, утягивая за собой и людей, и вазы, и все цветы. Поэтому Антон, чтобы не быть утянутым, как обычно поспешно уходит, делая вид, что срочно захотелось курить. Воздух на улице очень свежий. Он вдыхает его полной грудью, будто в забитой гримерке все это время даже не дышал, и садится на скамейку. Уже едва заметно начинает пахнуть осенью, хотя во дворе еще ничего не успело отцвести. Но запах все равно есть; он настойчиво преследует, проникая внутрь вместе с каждым вдохом, и даже заставляет рассеянно оглянуться: неужели уже начала желтеть листва? Антон делает пару глубоких вдохов и трясет головой, пытаясь вытряхнуть оттуда Арсения, который с прошлой осени стал там постоянным квартирантом и никак не хочет съезжать. Как обычно, Арсений не вытряхивается, наоборот разгораясь сильнее, захватывая голосом, смехом, глазами и угольными ресницами каждую неоконченную мысль. Антон, сам на себя злясь, что столько времени никак не получается от него избавиться, в сердцах спрашивает вслух: — И что дальше? Девушка с рожками и ее пес на этих словах вдруг переглядываются, а потом опять замирают. Девушка продолжает выливать из кувшина воду, а пес преданно заглядывает ей в глаза. Или, может быть, это просто отблеск фонарного света.