Dragon Winner

***

      …Он выскочил из зала и дёрнулся к балконам. Но тут же передумал: ему хотелось укрыться, хотелось темноты и низких частот, а не солнца и воздуха. Он быстро осмотрелся и, с грохотом перехватывая перила, устремился на верхние этажи здания — туда, где был кинотеатр.       — Эй! Стой! Тэхён! Да постой же! — через мгновение донеслось в спину. Но Тэ лишь ускорил свой подъём. Мужчина снизу быстро сокращал расстояние. Какого рожна?! Что за погоня?! Он толкнул дверь и сразу попал в узкий коридор со звукоизолирующим мягким покрытием. В простенках, на диванчиках для ожидающих ни одного человека — видимо, вечерние сеансы в самом разгаре. Стремительно пролетая мимо закрытых подъёмов в зрительные залы, он слышал смазанные приглушённые кино-звуки. В тупике возле vip-зала Тэ остановился и резко развернулся, позволяя этому бестактному грубияну чуть не сбить себя с ног.       — Ты хочешь сказать ещё что-то? — тяжело дыша, он постарался тихим злым голосом ударить парня, чтоб звучало как пощёчина.       — Я не хотел! — выпалил запыхавшийся Чонгук. — Погоди… — опёрся он о стену, восстанавливая дыхание. — Тэхён, я не знал, что ты писатель, когда говорил… Я вообще не то имел в виду! Ну ты же понимаешь…       — Да, братишка, я понимаю, что ты ляпаешь языком раньше, чем думаешь. Это очевидно с первого взгляда, — задыхаясь не только от пробежки, но и от накопившегося напряжения, от неожиданно больно задевших слов Чонгука. — Откуда ты знаешь, что я писатель? Я этого не говорил.       — Я вспомнил тебя. Ты был на книжной выставке, подписывал книги. Я тогда ещё удивился… какой ты красивый, — в тёмном закутке светит лишь лампочка со словом VIP, от неё в глазах Чонгука искрятся гипнотические красные сполохи. — Года два-три назад. Я художник-иллюстратор, — попытался он улыбнуться, размахивая краем футболки и охлаждая себя.       — Да какой ты художник, если можешь вот так грубо, по-плебейски говорить о творчестве?! — немного повышает голос Тэ.       — Ну перестань! Да, я иногда резко говорю, но это же не про тебя было… — Чон не успевает договорить.       — Про меня! — так хочется в полный голос орать в чёрно-алые влажные глаза, но нужно соблюдать относительную тишину. — Именно про меня! — шепчет он зло. — Адресно! Я, блять, пишу дамские романы!       — Зачем? — шире распахнул глаза Чонгук, всё ещё шумно наполняя воздухом лёгкие.       — Как зачем? — опешил от этого вопроса Тэхён.       — Ну да… Зачем ты пишешь дамские романы? Они же… — замолчал художник, силясь найти определение.       — Что? Дерьмовее сегодняшней хуйни со мной в главной роли? — Тэхён дёрнул пуговицы тонкой трикотажной рубашки, которая стала прямо-таки душить.       — Ну чего ты опять? — подходит Чонгук ближе. — Ты в главной роли отлично смотрелся.       — Да-да, расскажи, что меня муж-абьюзер нагибал как хотел — тебе это понравилось?       — Тэхён! Да что ж ты истеришь? Что случилось? — взялся он за чужое плечо.       — А чего я тебе рассказывать буду? — зашипел тот. — Вы все тут психологи под прикрытием? Чего ты пристал? — он попытался отбросить от себя руку, но Чонгук перехватил его пальцы и крепко, болезненно переплёл со своими. — Отпусти! — дёрнулся Тэ, чувствуя, как вторая рука ловко оплела его талию.       — Не отпущу, Герда… У меня нет на это времени.       — Что? — неожиданно замер Тэ под чужим напором.              — Молчи… — ещё тише прошептал Чонгук. — Ты хотел убежать со мной, а не от меня…       — Что ты…       — Молчи… — дышит прямо в обнажившиеся ключицы.       Тэхёна прижали лопатками и ягодицами к мягкой стене, заставили подчиниться чужой силе и обмякнуть от ощущения чужих губ возле его приоткрытого рта, от шёпота:       — Я хочу знать, какой ты на самом деле… Авантюрист и заноза… Герда…       Сильная свежая кровь через кончики пальцев обжигает шею… Дыхание прохладными толчками касается лица… Чужое сердце стучит в грудь Тэхёна — открой! Откройся!       — Чонгук… — выдыхает он, опять пробуя чужое имя на вкус. И больше не успевает сказать ни слова: мужчина с этим именем требовательно, неизбежно, властно берёт его рот. Язык и губы его сильные, но вкус нежный, молочный — хочется напиться им! Тэхён со стоном резко погружает пальцы в волосы Чонгука и разворачивает его к стене, теперь уже сам прижимаясь, двигая навстречу бёдрами, шумно вдыхая через нос.       Без слов и разрешений они выбирают страсть, желание, тягу, возникшую между ними и сейчас попирающую здравый смысл…       — Молодые люди.       А вот и здравый смысл, вернувший их обоих в реальный мир.       Двадцать первый век. Южная Корея. Земля. И дальше — по нарастающей.       — Здесь вам не лав-отель. Вы ведёте себя неприлично, потрудитесь…       — Да, да, простите, — первым кланяется взрослому строгому мужчине Тэхён, поправляя одежду. Чуть поодаль перешёптываются две женщины в форменных курточках с одинаковыми испуганно-укоризненными лицами — наверное, они и заметили непорядок.       — Прошу прощения, — неубедительно чеканит Чонгук и ухватывает Тэ за пальцы у себя за спиной. Он лишь немного прикрывает собой этот жест и стремительно уводит его к двери на пожарную лестницу.       Администратор провожает мужчин обвиняющим взглядом.       — Дай мне отдышаться, — просит Тэхён, остановившись на первой же лестничной площадке.              Он стоит, опустив голову, стараясь хоть немного отойди от морока того желания, которое овладело им в общественном месте. Как можно было так забыться?       Чонгук в шаге от него и по-прежнему полон решимости донести до этого мужчины свои намерения. Он ласково, но плотно кладёт свою ладонь под подбородок Тэ и поднимает его лицо:       — Тэхён, я на машине.       — Боже, какой ты быстрый…       Чон требовательно всматривается в бегающие глаза, честно не понимая, что в их ситуации нужно ещё объяснять. Что неясно?       — Но мне это нравится. Я бы ещё долго глазки строил, — чуть хмыкает Тэ.       Чонгук медленно растягивает губы в детской улыбке, удерживая пальцы на коже Тэхёна, но теперь чуть оглаживая его точёный подбородок.       — Ты что-то оставил у психологов?       Тэ немного хмурится, вспоминая:       — Д-да, моя сумка там.       — Моя тоже. Идём, — коротко целует в губы и опять ведёт за руку по ступеням вниз. — Наверное, администратору оставили. Наши точно давно разошлись.       — Чонгук, скажи: ты для моих романов рисовал?       — Я тебя рисовал, — не оборачиваясь, отвечает художник.       — Меня? Когда? — Тэхён идёт ровно на одну ступеньку выше, за спиной Чонгука.       — Как только увидел здесь. С первой же встречи, Герда.       — Это когда ты мне комплимент говорил?       — Нет, это был второй сеанс. Тогда я тебя держал за руку и успел рассмотреть родинки: под глазом, на лбу и на кончике носа, — в голосе улыбка. — Тэхён, вот какого хрена ты так далеко убежал? Ещё три пролёта топать.       — Ты хочешь сказать, — вообще не заметив последнюю фразу, уточняет он, — что с первой встречи обратил на меня внимание?       — Я тебе скажу больше, — останавливается Чонгук посреди лестницы и смотрит в глаза удивлённому Тэ, — я с первой встречи тебя захотел. Я ужасно нетерпеливый.       Произнеся это, Чон вспомнил, что стало последней каплей перед тем, как он обратился к психологу… Тот красивый парень, с которым глупо и позорно не получилось, потом звонил и просил встречи — ему всё понравилось! Чонгук офигенный! Пожалуйста! Но воспоминания о своей несостоятельности больно били по самолюбию, Чон бы снова не смог ничего…       — Чонгук? — очень внимательно вглядывается в его лицо Тэхён. — Что случилось?       — Ничего, всё в порядке. Идём.       — Нет уж постой. Ты действительно нетерпеливый, должен признать. Но сейчас потерпи и повтори, что ты сказал про первую встречу, — требовательно смотрит Тэ.       Чонгук стискивает челюсти и поджимает губы, а Тэхён с интересом касается пальцами его желваков.       — М? — поднимает брови Тэ.       — Я хочу тебя с самой первой встречи в группе.       — Я так не умею.       — Что не умеешь? Хотеть?       — Нет, ну что ты, — улыбается Тэхён, — не умею так честно говорить.       — Это просто.       — Для тебя, может, и да. Но я…       — Скажи мне.       — Что, например?       — Например, хочешь ли ты меня.       — Ну-у, мне надо подумать.       — Вот именно, что не надо! Чувствуешь — говоришь! "Многие мудрствования..." — и так дальше, ты знаешь, что они рождают. Говори!       — Чонгук, ну, ты давишь на меня, — тушуется Тэ.       — Не давлю, а показываю, что это легко, — и неожиданно натянул на лицо дурную улыбку рыжего клоуна.       Тэ засмеялся от этой внезапности:       — Так ты мешаешь! Мне же нужно сказать, что я хочу тебя.       — Всё. Уже сказал.       — Э-э-э… Не так чётко, как ты.       — Хочешь чётко? Давай говори.       Тэхён вздыхает и поднимает глаза.       — Чонгук… Детский сад какой-то…       — Так я легче всего достучусь до твоего внутреннего ребёнка, — поучительно поднял палец мужчина.       — Ох, какой ты теперь продвинутый в психологии, — хмыкнул Тэ.       — Короче. Если ты не готов — не говори. Будешь готов — скажешь.       И снова переплетает пальцы с тэхёновыми, продолжая спуск.              — Знаешь что, — негромко говорит ему в спину Тэ, — я не люблю, когда суетно, торопливо. Я люблю нежно и долго.       Чонгук опять останавливается и смотрит в его глаза с каким-то отчаянным удивлением:       — Медленно? — тихо произносит он. — Нежно? — приближает своё лицо. — Я буду любить тебя так, как ты захочешь. Я хочу научиться так, как тебе нужно… — притягивает Тэхёна за талию к себе и целует со всей возможной нежностью.       И этот поцелуй говорит Тэхёну уже не о сбивающей с ног похоти, а о сдерживаемой, продуманной, красивой потребности. Ким ласково поднимается ладонями по чужой спине, проводит по плечам в тонкой футболке, успевая прочувствовать мощь чонгуковых мышц, забирается пальцами под широкие рукава, лаская крупные бицепсы… Помимо воли хочется стонать — его язык так плотно и настойчиво посасывают, ему так нравится этот вкус, его так возбуждает горячая гладкая сила под руками…       — Ох, — отрывается от него Чонгук, — так ещё сильнее хочу. Вообще голову отрывает, — удивлён он.       — Во-о-от, чувствуешь? Будем так делать.       — Когда? — тут же вдохновляется художник.       Тэхён искренне рассмеялся:       — Опять ты нетерпеливый юноша! Надо сумки не забыть.       — Не забуду. Я ужасно практичный.       … Конечно, практичный! Как иначе объяснить, что у него в машине было буквально всё, что понадобилось? Вода, влажные салфетки, снеки, три баночки энергетика, две из которых они выцедили. Даже жвачка, чтоб кислотой зубы не испортить.       — Чонгук, ты как какая-то сестра-хозяйка в пансионе для девушек! У тебя тут всё есть? Фен? Портативный телевизор?       — Вот телевизора нет, — хмыкнул Чон, — просто я не люблю тратить время на поиски и покупку этого. А так приехал в супермаркет, за раз закупил всего нужного в нескольких экземплярах, закинул домой, в студию, в машину — и всё, кучу времени высвобождаешь.       Они разговаривали уже, наверное, час, иногда целуясь и лаская друг друга.       — Не спеши… — несколько раз останавливал этого спидранера Тэхён, когда сам слишком отвлекался на ласки и обнаруживал горячие ладони где-нибудь в районе своих задницы или члена. Тэ, конечно, возбуждён — он ведь живой! Но удерживался от сумасбродства.              — Окей, но это ненадолго, ты ж понимаешь? — довольно легко соглашался художник. Он не любил тратить время на препирательства. Если уж отдавать час своей жизни чему бы то ни было, то пусть оно будет приятным. Это если есть выбор. А сейчас он явно был.       — Понимаю, — улыбался Тэ, почему-то умиляясь тому, как покорно шёл на уступки Чонгук. — Судя по всему, ты настроен на победу?       — Да.       — Твоя честность — это что-то чудесное! — искренне восхищался Тэхён и тут же снова чувствовал язык Гука у себя во рту…       — Знаешь что… — в какой-то несчётный раз оторвавшись от губ Тэ, заметил Чонгук. — Мой психолог посоветовал как-нибудь не смотреть на часы, когда я увлечён. Я ж всё время слежу за временем. И вот сейчас, — улыбается он, как мечтательный победитель, — я не смотрел и не следил. Сам себе удивляюсь…       Но Тэхён тонко прочувствовал: если речь зашла о времени, значит Гук сейчас о нём вспомнил. Ну и правильно. На первый раз вполне достаточно. Они уже немного утомлены.       — А ты прав, Чонгук-и, — задумчиво отвечает он.       — В чём?       — Я и сам не понимаю, зачем я пишу дамские романы. Они мне давно надоели.       Чонгук молчит слишком долго, как для простого, например: «Вот! Я ж тебе говорил!» Тэхён поворачивается к мужчине, полулежащему на водительском сиденье.       — Ты чего? — спрашивает тихо. Чонгук очень задумчивый. И очень красивый. Профиль прямо-таки резной.       — Прости меня… Мне стыдно за то, что я так ляпнул…       — Да ладно, я ведь по большому счёту думаю так же.       — Но я мог тебя сильно обидеть, понимаешь?       — Обидел бы сильно, детка, я бы сейчас не целовался с тобой, — игриво улыбается Тэ.       — Так если не сильно обиделся, давай я тебя скоренько и… — ещё веселее предлагает Чон, сам понимая, что совсем не желает спешки.       — А давай! Минут пять у нас ведь есть? — нагнетает Тэхён.              — Да нам трёх хватит! Я так точно кончу два раза, — аж хрюкает от смеха Чон.       — Тогда я три… — весело стонет писатель в плечо Чонгуку.       А тот в изнеможении хватает воздух:       — Блин, никогда б не подумал, что вместо того, чтобы трахать тебя, буду ржать!       — Так, господин Леон, я уже, пожалуй, пойду, — Тэхён приоткрывает дверцу машины, но тут спохватывается: — О! Кстати! А почему Леон?       — Люблю этот мультик.       — А я его люблю и не люблю. Когда погибает Муфаса, я всё время пла́чу.       — Я тоже, — кивает Чон. — А почему не любить свои слёзы?       Тэхён смотрит в чёрные глаза, увлажнившиеся от смеха, и в восхищении покачивает головой:       — Чонгук, ты какой-то невыносимо удивительный…              **       — Зачем ты так? Ты думаешь, я не видел, как ты его трогал? — Намджун, войдя в кабинет, громко защёлкивает замо́к.       — Сцена вторая? — насмешливо поднимает брови Сокджин, наблюдая за чужим раздражением.       — Какая же ты сволочь… Как же ты меня заводишь… — психолог впивается пальцами в чужие ягодицы.       — Наверное, только моя тачка быстрее заводится, а? — отклоняется красавец, демонстративно не реагируя на требовательную ласку, зажимает белоснежными зубами сигарету и прикуривает.       — Твоя тяга к саморазрушению не знает границ… Ты специально меня злишь, да? — щурит хищные глаза Намджун, резко расстёгивая ремни и молнии на брюках, специально задевая тяжёлой пряжкой сокджинов живот. Но тот словно не замечает боли, продолжает курить, выгибая горло. Намджун ощутимо кусает чуть левее кадыка.       — Ты вообще ничего не чувствуешь, блять…       — Я такой же жадный, как и ты. Только я уже перепробовал почти всё, мне мало что интересно, детка, — продолжает провоцировать Сокджин.       — Ничего не интересно? Тогда попробуй хоть звук издать, сука, иначе задушу к херам… — рычит Намджун и, резко перехватив мужчину за живот, буквально бросает его на стол, удовлетворённо услышав, как клацнули у того зубы, и срывает его брюки с бельём. — Буду драть тебя, как шлюху, всё как ты любишь… Ни звука! — раздвигает он ягодицы и демонстративно сплёвывает между ними…       *       … Да, плакал. Сначала от боли и непонимания — ведь наказание вообще казалось несоотносимо с его виной. Он не мог поверить, что его на целый день закрыли в комнате за такую мелочь — рассыпал муку! Но ведь он так хотел приготовить для мамочки что-то вкусное! Её никогда не было рядом. А если была, то или грустная, или злая, или ругала, или плакала после того, как её ругал папа…       … Потом уже не плакал. Но было обидно и одиноко до безумия. Никакие гувернёры и помощники по хозяйству не смогли бы удовлетворить его тоску. Но некоторые из них старались, жалели тоскующего по родителям мальчишку. Учительница в школе тоже очень приятно расспрашивала: «Джин, мальчик, тебя кто-то обижает? Расскажи мне, мы вместе придумаем, как быть». Ага, сейчас… Оно ведь понятно, что на маму жаловаться не нужно. Это дела его семьи. Но сочувствие учительницы было таким искренним, что он почти по-настоящему лил слёзы, а она жалела, прижимала его к тёплому боку. Вот это действительно было приятно…       … Хорошо. Если так, то он мерзок и плох, потому что невозможно предугадать настроение родаков — то один наорёт, то вдвоём… Ну их нахер! Пацаны после тренировки рассказывали, не стесняясь в эпитетах, что у них та же хуйня. У некоторых и похуже. Хотя, может, врут? Сокджин вот тоже прекрасно умеет подкрасить некоторые недостаточно выразительные эпизоды. А пацаны такие: «Пизде-е-ец, Джини, ну они у тебя и зве-е-ери…», а Джин с цыканьем сплёвывал сквозь зубы и, независимо затягиваясь пущенным по кругу косячком, обещал парням:       — Довыёбываются ещё. В двадцать один как миленькие отстегнут мне шмат своего блядского капитала. Вот тогда мы оторвёмся, да?       И юные, обиженные, брошенные, обездушенные мальчики ржали ломкими голосами, каждый глотая в душе свои обиды и не позволяя обнажить сердце. И каждому нужно было лишь, чтоб его любили. Но сейчас поздно, сейчас уже никакая любовь не наполнит их. Пусто навсегда. Только неумные опасные развлечения ещё приносят удовольствие. И секс — разнообразный, часто болезненный, унизительный — одно из главных удовольствий. Их четверо друзей, которые ходят по краю пропастей, которые сами для себя изобретают, чтобы заглушить тоску и безысходность внутри.       Когда двое из них попались на мелкой краже — «Да у того мужика и брать-то нечего было! и он первый начал на нас замахиваться!» — Сокджин и Дьер попритихли. Понятно, что пацанов отпустили под залог, одного избил отец, другого — мать. Но они стали ещё хитрее и изворотливее. Потом было много чего: разбитые чужие угнанные байки; падение с парапета и сотрясение мозга у Джина; переломанные руки-ноги вообще не в счёт; какой-то триппер у Мингю — говорили ведь ему, что тот тайский бой-гёрл не сосал и не лизал только у мертвого (хотя, и это неточно)… Не упомнить уже…       Но это в прошлом.       Двоих уже нет в живых. Третий всё же допрыгался до тюрьмы. Только вот Сокджин самый везучий. Или просто его отец самый богатый?       Именно он пригрозил сыночку, что перестанет спонсировать все его гонки на выживание, трассы без разведки и прочие дорогие опасные развлечения. А вот это ему не очень понравилось… На жизнь-то ему хватит, если аккуратно использовать постоянно капающие на счёт отчисления. А вот лишаться своих четырёхколёсных любимиц и новых друзей — нет, он не согласен. Давай-ка, папочка, расскажи, что тебе для пыли в глаза-то надо? Что делать? К психологу походить? Да ещё и за деньги семьи? О-о-о, с удовольствием!       Кто ж мог предположить, что удовольствие будет таким изощрённым? Свою внешность он не недооценивает — всё при нём, даже немного перебор красивости. И вот этот циничный взгляд больших глаз, и капризного рисунка губы, и рост, и размах плеч. Так что ничего удивительного не было, когда он ясно увидел, как мажет по нему взглядом психолог. Его личный терапевт, полноватый невысокий подлиза, тоже очевидно любовался им. Но этот — который на группе — сам был высоким и красивым. Сокджин просто вёл себя так, как хотел: вообще не скрывал своей неприязни к «соседям», отвечал устало и капризно. Конечно, он посматривал на всех, с кем столкнулся на групповой терапии, но никто не возбуждал его.       Ну вот взять этого маленького, щуплого Флёра — что в нём? Ни силы, ни опасности, ни подчинения… И слишком нежненький.       Богарт, конечно, мужик, его бы хотелось попробовать нагнуть. Но что-то в глазах дикое, слишком сильное — можно и не справиться. И хорошо, что не тратил на него время, вон кто он оказался! Хотя, что Богарт ему сделает со своей комиссией по этике?       Дальше: Леон. Придумал же имя! Наверняка представлял себя Леоном-киллером, ну очевидно же. А сам со своими глазёнками — скорее Симба! Ребёнок какой-то: нетерпеливый, честный, явно пока ещё верящий в справедливость. А детей Сокджин не трогает.       Или Герда. С этим можно было бы поиграть: он бы мог подчиниться, его можно было бы унизить и покайфовать от его покорности! Внешность тоже возбуждающая — рафинированный, скрывающий за ледяной красотой свою сущность. Как там Богарт говорил про его авантюризм? Сокджин и сам чувствовал, что в мальчике бурлит жизнь и страсть, но он их держит в панцире, в тисках. И нахрена, спрашивается?! Трахайся, пока молодой! Рискуй, пока есть здоровье и возможности! Пей своё шампанское или кури свою траву! Жизнь коротка! Он вот своего любимого Курта Кобейна просто боготворил как раз за это: ярко горел, ебал, курил, пил, пел… Хуй с ней, с остальной жизнью — Курт достиг своей бешеной Нирваны и, наглотавшись наркоты, выстрелил в себя из дробовика. Красиво! Ярко!       Сокджин даже не очень сильно рисковал, когда он загнал пробный шар в лузу психолога. Комплимент? Это мы умеем, что два пальца. А как тот воодушевился! Чуть-чуть бо́льший был риск, когда после второго занятия группы Джин вошёл к нему в кабинет и, не закрывая дверей, дёрнул красавца на себя… Зачем, интересно, у психолога в ящике стола и смазка, и гондоны? Значит, Сокджин не лишил Намджуна девственности — наверняка тот прекрасно поёбывал своих клиентов на кушетке.       А потом среди недели психолог сам напросился на свидание — ха-ха, Джин ни разу в жизни не занимался такой ерундой. Сам напросился, сам приехал в гараж, сам взял в рот и старательно пытался не блевануть от горлового. Ну, Джин как раз так и любит, чтобы больно и опасно — и ему, и партнёру. Так что психолог был поднят, грубо лишён одежды и разложен на байке: с раздвинутыми по сторонам ногами, полусогнутыми в упоре на подножках, с откляченной раскрытой задницей. Очень удобно получилось — байк будто создан для таких мужских жёстких еблей! Орал Намджун мощно, качественно, проезжаясь членом по скрипучему кожаному сиденью дорогого Kawasaki. Даже как-то эстетично все получилось — Джину понравилось.       Актёришка? Ну, это как сытому коту с мышкой полудохлой играть: недолго и неинтересно. Никто и не собирался ему вставлять. Эффект неожиданности сработал: оп, такой задротик приходит и на кураже выступает жестоким, властным. Вполне красавчик опять же. И когда он Джина чуть придушил и приласкал его сфинктер через штаны, это было тоже неожиданно. Словом, совпало: Сокджин возбудился, Намджун приревновал. Вон сейчас как дерёт добросовестно, зло надрачивая и кусая под лопатку! Так что молодец Дэйл, завел взрослых дядей на поебаться…       Но Сокджин решает ещё больше позлить Намджуна. Как-то ему не хватает сейчас просто болезненно-сильных толчков и шлепков по голым ягодицам. Но просить он не любит, он любит вынуждать или заставлять…       — Ты сегодня ебёшь меня, как женщина, Хуанито, — умудряется успеть между ударами и выдать насмешливо.       — Что, блять? — останавливается Намджун. — Как кто?       — Как влюблённая баба.       Намджун вынимает член и резко разворачивает партнёра лицом к себе, не заботясь о том, что тот болезненно проезжает хребтом по краю массивного стола.       — Как баба, говоришь? — ощутимо сжимает он чужие яички, впиваясь в мужчину взглядом.       Сокджин хмыкает ещё насмешливее. И даже не закончив усмешки, звонко получает хлёсткий удар по лицу. Да, вот так хорошо… Он слизывает кровь с лопнувшей губы и сквозь зубы шепчет:       — А вот так лучше, это уже чуть заводит… Но…       Опять не успевает высказаться — Намджун резко толкает его спиной назад, ощутимо прикладывая затылком об дубовую столешницу, и сдавливает горло:       — Я же тебе сказал — ни слова! — приказывает психолог и, накрест прижав ногу Сокджина к его животу, делает вход очень узким. — Н-на, сука… — рычит он, врываясь на всю длину.              И Сокджин стонет удовлетворённо — вот теперь вполне достаточно, вот так хорошо. Можно и кончить…       *       … — Джин-и, ты не боишься, что разозлишь меня когда-нибудь сильнее, чем надо? — вынимая сигарету из губ с запекшимся кровавым следом, интересуется Намджун.       — Ну и что?       — Как что? Я ж могу тебя покалечить.       — А мне так нравится, Джун-и, ты разве не понял?       — Понял, конечно… Но, блять…       — И тебе так нравится, Хуанито, — забирает сигарету.       Намджун не отвечает. Он молчит какое-то время, ощущая себя спокойным и сильным, вытянувшись на диване и удерживая на согнутой руке тяжёлую голову партнёра. Их секс по-настоящему крышесносный, удовлетворяющий настолько, что психолог готов признать: эта Нирвана — лучшее, что он знал. Ким Сокджин — лучший его любовник.       — Наша следующая встреча с группой будет последняя. Я сильно прокололся в этот раз, к тому же не знал, что есть кто-то из комиссии. Суки… И я сделаю упреждающий ход, чтобы не лишиться репутации.       — Какой? Убьёшь Мин Юнги? Или его маленького Флёра трахнешь?       Намджун хмыкает и вновь не отвечает.

***