Dragon Winner

***

      Он спросил: «Ты помнишь меня?»       Можно подумать, этого мальчика забудешь. Такое не забывается… Она плакала после первых сеансов с ним. Такой красивый, большой, сильный, сексуальный. И разбитый, рвущий сердце из её груди своими словами. Он был полон безысходности и злости…       А она лишь три года проработала школьным психологом. Пусть и была одна из лучших выпускниц курса, но всё ещё не нарастившая броню опыта и здорового абстрагирования. Сказать, что она принимала близко к сердцу боль Ким Чонина, — это ничего не сказать. А ведь сколько раз на лекциях и на практических занятиях опытные психологи объясняли и увещевали: не впитывайте боль ваших пациентов и клиентов! Все страдания чужих людей оставляйте внутри кабинета! И всё было понятно, но когда его ввезли на коляске…       Минное поле — вот самая стойкая ассоциация, которая её преследовала. Малейший чуть менее аккуратный вопрос или мотивирующая фраза, иногда даже улыбка, что показалась Чонину снисходительной, или увлажнившиеся глаза после его слов «Смысла жить не вижу…» — и всё! Он взрывался мгновенно и бурно! Словно и не кореец вовсе: он кричал и ругался, сверкал яростью в бешеных глазах и на оскалившихся зубах. Она пугалась, стараясь не показывать виду, но каждый раз после его сеанса приходила в себя с трудом. И каждый следующий раз для неё был открытием — она ждала, что парня перестанут к ней привозить после её настолько не профессионального поведения. Но потом он сказал, что сам просил родителей ездить именно к ней. Почему? Чем она помогла? Находила ли она правильные слова или только нашла дорогу к какому-то небольшому закутку в его сердце благодаря своей хрупкой женственности?       Китаянка, она выросла в Гонконге, училась в Международной школе, где обучение велось на английском языке. Её имя в переводе с какого-то европейского языка означает «мудрая». Мама сказала это, когда Софи́ смогла что-либо понимать про географию. И это имя словно по жизни вело её — разумную, дисциплинированную девочку — от успеха к успеху. Гимнастика, которую она выбрала для дополнительных занятий, стала её стержнем — и в физическом, и в моральном смыслах. Дисциплина. И ещё раз дисциплина. Преодоление боли. Преодоление себя. Пьедесталы почёта: от третьей ступеньки — сразу на первую.       И травма.       Гранд-жете: разбег в несколько шагов галопа, взлёт в шпагате, приземление. Всё. О чём она тогда задумалась? Про то, что Мио обещала вырвать ей волосы, если ещё раз увидит, что Ксиан смотрит на неё, на Софию. А она-то чем виновата?! Ксиан сам выбирает, на кого смотреть! И вообще он её не сильно-то… И в момент приземления после третьего «жете», она не проследила, как на десять градусов бедро повернулось относительно голени. Вскрикнула от боли и упала. Причём, было не сильно больнее обычного удара — например, булавой по голени. Но колено — это поопаснее… Ни форма её точёных ног, ни походка, ни рисунок изящной коленной чашечки — через год-полтора ничего не выдавало излеченного разрыва связок мениска. Однако выпадение из тренировок почти на три четверти года — это преступно много.       Надо признать, что она и не планировала становиться тренером или судьёй, то есть гимнастическая карьера должна была закончиться в момент окончания, например, института. Так она запланировала. Но неудачное падение — и всё. Будь добра расстаться со своими чёткими планами, а вместо этого справляться с депрессивным состоянием.       Так что Кая она понимала очень хорошо…       …Кажется, всё было вчера. А на деле прошло шесть лет! За это время София Ван поменяла свой психологический профиль. Прямо сразу — через полгода после той зимы, проведённой в еженедельных встречах с Каем. Теперь она спортивный психолог в школе олимпийского резерва. Помогает укреплять командный дух, настраивает тренерский состав и игроков накануне матчей. Она со вниманием выслушивает подростков, стараясь выправить ситуации, многие из которых могут быть чреваты нервными срывами. А это, в свою очередь, не даст сосредоточиться на тренировках и на рвении к победе.       Она старается чаще работать с девочками. Потому что с парнями всё ясно — они хотят. Просто хотят. Психолога, тренера, массажиста, стоматолога… Всех. Это понятно, и поэтому лучше обходиться без провокаций. Пока она молодая и красивая — это её личные провоцирующие факторы.       Вроде бы с девочками легче. Легче? Отнюдь. Страсти в командах кипят такие нешуточные, что справиться помогают только беседы с психологами и изнуряющие тренировки. Был момент, когда София уже по-настоящему задумалась: а не сделать ли для себя календарь месячных этих взрывных кандидаток в мастера спорта? Ну невозможно ведь! Они, как по конвейеру, затевали истерики, драки, выяснения… Мерились силой и завоёвывали себе авторитет. Влюблялись друг в друга и дико ревновали… Дрались прямо на поле…       Но работа Софии очень нравилась — странно, но тут она ощущала себя спокойно. Мускулистые образчики современного профессионального женского регби никак не возбуждали её. Девчонки и девчонки. Несмышлёные, страдающие, устающие от своих всплесков и жаждущие успеха. И любви.       А с Софией всё в порядке: ей тридцать пять лет, она на очень хорошем счету. Её молодой человек, такой удобный и в меру раскованный, вовсе не надоедает ей — он тоже довольно занятой. Раз или два в неделю они встречаются, чаще заканчивая встречи в лав-отелях. Так что по всем направлениям вопросы закрыты.              Пока не позвонил Кай. Всего час назад. А она как выдохнула, положив трубку, так и не стала вдыхать, чтобы своим дыханием не рассеять в мозгу звучание его голоса: повзрослевшего, ставшего более уверенным, даже властным…       Кай. Ему удивительно подходило это имя.       … Как только это появилось, София сразу поймала новое ощущение.       Сначала было лишь сочувствие и желание понять. Затем острое стремление сделать так, чтобы парень принимал себя, замечал краски и ароматы вокруг, радовался друзьям, новым впечатлениям. Хотелось согреть его. Дать поверить в своё счастье. Чтобы он улыбался. И когда это случилось, она не смогла удержаться и как-то совсем по-девчоночьи схватила Кая за руки, а он очень естественно сжал её пальцы — будто бы ничего особенного, но… Его улыбка, осветившая очень привлекательное юношеское лицо, привела её буквально в восторг — это было так красиво! Господи, это было счастье! Наверное, решающую роль сыграло именно сочетание: их сцепленные ненадолго руки и искренний басовитый смех.       Кай первым почувствовал смущение: он поджал губы и посмотрел на неё с каким-то озорным испугом. Но глаза! Его глаза, полные звёзд, ямочки на щеках и приподнятые брови… Он медленно разжал пальцы и дал ей возможность выскользнуть из своих ладоней. Очень тёплых, сильных. Потом, тактично стараясь смягчить появившееся между ними новое напряжение, почти незаметно катнул назад своё кресло. София опустила глаза и сцепила руки на коленях.       — Всё нормально… — сказал он тихо, но в его голосе было столько заботы и тепла, что её сердце отозвалось мягким толчком, на несколько мгновений подняв температуру крови. — Прости, если смутил тебя.       Кай подъехал вплотную и упёрся парализованными ногами в её колени.       — Простишь? — протянул он руку к ней. Она крепко сжимала свои переплетённые пальцы, молчала и не могла решиться ответить. Но он ждал и держал на весу руку.       — Да, — наконец выдохнула она и, очень коротко взглянув на Кая, одними подушечками пальцев легко побарабанила по его раскрытой ладони.       И он снова рассмеялся, запрокидывая голову.       … Это стало и прекрасно, и тяжело.       Получать удовольствие от общения с красивым молодым парнем — не запрещено… Наслаждаться его запахом, его голосом — это на самом деле было приятно… Чуть касаться его плеча, запястья — будто случайно… Смотреть и чувствовать, как внизу живота тянет и отзывается теплом от его весёлых больших глаз.       И чётко знать, что он делает то же самое. Смотрит. Вдыхает. Касается. И чувствует тепло от её взгляда.              …Это становилось опасно, это безумно затягивало.       Он стал много говорить о том, что хотел бы лучше понимать женщин. Рассказывал якобы о своих друзьях, которые хотят встречаться с девушками, но не знают, как себя вести. Или не могут придумать, что девушка больше хочет получить в подарок. А как девушки любят целоваться — с закрытыми глазами или с открытыми? А можно поцеловать девушку, не спрашивая? А достаточно мило будет, если подарить маленького — растопыривал он ладони «вот такого» — медвежонка? Или лучше побольше? — и шире разводил руки. Ведь большого мишку удобнее обнимать и думать о парне, который его подарил, да?       Да, да, да… Да, Кай… Она бы хотела целоваться с тобой и закрывать глаза. И не нужно спрашивать — просто обхвати её лицо своими красивыми ладонями и целуй… А в подарок — как раз маленького мишку. Потому что обнимать, прижимаясь к твоей груди — ах, зачем ты в такой рубашке сегодня? — это только по-настоящему, никакой самый большой медведь не заменит…       Он словно вообще перестал замечать своё увечье. Он въезжал в кабинет, сбито дыша и улыбаясь — так вздымается сильная грудь, когда парень бежит, перескакивая через три ступени, к своей любимой девушке.       А она ждала этих встреч.       Потому что их оставалось всё меньше. София специально выпросила командировку перед новым годом. Прекрасный повод — быть в составе комиссии на экзамене бакалавриата. И Софи́ знала, что после китайского нового года сразу возьмёт отпуск. И очень постарается, чтобы такие понятные, определённые и совершенно ненужные желания перестали занимать её. Она старше на девять лет. Она серьёзный специалист. А он — мальчик! Всего год, как закончил школу…       — Чонин, — обратилась она так, чтобы не использовать это милое «Кай», — а если бы у тебя был другой психолог?       Уже спросив, она осознала, что некоторое время вообще не слышала, о чём он говорил. Получилось так, что она прервала его. А Кай остановился и, растерянно хлопая ресницами, прошептал, как малыш, у которого забрали любимую игрушку:       — Зачем?       — Просто расскажи мне, какому психологу ты бы доверял, с кем ты бы хотел продолжить встречи?       — С тобой… Я хочу быть с тобой. Я хочу встречаться с тобой, София… Ну, в смысле… Не встречаться, а хочу с тобой… Встречаться.       Она снисходительно и неискренне рассмеялась, пытаясь выставить эту вовсе не ошибку в виде шутки. Но ведь видела, как он заметался взглядом по её лицу, по груди, по коленям…       — Ты хочешь… Чего ты хочешь?! — неожиданно выкрикнул он.       — Вот именно, Чонин, — как можно холоднее и строже ответила она, встала и, скрестив руки на груди, отошла к окну. — В этом и состоит причина. Мы с тобой с самого начала договорились быть искренними. Я уверена, ты сам всё видишь, сам обо всём догадался… Но ты ведь приезжаешь ко мне для того, чтобы восстановить душевное равновесие… — произносила она безликие фразы — как из учебника по практической психотерапии — не давая себе осознать, как горько в груди, как пересыхает во рту… Будто не давая собственному языку говорить эту ложь.       — Да, я всё понял… — теперь уже Кай прервал её. — И сейчас понимаю тебя. Я вообще стал лучше понимать. И слышать. Я тебя услышал, София. Нет проблем, я уйду. Никаких проблем… — скрывал он дрожь в голосе, повторяя раз за разом одно и то же. — Я думаю, мне не нужен психолог. Зачем теперь? Смотри, какой я стал весёлый, правда? — улыбался он и смаргивал слёзы, откатываясь к двери и не отрывая от неё взгляда. Она такая красивая и такая несчастная сейчас — женщина, которая подарила ему чересчур много радости, чистого нового понимания, так щедро вселившая в него надежду… Наверное, это слишком много для одного мальчишеского сердца — невозможно уместить.       — Зачем ты так? — она пыталась нахмурить брови, но они непослушно ломались, складываясь в гримасу разочарования в себе, от невозможности и отчаянного желания выйти из ситуации без боли.       — Всё хорошо… Спасибо тебе, — сказал он совсем тихо и, резко крутнув одно колесо, развернулся возле дверей и выехал…       София, как подломленная, рухнула на колени…       До конца сеанса Ким Чонина оставалось ещё пятнадцать минут. У неё было время взять себя в руки.       Больше он не пришёл.       Она сдала отчёты.       Школьные экзамены, предновогодняя суета, её командировка — всё это закамуфлировало произошедшее.       И ведь действительно, Кай стал намного спокойнее, сильнее и здоровее душой.       София хорошо сделала своё дело.       … И вот сегодняшнее:       — София?       — Кто это?       — Узнай сама…       — Кай?       — Да, я… Не забыла?       — Конечно, нет.       — Хотел услышать тебя, узнать, как у тебя дела — ты не против?       — Очень приятно, — и даже более чем. Но она против. Против! Эта мгновенная отдача, как от выстрела, её испугала.       — М-м-м, я рад! — он гулко сглотнул. Женщина услышала и ярко представила, как двигается его кадык.       — Расскажи о себе, — попросила она, чтобы иметь возможность успокоить неожиданно для неё самой сбившееся дыхание, слушая и стараясь понять, что ему на самом деле нужно.       И Кай послушался: он говорил лишь о хорошем, он ни разу не коснулся никаких болезненных тем или эпизодов, с увлечением рассказывал о работе, смешно описывал свою команду. У него действительно всё так хорошо? Ведь возможно, что он просто вспомнил о ней и позвонил из той душевной щедрости, которая осязаемо звучит в его голосе. Он стал взрослым… Сколько лет ему теперь? Двадцать пять или двадцать шесть?.. Каким стало его лицо? Какие плечи? А руки? Он носит кольцо?       — … И это безумно интересно! Ой. Прости, Софи́! Я столько рассказываю, как будто ты снова мой психолог, — усмехнулся он. А какая у него улыбка? Такая же… Такая же возбуждающая? Женщина вспомнила ту самую первую улыбку Кая.              — Ну что ты! Мне очень интересно, поверь! И я очень рада, что ты позвонил, — хорошо, что она дала возможность рассказывать именно ему, а себе выкроила время, чтобы совершенно успокоиться.       — Но ты-то как?       — Я теперь спортивный психолог.       — О! Как интересно! И чем ты занимаешься?       — Почти тем же, чем и школьный психолог, только мои подростки — талантливые спортсмены. А по возрасту такие, каким и ты был.       — Если бы ты знала, София, как ты мне помогла тогда, — голос прозвучал ниже, мягче.       — Я очень рада, правда… — Её интонации ласковые и немного неуверенные.       — Если бы не ты… Я очень благодарен тебе! — он помолчал. — Ты позволишь ещё позвонить тебе?       — Да, звони. Но мне сейчас нужно бежать.       — Конечно-конечно, беги. Не буду тебе мешать. Спасибо, что ответила!       …И опять это странное знание: и он, и она понимают, что сейчас происходит не то, что они озвучивают… Женщине никуда не нужно идти. Мужчина позвонил не просто поздороваться. Ещё тогда, шесть лет назад, между этими людьми протянулись информационные волокна, и сейчас по ним пробегают импульсы, пока не понятные даже для них двоих…             

***

      — Мне кажется, что лучше всего будет, если я на следующий сеанс «заболею».       — Так, не спеши… Получилось, конечно, неожиданно. Но это не преступление, чтобы ты прятался. Знаешь, я даже думаю, что в этом есть некая указка от судьбы. М-м-м… Подожди, у меня есть идея. Сейчас поймаю её… Да! Есть мысль! Не болей.       — Спасибо, конечно, за пожелание, Намджун. Но ты не видел его глаза. Это было что-то невообразимое! Как ему сказал тот Богарт? Что-то типа «ты весь как театр», да?       — Да, очень похоже.              — Так вот, даже если бы он так не сказал, то у этого Флёра на лице было написано столько всего… Это был шок! Не знаю даже, для кого из нас бо́льший. И то, что я лживая собака — это была ведущая мысль в его зрачках. Он молчал и моргал, когда меня увидел на сцене. Я чуть сам не начал рассказывать про его торт! Он выглядел так, словно забыл все слова, кроме «к-к-как?» Повторял, будто заведённый, и заикался. Раз пять сказал своё "как"— я тебе говорю! — Хосок хохотнул.       — Хо, тебе легко веселиться, а у парня действительно мир в трубочку свернулся. Вот почему я думаю, что ты должен прийти.       — Стой. А если он не придёт?       — Придёт. Он не ко мне на терапию ходит, но поверь: у него такой несгибаемый стержень, что за него не сто́ит волноваться.       — Ну, хорошо, не стану, — опять весёлым голосом обещает Хосок. — А как я буду своё поведение объяснять?       — Я первым начну встречу, а ты просто говори правду. Я помогу. У нас как раз два дня до сеанса, так что есть время получше прописать направления сценария. За тебя, кстати, я тоже не волнуюсь, — улыбнулся Намджун, всё яснее мысленно с пользой выворачиваясь из встречи Чимина и Хосока. — Ты сказал Флёру, как тебя зовут?       — Нет. Но его имя я знаю. Там ведь в моих словах было написано: «А испекли вам эти пирожки — па-бааам! — бабушка Пак Чимин и его очаровательные Красные шапочки». Или это не он, и организаторы что-то перепутали?       — Вот же… Н-да. Это действительно он. Ну, теперь мы это не переиграем. Приходи, не бойся.       — Хорошо, Намджун. Я буду на следующем сеансе. Я в тебя верю, ты выкрутишься и меня отмажешь.       — Так и будет, точно! Ещё и лучше станет. Всё происходит так как надо. Чуть раньше или чуть позже, понимаешь?       — Да, понимаю. А второй неудачник-то будет для меня образцом, да?       — Герда? Ну, недолго ему осталось быть неудачником, надеюсь. Так что поскорее рассматривай его, а то он приручит всех своих драконов и натолкает нашим парням в задницу так, что мало не будет! Он в глубине души такой огонь! Ну… Я, конечно, не уполномочен тебе это говорить, но ещё несколько лет назад он был тот ещё заводила и зажигалка!              — Да ла-адно… Герда? Вот этот вялый анемон?       — Хоби… Ну вот как ты можешь быть настолько поверхностным? Неужели ты не видишь скрытого в нём огня?       — Не. Там не огонь и даже не пар.       — Ох, друг мой, надеюсь, тебе в этой группе тоже придётся подохренеть, когда наши мальчики начнут играть так, что актёрам не снилось! Так что пристегнись. Я специально спровоцирую так, что Герда станет твоим фаворитом.       — Фавориткой. Мне кажется, он гей.       — Он бисексуален. Но сейчас это не имеет значения.       — Как ты можешь быть таким поверхностным, Намджун? — строгим голосом, копируя интонации психолога, иронизирует Хоби. — Секс, особенно нетрадиционный, один из главных травмоопасных параметров. Актёру с таким бэкграундом намного сложнее играть свою жизненную роль, чем простому гетеро-дураку.       — Ну и почему, если гетеро, то дурак?       — Не в том смысле, что если мужик-гетеро — то сразу и дурак. Я имею в виду, что такая умница и красавица, как наша Герда, сталкивается в жизни с бо́льшими трудностями именно потому, что она гей. Ну или бисексуал. А какой-нибудь дурак и бесталанный парень, трахающий своих натуральных подружек в миссионерской позе, вообще не знает никаких проблем. Причём, ни разу не обращался к психотерапевту и вообще живёт себе ровненько.       — Ах, ты в этом смысле… Ну, тут ты прав. У всех этих парней есть небольшие нюансы в направлении гомосексуальности.       — Вот! Я как чувствовал! И что это у тебя за собрание пидоров? — бестактно хихикает Хосок.       — Знаешь что, друг мой! — тут же возмущается Намджун. — Ты бы иногда держал язык за зубами, а? Я ведь тоже в некотором роде не везде натурален. Охренеть! Вот как так можно, а? Ты хотя бы просчитай, что эта тема сейчас с большой охотой муссируется и в СМИ, и в песнях, и в поведении наших артистов. Я понимаю, что это мода и что это, скорее всего, скоро перестанет быть таким популярным. Но сейчас так. И будь добр не ляпнуть что-то подобное на сеансе.       — А вот здесь, господин профессор, позвольте с вами в корне не согласиться, — строгим взрослым голосом заговорил Хосок. — Я ведь тоже должен какую-то пользу принести. Например, вывести твоих парней на эмоции, чтоб они напали на меня всей своей гейской шоблой и уверовали в свою прекрасность!       — Хо, я редко матерюсь. Но ты такой мастер вывода на эмоции, что мне очень хочется тебя выгнать из проекта нахуй! — неподдельно раздражён Намджун.       — Ой, я тебя прошу! Ты ведь знаешь, что я совершенно нормально ко всей этой гомосятине отношусь — с моей-то работой! У нас такие через одного, если не каждый — ну, кроме меня.       — Окей… Но давай только без откровенных бестактностей, договорились?       — Не вопрос! — соглашается Хосок. — Но я всё-таки теперь буду больше самого́ себя играть, а не этого Чип-и-Дейла.       — Так ты ж сам выбрал роль! Это ж тебе понадобился неудачник, я тебя не заставлял.       — А я и не говорю, что мне не было это полезно. Знаешь, как я утреннюю репетицию отыграл! Главреж даже спросил, всё ли у меня в порядке дома, — посмеивается Хо. — Я сразу отключил роль и своим обычным голосом говорю: «Всё в порядке, босс, просто я так вжился в роль». У него в глазах аж звёзды заблестели, когда он на меня, звезду, посмотрел. Так, говорит, и на премьере играй! Чтоб тебя каждый хотел пожалеть. А моя партнёрша по спектаклю говорит: «А меня он раздражал. Такая, говорит, рохля и размазанная сопля, что хочется переступить». Вот! Представляешь, как сыграл? Я, правда, устроил ей в гримёрке потом рохлю и соплю… Дал ей хорошенько проораться на моём члене, чтоб не забывала, какой я на самом деле, — хохотнул он самоуверенно.       — Молодец, Чон Хосок! Аплодирую тебе стоя! Так, глядишь, подтянешь своё актёрское мастерство на моих группах, что заберут тебя в Национальный театр!       — Не хочу в Национальный. Хочу в дорамах играть. Там платят намного больше. К тому же мне даже делать ничего не надо будет. Роли через одну такие, какой я в жизни!       — Дорамы? А почему бы и нет… Но через два дня ты у меня играешь, не забудь!       — Да куда уж забудешь… Давай, Джун, до четверга.       — Удачи, Хо!       Намджун полностью согласен с мнением Хосока о самом себе: этот третьесортный актёр — образец поклонника Дракона тщеславия и высокомерия, который управляет огромными толпами молодых людей всего цивилизованного мира. Эти самонадеянные профаны приходят на свою первую работу, едва получив высшее образование, и требуют зарплаты, которая сделала бы честь опытному и трудолюбивому специалисту. И получив несколько раз подряд отказы в своих завышенных требованиях, они с готовностью падают на чешуйчатую грудь Дракона самоуничижения, жалуясь чудовищу на несправедливость мира. Хоби хотя бы немного одарён… Может, даже и довольно неплохо одарён. Но Намджун не работает с ним в качестве психотерапевта. У мужчин взаимовыгодное сотрудничество: психолог приглашает Хо в состав терапевтических групп с обозначенной задачей, а сам актёр отрабатывает своё лицедейство. И не на публике, оплатившей билеты, а на настоящих живых людях, которые заметят и грим, и парик.       Режиссёр психодрамы придвигает кресло ближе к рабочему столу и раскрывает исчёрканные стрелочками и ремарками листы.       Первым делом выделяет ещё одной линией имя «Ким Тэхён. Герда» и рисует оранжевым маркером толстые волнистые стрелки в направлении двух других имён.       А то, что пятеро из шестерых участников в той или иной степени склонны к гомосексуальным привязанностям, Намджуну прекрасно известно. И он уже включил это в свои сценарные планы.

***