Длиною с трассу Питер-Москва

— То-орью, а, Торью? — Кагами, пойди нахуй! Улыбающийся парень, в чьих глазах искрились пьяные нотки, лез к нему вот уже в который раз за последние полчаса. Кагами был тактильным маньяком, а сегодня, к тому же, додумался закинуть в себя дурь ещё до того, как появился на пороге клуба. Тобирама же был до отвращения трезвым, а потому чужие попытки схватить его то за пояс, то за талию не приносили ничего, кроме глухого, нарастающего чувства раздражения. Кагами, чёрт бы его побрал, даже за волосы дёргал, лишь бы привлечь внимание. И ведь знал же, что Тобирама терпеть не мог этого… знал, но всё равно лез, чтобы потом в сотый раз посетовать на то, какой Сенджу плохой и какая тяжёлая у него рука. Ну неужто так тяжело отвязаться от человека после первого категоричного «нет»? Или от Тобирамы настолько не привыкли слышать отказы?.. Увы, отвечать резче он не мог. Вернее, мог, но не хотел: не в его интересах. А Кагами, судя по назойливым прикосновениям ниже пояса, либо прекрасно об этом знал, либо в принципе не мог допустить мысли о том, что сегодняшний вечер закончится для него ничем. Тобирама резко выругался, едва успев перехватить наглую ладонь до того, как та успела бы опуститься ему на торс. Ну что за блядство! Он же повторял этому недоумку тысячу раз: не лезть к нему столь откровенно на людях! Не то чтобы Тобирама был параноиком, но с учётом своей около-медийности он не мог позволить ни себе, ни кому-то из близкого круга дать возможность накопать на себя компромат. Они ж, блин, не на передовом Западе, и даже если кто-то догадывался о его нетрадиционных увлечениях, то до сей поры прямых доказательств не имелось. Местечко для своих встреч они, конечно, выбрали не из лучших (жуткий блядушник, по мнению Тобирамы), но зато надёжное: знали о нём только «избранные», и вот уж кому была абсолютно безразлична парочка парней, запертых в туалетной кабинке — так это им. Лояльный контингент, воистину… правда, на этом его плюсы заканчивались. — Ну Торью! — послышалось с нарочитой обидой. — Я что-то непонятно сказал? Пойди и трахни кого-то другого, я не в настроении. Едва ли это, конечно, волновало Кагами. Казалось, всё, что того волновало — чем раскумариться и с кем перепихнуться в очередной свободный выходной. Тобирама, правда, едва ли был чем-то лучше в этом плане, но по крайней мере знал о том, что помимо собственных желаний существуют ещё и чужие: одно твёрдое «нет» — и он не стал бы лезть дальше. А вот Кагами было по барабану. — Да не будь ты таким занудой, — протянул тот, предприняв попытку сомкнуть зубы у Тобирамы на мочке. Знал же, сука, как сильно его вело с лёгкой боли… И тем не менее Тобирама брезгливо поморщился, понимая, что отвязаться от разошедшегося парня будет крайне непросто. — Детка, ну что у тебя случилось?.. Я ведь и помочь могу. — Не называй меня так, — попросил Тобирама и резко опрокинул в себя стопку — одну из немногих, что он мог позволить себе сегодня. Как же тяжело выносить гомон пьяных людей, будучи практически трезвым… Глупая была затея. Стоило остаться дома, раз уж заведомо не собирался пить. Причина у такого решения была веская: завтра ему с братом предстояло выехать в область, где пройдёт контрольный просмотр загородного коттеджа — подарка для матери. Примерные детишки, чтоб их… А сцена таки кормила. Пара лет — и вот братья совместными усилиями приобрели первую крупную недвижимость. Тобирама порой поражался тому, какие незатейливые дела могли приносить большие деньги. Казалось бы, всего-то глупые выходки на потеху толпе и сомнительное творчество, больше похожее на издёвку, ан нет — прибыль-то выходила нешуточная. Концерты, партнёрские программы, реклама, донаты — со всего капала приличная такая копейка. Будь Тобирама умнее или ответственнее, давно бы приобрёл себе квартирку где-нибудь в центральном районе Питера. Ну, или не будь он таким… да просто таким. Тобирама банально не представлял жизни в одиночку, без брата или ещё кого-то под боком. Вот и с Кагами водился отчасти по этой причине… — Серьёзно, приятель, ты сегодня сам не свой, — вновь попробовал тот уже малость серьёзнее. — Расскажи, что стряслось. Я помогу. Тобирама невесело усмехнулся. Нет, с его проблемой чья-то сторонняя помощь бессильна… Месяц. Целый месяц прошёл с тех пор, как он впервые повстречал Учиху. Тридцать грёбаных дней Тобирама морил себя мыслями о нём. После Москвы не стало легче, как это обычно происходило; его не «отпустило», хотя он был уверен, что одной пьяной беседы и пары дней сетований по поводу неудачи хватит для того, чтобы забить и забыть. Не тут-то было. От навязчивого образа Учихи, возникающего в памяти при любом удобном случае, не спасали ни время, ни загруженность по учёбе, ни даже попытки отвлечься на кого-то другого. Тобирама в жизни не учился так усердно, как в этот месяц: сдал все долги, заранее взялся за реферат и, решившись на отчаянный шаг, добрался до «необходимой» к прочтению литературы, которой так любили закидывать бедных студентов журфака. Посещаемость и та возросла, потому что сидеть дома и сдерживать себя от желания залезть на злополучный профиль Учихи порой становилось тяжелее, чем встать в семь утра и приехать на первую пару. И ведь первое время это помогало… Тобирама настолько уставал объединять студию (на которой по большей части просто сидел за компанию с братом), дом и учёбу, что сил на самобичевания попросту не оставалось. По выходным он традиционно выбирался в клуб. «Наше место» — так окрестил его Кагами, исправно напоминая о себе раз в неделю по СМС. Да Тобираму и приглашать не нужно было: сам шёл, как миленький, зная, что здесь он мог творить практически что угодно, не боясь наткнуться на кого-то из знакомых, а ещё пить и трахаться по безлимитному тарифу. А Кагами выступал и в качестве страховки, и как пример идеального компаньона, с которым хоть за баром, хоть за закрытой дверью приватной комнаты — везде было неплохо. Но, опять-таки, это не отвлекало Тобираму в должной степени. Ему отчаянно не хватало внимания. Чужого, конкретного внимания конкретного человека. Сперва нужда в нём была острой, переходящей в зудящее чувство незавершённости — позднее перетекла в безнадёгу, досаду и даже обиду. Казалось бы, не получилось и не получилось… Мало ли таких дядь по миру ходит? Взять хотя бы Минато. Тот был одноклассником Хаширамы, а по совместительству давним объектом симпатии его младшего брата. Тобирама сох по Минато ещё в средней школе, а встретившись с ним вновь спустя несколько лет, таки попытал удачу. И тоже тщетно. «Я ж тебя вот таким ещё помню», — вот и все аргументы. Тобираму не впечатлило, но лезть дальше он не стал. И ведь отпустило же со временем, давно ничего не шевелилось внутри, хотя виделись они по-прежнему регулярно! Почему же с Учихой не выходило так же?.. — Ну хочешь, уйдём отсюда, м?.. Только ты, да я, да ангельская пыль в моём кармане… — Кагами всё не бросал попыток разговорить его. Тобирама нервно отмахнулся, скинув чужую руку с плеча. Всё вокруг враз сделалось раздражающим, начиная с людей и заканчивая обстановкой. Признаться, последняя не была так уж плоха, если рассматривать исключительно с точки зрения ценителя неординарного искусства — жаль, Тобирама таковым не являлся. Должно быть, Хашираме здесь понравилось бы… По сути этот дивный подпольный клуб и клубом-то не являлся: пару лет назад местные арт-деятели выкупили и оборудовали под себя складское помещение, превратив то в пристанище для золотой молодёжи Петербурга, которой отчего-то не пилось в нормальных местах. А может, дело было в прелестях приватной зоны, на деле представляющей из себя десяток комнат наподобие тех, что встречались в борделях — дёшево, сердито, а, главное, никто не докажет, чем именно ты занимался за одной из закрытых дверей. Тобирама, в общем-то, не шибко любил всю эту клубную тематику, однако исправно в неё влезал, ибо скука — вещь страшная, а в его случае ещё и никогда не проходила без последствий. Конкретно это, с позволения сказать, заведение нравилось ему по одной простой причине, а именно — уединение. И речь не об одиночестве. Так уж вышло, что порой Тобираме ну очень хотелось вести себя… отвратительно. А ещё ему было тошно от одной мысли о том, что кто-то из близкого круга узнает его с такой стороны. Брат, Минато, Данзо и Сару, ещё пара близких человек — все они знали его разным: знали о многих его придурях, слабостях, особенностях и личных заморочках. Однако существовали и такие вещи, которые не стоило раскрывать даже им. Такой вот парадокс: Тобирама мог показать свою порядком нелицеприятную сущность первому встречному выпивохе, если тот был хоть каплю интересен ему, но не осмелился бы сделать того же в присутствии тех, кому безоговорочно доверял. Собственно, поэтому никто и не знал про дивное местечко в одной из подворотен центрального района Петербурга. Кагами не врал: здесь действительно был только он, да Тобирама, да добротная дурь за пазухой у каждого второго посетителя ночного заведения… Которое, к слову, хранило немало воспоминаний, несмотря на всю свою невзрачность. Так, например, однажды Тобирама сцепился здесь с иностранным туристом: ни то ирландцем, ни то исландцем — в пьяном угаре он так и не разобрал. Помнится, разбитая в драке бровь ещё долго не заживала, но Тобирама совсем не жалел. А всё потому, что чёртов турист оказался тем ещё извращенцем: едва им стоило разойтись, тот на ломанном английском предложил ему уехать вместе в отель, а по прибытии напрямую выдал просьбу поиметь его — быстро, жёстко и за деньги. Будь позиции расставлены наоборот, Тобирама наверняка отказался бы, а так уже через час он топал по Лиговскому с пятихатом баксов в кармане, пускай и порядком побитый. Иной раз сюда каким-то образом умудрились затащить группу латинских танцоров и танцовщиц. Стриптиз Тобирама не оценил — ни пластика, ни откровенные позы у шеста его не возбуждали. Но вот то, как здорово его обработала парочка мулатов парой часов спустя… Ей богу, с тех пор у Тобирамы было немало самых разных партнёров, но тот раз запомнился ему особенно хорошо. А может, дело было и не в партнёрах вовсе, и Сенджу просто тащился со всестороннего внимания, коим не остался обделённым, будучи единственным нижним в постели среди троих… Чёрт возьми, если так подумать, то из всех воспоминаний едва ли парочка не была связана с сексом. Плохо ли это?.. Должно быть. Хотя, по мнению Тобирамы, секс был в первую очередь источником удовольствия, а уже после — чем-то большим, о чём так любили разглагольствовать люди, прибегая к романтизации и прочей ереси. Могло ли быть чересчур много удовольствия? Опять-таки, должно быть. Но лично за себя Тобирама знал: в его жизни было довольно много сложного дерьма, а потому отказывать себе в чём-то лишь из побуждений следовать всеобщей морали он не собирался. В конце концов люди придавали слишком большое значение некоторым совершенно незначительным вещам. Стоило лишь почаще вспоминать об этом, чтобы жить было на порядок проще. Вот и Тобирама вспоминал… А всё же. Кое-что ещё он заимел в этом месте. Вернее, кое-кого. Кагами, его бессменный компаньон, нашёлся именно здесь. Причём, именно нашёлся: сам, взял и появился, когда его никто не звал. Впрочем, грех жаловаться. Кто знает, где бы был Тобирама сейчас, если бы не то их феерическое знакомство на полу клубного сортира… В ту ночь он здорово перебрал и сдуру решил догнаться. То ли стафф оказался дерьмовым, то ли с алкоголем не срослось — не суть важно. Важно то, что Тобирама едва не откинулся. Может, и откинулся бы, не окажись Кагами поблизости. Сперва показалось, что взволнованный парнишка с шальным взглядом и мягким лицом лишь привидился Тобираме — предсмертное видение, так сказать… А потом это видение схватило его за шкирку, потянуло наверх и с отборным матом сунуло два пальца в рот, позволив, наконец, проблеваться и отключиться. Красивое знакомство, ничего не скажешь… В следующую их встречу Тобирама сполна «отблагодарил» благодетеля: получить от него минет доводилось немногим, но Кагами того заслужил. Признаться, Тобирама искренне надеялся на то, что наткнулся на совестливого мальчика, и спас тот его из чистых побуждений человечности, а не выгоды ради… Но Кагами был невинен лишь внешне, да и то на первый взгляд. Таких чертей, как в глазах этого парня, Тобирама ещё не встречал. Но, опять-таки, грех жаловаться. Кагами был неплохим малым и умел веселиться, да и трахался, чего уж там, отменно. Но главное, он не требовал от Тобирамы ничего большего: их встречи не случались чаще раза в неделю, а разговоры не носили личного характера. Словом, Кагами не был из тех людей, которым безоговорочно доверяешь. Он не был бескорыстным, частенько навязывался, порой ввязывался во всякое дерьмо и искусно умел выносить мозг. Однако все эти нюансы оставались лишь нюансами до тех пор, пока Кагами был с ним честен. Они не сходились характерами, не имели общих интересов, а если и имели, навряд ли когда-то узнают об этом. Кагами существовал для Тобирамы исключительно в рамках с десяти вечера пятницы и до раннего утра субботы — ровно одну ночь из семи суток, а порой и реже. Надо думать, и Тобирама не занимал бóльшего места в жизни Кагами. Их не связывало практически ничего, они были без пяти минут чужими друг другу людьми. И именно в этом заключалась вся прелесть их общения. Тобирама терпеть не мог усложнять что-либо. В жизни было много сложностей, и человеческие взаимоотношения входили в их число. Но не в случае с Кагами. Тот был простым как три копейки, ни с кого ничего не требовал и сам не пытался соответствовать каким-либо ожиданиям. Тобирама знал, что мог отпустить себя рядом с ним: не потому, что безгранично доверял, а потому, что знал — перед Кагами не будет стыдно или совестно; у Кагами не было цели нагадить ему в душу или подпортить жизнь. — Если родственные души — одного поля ягоды, то я и ты — одно дерьмо средь чистого поля. Смекаешь, приятель? Тобирама смекнул и держал эту мысль в голове до сей поры. И ведь лучше слов не подберёшь… Жаль, в последнее время они всё реже приходили к согласию. И проблема совершенно точно крылась не в Тобираме. Да, Кагами всегда был чересчур навязчивым, зачастую бесцеремонным и неизменно наглым, но… — Не хочу тех, не хочу других… — томный распев на пониженных тонах обжёг ухо, пустив мурашки по спине, — хочу с тобой и только с тобо–ой… Но теперь он перегибал палку. — Я, кажется, русским языком сказал тебе, — с расстановкой процедил Тобирама, грубо скидывая чужую ладонь с бедра, — от-ва-ли. Ещё бы чуть-чуть, и сорвался на крик. У Тобирамы без того было не самое лучшее расположение духа в последние пару недель, и причиной этому служил тот, кого и в помине здесь быть не могло. Зато был Кагами… Настолько непохожий на желанную цель, что раздражал одним только видом, не говоря уже о бесконечных приставаниях. Это, к слову, было ещё одним тревожным звоночком относительно сдвига по фазе под кодовым названием «Мадара Учиха»: Тобирама впервые не мог отвлечься, не мог найти даже вполовину сносную замену этому московскому мажору. На кого ни посмотри — всё не то. А ведь до сей поры он свято верил в то, что решает типаж… Как бы не так. Тобирама чувствовал себя обделённым ребёнком, которому не досталось заветной игрушки. Хотелось истерично требовать своего вплоть до победного. Глупо, но что поделать. Глупо было в принципе приходить сюда сегодня. Нервы натянулись, словно канат, почти сразу по прибытии. У Тобирамы не было ни настроения, ни желания приподнять это самое настроение стопкой-другой в компании Кагами и самокрутки. Осознание пришло резко, хотя догадки возникали и прежде: Кагами до жути наскучил ему. Вообще, вся эта клубная канитель приелась. Может, стоило найти какое-то хобби, что будет занимать его в любую свободную минуту?.. Так ведь пробовал уже — дохлый номер. Признаться, Тобираму порой тревожила мысль о том, насколько полноценной была его жизнь. Та взаправду нравилась ему, но в последнее время… В последнее время всё меньше. Будто чего-то не хватало, чего-то важного, повсеместного. И это заставляло выходить из себя из-за любой мелочи, будь то мелкая неурядица по учёбе или незначительная ссора с братом. Ей богу, Тобирама раздражал самого себя: амплуа унылого говна было последним, что хотелось на себя примерять. Однако что-то глубоко внутри него сидело, какая-то мерзость грызла его, вынуждая забываться в рутине, учёбе, алкоголе, людях… «Вся твоя дурь от безделья!» Спасибо, папочка, за воспитание. Буцума терпеть не мог, когда с младшим отпрыском возникали проблемы, будь то внезапные приступы гиперактивности, беспричинная тревога или систематические бессонницы, а потому пресекал попытки уделить им чуть более тщательное внимание, чем пара оплеух и строгий наказ прекращать «страдать ерундой». С ранних лет любое нездоровое дерьмо воспринималось Тобирамой как незначительное и кратковременное явление, а-ля «само пройдёт». Может, и не зря брат пытался побудить его наведаться к специалисту… Глядишь, добрый дядя-мозгоправ таки подскажет, чего ж ему для счастья в этой жизни не хватало. — Детка, ну что не так?.. — допытывался Кагами. — С каких пор ты такой недотрога? — Кагами, нахуй — это туда. — Ну хоть выпей со мной! Не будешь же ты весь вечер так… Верно. Убивать целый вечер, а следом и ночь столь бездарным образом — худшее, что можно сейчас сделать. Пожалуй, стоило вызвать такси до дома. Помнится, Хаширама грозился пригласить мелких: собирался что-то там записать на домашней студии и обсудить ближайшие планы… Будет забавно, если брат забудется и напьётся в их компании, а Тобирама сорвётся и таки закинется чем-нибудь на радость Кагами. Уровень ответственности — десять баллов из десяти. Тобирама ненавидел, когда собственный мозг давал сбой и начинал подкидывать самые неудачные идеи именно тогда, когда обстоятельства требовали оставаться при ясном уме и в добром здравии. Ненавидел, но поддавался на эту уловку из раза в раз. — Я пас. На завтра планы, так что я сегодня трезвенник. — У-у, всё так серьёзно… Ты из-за этого сам не свой? Какие-то проблемы? Кризис нереализованности и гиперфиксация на первом встречном мужике — вот и все его проблемы. Звучит не так-то сложно, ха?.. — Дела семейные, только и всего, — прозвучало без энтузиазма. Кагами участливо покивал, но расспрашивать не стал. Правда, и улыбку свою шальную никуда не дел, но Тобирама, в общем-то, на это не рассчитывал: где был Кагами и где понимание?.. Вторым его плюсом после лёгкого на подъём нрава была полная отрешённость от личных и медийных дел Тобирамы. За всё время общения Кагами ни разу не изъявил желания разузнать ни о старшем Сенджу, чьё имя было у многих на слуху, ни о самом Тобираме, что доказывало отсутствие у него шкурного интереса. Мелочь, а приятно: хоть для кого-то Тобирама оставался просто собой. Ну, отчасти. Говоря начистоту, Тобирама не был уверен, когда он был собой взаправду, а когда лишь отыгрывал. С тем же Хаширамой — старшим братом, первым близким человеком, доверие к которому достигало максимума — он, по ощущениям, не мог быть до конца откровенным. С другой стороны, это ведь было нормально: вести себя по-разному наедине с разными людьми. Проблема, скорее, заключалась в том, что людей на каждую свою «грань» Тобираме катастрофически не хватало. Был брат, и с ним он вёл себя так, как и положено братьям: любил, доверял, искал и оказывал поддержку — словом, был частью семьи. Были друзья, притом совершенно разного рода. Минато, к примеру, был кем-то, к кому можно было запросто обратиться за советом как к кому-то, в ком виделся авторитет; а иной раз можно было хорошенько нажраться в его компании, не переживая о рамках приличия. Были мелкие, и рядом с ними Тобирама вёл себя совсем иначе: ощущалось некое бремя «старшего», волей-неволей заставляющее брать на себя контроль. Был Кагами, в конце концов. С ним Тобирама был… скажем, худшей версией себя обычного. Таким, каким не мог быть с кем-то ещё. На языке крутилось слово «блядь», но Тобирама предпочитал думать об этом иначе. «Всем иногда нужно отпускать себя», — звучит намного лучше, не так ли?.. Но с недавних пор появилась и ещё некая… потребность, если можно было так выразиться. Может, человеческие взаимоотношения и вызывали у Тобирамы трудности, — в частности все эти бесконечные людские драмы и нужда ограничивать кого-либо, едва личные границы взаимно ослаблялись по мере сближения, — но одного всё же было не отнять: Тобираме всё чаще хотелось хоть ненадолго ощутить себя… скажем, не настолько обособленным. Одиночество было однозначно не тем, что он испытывал, и тем не менее нечто наподобие тоски ввиду отсутствия кого-то близкого, — иначе близкого, нежели брат или друзья, — нет-нет да терзало душу, навевая крайне нерадостные настроения, грозящие перетечь в уныние. И от этого хотелось презрительно отмахнуться: не то по привычке, не то и вправду оттого, что всё это было ересью — той самой, о которой твердил отец. Ей богу, он ведь не кисейная малолетка, чтобы страдать по подобным поводам… Но, с другой стороны, не зря ведь издавна твердили, мол, человеку нужен человек. Одним словом, тупик. Тобирама откровенно опасался любого намёка на серьёзные отношения и в то же время ощущал нужду обзавестись кем-то по-настоящему близким, угодным и телу, и душе. Чушь несусветная, да и только… — Ладно. Давай ещё по одной, — хмуро кинул он, кивнув на свой пустой бокал — всего-то второй по счёту. Глядишь, такое мизерное количество алкоголя хоть ненадолго ударит в голову, принеся с собой долгожданное облегчение. — Вот это другой разговор! — Кагами тотчас приободрился и махнул рукой, подзывая бармена. Тобирама зацепился взглядом за чужой профиль. У Кагами были приятные черты лица, он не раз это замечал. Кагами, в общем-то, был хорош по многим параметрам: как внешним, так и прочим. Таких, как он, нарекали обладателями природного обаяния. Кагами нравился людям, невзирая на все свои недостатки, по большей части связанные с моральным обликом. Даже Тобирама когда-то не устоял. Сейчас же Тобирама задавался справедливым вопросом: чего же, собственно, ему не хватало? Только слепой бы не заметил, насколько рьяно Кагами стремился заполучить его внимание. Само собой, тот не рассчитывал на высокие отношения и любовь до гроба… Однако, очевидно, они могли бы попробовать что-то большее, нежели пьяный секс по выходным во время кратковременных встреч в стенах какой-то богадельни. Ну, как минимум чуть более регулярный секс… быть может, даже условились бы не ходить по рукам — не верности, но безопасности ради. Хотя, учитывая то, что в последние месяцы Кагами ни с кем, кроме него, толком не водился (в отличие от самого Тобирамы, частенько уходящего за дверь приватной комнаты с первыми встречными), на этот счёт можно было особо не переживать. К тому же Кагами довольно часто интересовался его делами и с виду делал это искренне, несмотря на то, что честных ответов никогда не получал; он частенько норовил расположить его к себе, угощая за баром и даже приглашая куда-то (из раза в раз безрезультатно), а главное, отгонял от него всяких нежелательных персонажей, желавших попытать удачу с этаким «диковинным экземпляром», коим Тобирама виделся многим. Тобирама и сам прекрасно знал о том, какое впечатление производил благодаря альбинизму и имиджу. «Такое грех не трахнуть», — как однажды выразился один особо настырный придурок, явно перебравший с алкоголем. Тобирама тогда только посмеялся в ответ, а минутой спустя с извращённым удовольствием наблюдал за тем, как Кагами с задором пинал бухие телеса неудавшегося ловеласа. — Он тебе, блядь, не «такое», кусок ты дерьма! Кагами навряд ли можно было назвать чутким или надёжным даже в перспективе… Но тот по крайней мере создавал видимость того, что Тобирама был ему небезразличен не только в качестве периодического любовника. И это, должно быть, могло стать идеальным решением для Тобирамы: никаких тебе серьёзных намерений, совместных планов на будущее и взаимных ограничений — одна лишь игра, пародия на душевную близость. Ему ведь большего и не требовалось: так, утолить психологическую жажду внимания да прочувствовать, что там за «магия» происходила меж двумя людьми, связанными отношениями. Глядишь, ещё первым бы открестился… Но нет. Увы, к Кагами попросту не лежала душа. Ну не испытывал Тобирама чего-либо светлого по отношению к нему: ни особой заинтересованности, ни даже банальной симпатии. Желание и то ослабло со временем настолько, что Тобирама без пяти минут был готов отказаться от регулярных попоек и секса, лишь бы не раздражаться в очередной раз. Да, такое вот он дерьмо: Кагами приелся ему, точно старая игрушка. Секс с ним стал подобен надоевшему парфюму: как правило, любой аромат, каким бы неизменно вкусным ни был, перестаёт радовать рецепторы, если пользоваться им слишком часто. А кроме секса и возможности вести себя, как последнее говно, Тобираму рядом с Кагами ничего не держало… Ну не будет же он пробовать сблизиться с человеком через не хочу, понадеявшись на авось — подобное почти наверняка закончится для обоих в лучшем случае ничем. Знать бы ещё, что на этот счёт думал Кагами. Он ведь чем-то руководствовался, за что-то цеплялся, продолжая держаться рядом, хотя давно мог плюнуть и забыть. Мало ли таких красивых мальчиков водилось?.. Тобирама уж точно не был лучшим вариантом по множеству причин. Вообще, странно, что и он, в свою очередь, до сих пор не надоел Кагами. Сколько продолжалось их странное общение? Год, полтора?.. Да, пожалуй, всё же год, плюсом пара месяцев сверху. Непозволительно долго для приятелей по перепиху. Должно быть, пришла пора закругляться. Вот только… — Никак, дыру во мне прожечь хочешь? — подмигнул Кагами, звучно поставив новый бокал на стойку. — Пей, приятель. Глядишь, и жить веселее станет. — Уныние — грех, — мрачно усмехнулся Тобирама. — Верно. Хватит с нас грехов. Вот только кем же заменить его такого?.. Итак, Учиха Мадара. Что же ты, сука, за нечисть этакая? Почему засел в голове? Тобирама попытался связать это со своей внезапной тягой до дел сердечных и едва не рассмеялся. Не-ет, он ещё не настолько тронулся, чтобы рассматривать с подобного ракурса человека, чьё имя лишь недавно узнал. Очевидно, Учиха был чем-то вроде недостижимой цели. Запретный плод, как известно, был сладок, а уж с таким рвением до саморазрушения, как у Тобирамы… Не помешательство, но «ля» запало. И запало основательно, вплоть до желания сотворить какую-то глупость вроде публичной провокации в соцсетях или внезапного визита прямиком в Москву. Хрень. Какая же хрень, чтоб её… Тобирама и сам понимал, во что норовил влезть. Учиха, этот солидный дядя, мог оказаться кем угодно вплоть до примерного семьянина: построенный дом, выращенное дерево, красавица жена и дети по полкам — словом, огромное разочарование. Вот только что-то здесь не сходилось. Тобирама нутром чувствовал, не зря его к Учихе тянуло: вроде и внешне ничем себя не выдал, и действия его не оставляли ни намёка, но… Ох, не любил Тобирама это понятие, но его «гей-радар» вопил и разрывался на части, едва стоило взглянуть на фотографии Учихи, не говоря уже о памятной встрече в московском клубе. Будет забавно, если все эти гонения — результат очередной подлянки за авторством собственного воспалённого сознания. Н-да, такими темпами Тобирама и вправду решится на поход к мозгоправу… Ладно. По крайней мере он не грезил об Учихе как о предмете воздыхания — верный показатель того, что не всё ещё было потеряно. Тобирама всего-навсего хотел затащить этого мужчину в постель. Очень-очень хотел. Пожалуй, так, как никого прежде ещё не хотел. Учиха казался его идеалом. Никаких нареканий: он был точно выверенная скульптура, выточенная с точностью до миллиметра по параметрам, соответствующим предпочтениям Тобирамы. Да и не только во внешности было дело. От Учихи веяло столь бешеной энергией, что у Сенджу сносило крышу. Даже так, будучи знакомым с ним буквально десяток минут, Тобирама мог по памяти перечислить, в какие моменты его сердце пропускало удары: раз — Учиха обжёг его взглядом за баром, два — прикурил сигарету, посмотрев лишь исподлобья, три… Боги, даже так у Тобирамы начинался лёгкий мандраж. Казалось бы, невозможно хотеть кого-то так сильно, что башню сносило не фигурально, однако ж… И смешно, и грустно. Учиха был где-то там, в сотнях километров, среди московских новостроек, быть может, ещё и наедине со своими людьми, в круг которых не входил ни Тобирама, ни кто-либо косвенно с ним связанный. Их не объединяли даже общие знакомые, надо же… Выходит, Сенджу даже не у кого было невзначай поинтересоваться, что, собственно, Учиха представлял из себя в повседневной жизни. Полный провал. — То-орью, — вывел из раздумий знакомый голос. В очередной грёбаный раз… — Детка, ты ведь снова не со мной, а?.. — Задумался, — отмахнулся Тобирама. Нет, даже алкоголь не спасал… Настроение безнадёжно катилось в пропасть. — И я просил не называть меня так. — Смотрите-ка, какие мы злые, — Кагами, напротив, чувствовал себя распрекрасно. Его руки опустились Тобираме на бёдра во второй раз. — Можно подумать, я не знаю, как тебе хочется… — влажно зашептал он на ухо. — Нихера мне не хочется! — Тобираму охватила досада. В частности потому, что Кагами, несмотря на своё чертовски дерьмовое поведение, был прав: Тобираме жуть как хотелось, чтобы его хорошенько отодрали, забрав без остатка и силы, и дурь из башки. Одно но… хотелось ему этого далеко не с Кагами. — Отвали от меня, иначе, клянусь, я тебе вмажу. — Да ладно тебе, Торью, — разумеется, угрозы не впечатлили Кагами. Только что он в очередной раз напомнил Тобираме, кем в самом деле являлся. Боги, неужто Кагами настолько привык к его раздвинутым ногам, что не мог допустить и мысли об отказе?.. — А хочешь, я сегодня придушу тебя, м? Так, как ты любишь? — Кагами, я не шучу. Отойди от меня. Ну какая же мерзость. И почему Тобирама раньше позволял ему? Ах, да. Раньше они напивались как в последний раз, прежде чем уйти с глаз долой и трахаться до изнеможения, пока вся гадость не успевала испариться из крови… Прелесть-то какая. Вот так и думай, что лучше выбрать: трезвость рассудка или счастливое неведение. — Хах, Торью, ну что ты за язва? Я же как лучше хочу… — Кагами уткнулся носом в чужой висок, будто не ощущал, насколько рьяно ему не желали отвечать. А затем вдруг выдал со смехом, совершенно не стесняясь сжать ладони на бёдрах Тобирамы сильнее прежнего: — Я же знаю, как ты выглядишь, когда тебе чего-то не хватает. Так позволь мне дать… — Кагами, повторяю в последний раз: я не хочу! — рявкнул Тобирама, не дослушав, и резко оттолкнул Кагами. Вышло неудачно. Вернее сказать, чересчур. Тобирама здорово погорячился, не рассчитав силу, и заместо лёгкого толчка вышло так, что Кагами с размаху врезался спиной в барную стойку. Удар был болезненным даже на вид. Тобирама тотчас пожалел и с опозданием протянул руку вперёд, тогда как Кагами уже вовсю шипел и матерился, согнувшись от боли: — Твою-то мать! Ты что, с ума сошёл?! — Я… ты сам полез, чтоб тебя! Стало не по себе. Они с Кагами редко ругались. Правда, стоило отметить, что последний изредка бывал настолько непробиваемым, тогда как Тобирама практически никогда не говорил ему «нет». И уж тем более меж ними никогда не было драк. Хотя, их и сейчас не намечалось… Кагами пускай и ругался, но не предпринял попытки ответить тем же. А бить он умел, несмотря на всю внешнюю мягкость. С другой стороны, Тобираме было не стыдно. Жаль — да, приложился-то Кагами не хило, хотя делать ему больно в планы не входило. Но не стыдно. Он ведь предупреждал. — Я говорил тебе не лезть, — уже спокойнее добавил Тобирама, приблизившись, — но тебе же, придурку, всё побоку. — Знал бы, что ты настолько не в настроении — ни в жизнь бы не полез, — Кагами поморщился, медленно выпрямившись. — Я говорил тебе! — повторил Тобирама, подавляя очередную волну раздражения. Чёрт возьми, как же бесило… Его совершенно не понимали. — Нехер игнорировать чужие отказы, ясно? — Да уж яснее некуда… — буркнул Кагами, вскинув, к удивлению, пристыженный взгляд. — Признаю вину. Готов понести наказание. Тобирама только усмехнулся, качнувшись на месте. Кагами… отходчивый, сговорчивый и совсем не конфликтный, но такой дурной — как он вообще умудрился дожить до своих лет?.. А был он, между прочим, старше Тобирамы, хоть и всего на год с небольшим. Удивительно, сколько противоречий мог хранить в себе один человек. Быть настолько дерьмовым и единовременно хорошим компаньоном — воистину талант. Причём, явно врождённый, потому что таким идиотом можно только родиться. — Извини за это, — всё-таки ответил Тобирама, решив не развивать тему и дальше. Чего толку сетовать? В конце концов Кагами вёл себя так, как Тобирама сам позволял ему прежде. — Давай ещё по шоту, — подумав, он добавил излишне озабоченно: — Сильно болит? — Полагаю, ровно настолько, насколько заслужил, — Кагами улыбнулся и похлопал его по плечу. — Не парься, Торью. Сам нарвался — сам отхватил. Шмаль по мозгам ударила, вот и забылся. Тобирама заставил себя улыбнуться в ответ. Кажется, перемирие. Временная мера, однако в данный момент — наилучшая из возможных. Всё-таки иных альтернатив заместо Кагами не намечалось, а ссора с ним могла привести к отсутствию каких-либо вариантов в принципе. Как ни крути, а так быстро отвязаться от старых привычек — задачка, требующая времени, решимости и искреннего желания. Особенно когда привычкой являлся человек… И вновь всё сходилось к сложностям взаимоотношений. В конечном итоге проблемы имелись даже со столь незатейливой связью. — Я отойду, — бросил Тобирама, пока Кагами просил бармена повторить заказ. Было бы славно и вовсе смыться отсюда… Но после недавнего инцидента, наверное, не стоило. Да и чего уж там скрывать: уезжать, так и не сняв напряжения, пускай даже и с Кагами, было совершенно нецелесообразно. Раз уж Тобирама явился сюда, значит, таки получит своё — не слишком желанное, да и не так уж и нужное, но всё же. — Может, хочешь что-нибудь послабее? Ты говорил, у тебя на завтра планы. — Ха?.. — Тобирама застопорился. Точно, он же пообещал брату оставаться в кондиции перед завтрашним просмотром. Странно, что Кагами не просто услышал, но ещё и помнил об этом. — Да, пожалуй. Возьми коктейль на свой вкус. — Будет сделано, — Кагами послал ему жест рукой, будто отдавал честь. Тобирама не смог не улыбнуться перед тем, как развернуться и уйти. Да, вот такой Кагами — придурковатый и насмешливый, но миролюбивый и почти не навязчивый — нравился ему гораздо больше. Будь он таким всегда, а не только после добротной взбучки — цены бы не было. Глядишь, и отношение сложилось бы другое… Ну да ладно. В целом, Тобираму не так уж сильно всё это волновало: благо, им с Кагами не жизнь вместе жить. Ещё месяц-другой — и, видит бог, разойдутся, как в море корабли. В клубном сортире ему, как обычно, уделили нездоровое внимание: сначала какой-то парень с самокруткой попросил прикурить, выглядя не слишком-то доброжелательно; после мужчина, на вид лет сорока, попытался завести беседу, встав за спиной, пока Тобирама мыл руки. Про себя Тобирама от души посмеялся — вслух же кинул грубую просьбу отвязаться. Местные мачо делились на два типа: первый — нормальные, и таких было не так уж много; второй — профаны вроде этого, которым и хотелось, и кололось, хотя трахаться они и так, и эдак не умели. Это в кино всё легко и просто: решил попробовать с парнем — тут же снял, тут же поимел да пошёл своей дорогой. Наяву же львиная доля таких «простых» в лучшем случае давала заднюю, едва завидев перед собой мужскую задницу. В худшем — лезла в драку в состоянии аффекта. Тобирама вычислял их на раз-два и разумно не связывался. Стоило незнакомцу свалить, пришло сообщение от брата: тот звал домой, вписаться на запись и послушать, какой «нереальный» парт написал Сару. Тобирама поморщился. Хаширама прекрасно знал, насколько он был не в восторге от всей этой музыкальной канители: студии, тексты, творческие процессы — ну скука же смертная. Концерты и скандалы хоть как-то разбавляли всё это дело, хотя первые были той ещё запарой по части организации, а во вторые Тобирама не стремился влезать, ибо себе было дороже. Хаширама: Ты же помнишь, о чём пообещал мне? О да, конечно, куда же без внезапных приступов матушки-наседки. Тобирама был привыкшим, но всё равно раздражался — впрочем, в той же степени его такие братские порывы забавляли. Да и само знание того, что о нём кто-то думал и переживал, внушало спокойствие. Порой разве что беспокоил тот факт, что старший братец, перейдя рубеж тридцати лет, до сих пор был озабочен только им — уже, в общем-то, взрослым, пусть и слегка дурным «младшеньким». Тобирама не был ханжой или приверженцем традиционных взглядов, однако нет-нет да задавался вопросом, отчего же Хаширама — открытый, компанейский и, как ему казалось, довольно любвеобильный человек — совершенно не проявлял интереса к семейному вопросу. Вы: помню, не грузи, МАМУЛЯ буду трезв, как стёклышко И если всё пойдёт по плану, то он даже вернётся до того, как начнёт светать… Хотя, судя по настрою Кагами, так просто его сегодня не отпустят. Помнится, тот случайно обмолвился о предложении придушить его?.. Тобирама всерьёз начинал подумывать согласиться. Может, Кагами и наскучил ему, но чего у него было не отнять, так это умения закрывать глаза на чужие припизди и просто действовать. Тобирама не считал себя извращенцем — скорее, преисполненным готовностью попробовать многое. Один раз жил, всё-таки… На обратном пути до бара Тобирама вдруг почувствовал… что-то. Бывает так: идёшь себе куда-то, или сидишь в компании давнего любовника, или закрываешь дверь туалетной кабинки, чтобы никто не увидел пакетик анаши, спрятанный в твоём кармане — как вдруг внезапно осознаёшь, что у каждого твоего жеста имеется свидетель. Чужое присутствие, точно взор хищного зверя, зачастую чувствуется на интуитивном уровне, без прямого зрительного контакта: ощути сперва это — и лишь после начнёшь оглядываться в поисках источника тревожной заинтересованности. Вот и Тобирама оглянулся, ощущая себя на мушке чьего-то внимания, фантомно обжигающего спину и макушку. Вашу ж блядскую мать… Эти глаза он узнал бы из тысячи: чёрные, как смоль, едва видимые в полумраке зала, но вмиг ставшие единственными заметными для Тобирамы. Окружавшая его толпа людей, грохот электронной музыки, мерцающие огни неона, стойкий аромат алкоголя, травы и тошнотворной смеси разнообразных парфюмов — всё разом отошло на задний план, куда-то за предел досягаемости его восприятия. Остался лишь Учиха. Грёбаный Мадара Учиха, сидящий за самым дальним столиком с бокалом в руке и лёгкой усмешкой, направленной совершенно точно не куда-нибудь, а в сторону Тобирамы. Конечно же, после такого мимолётного видения Тобирама вернулся к Кагами, мягко говоря, пришибленным. Ему не верилось. Ну как, как Учиха мог оказаться здесь?! В Петербурге — ладно, допустим, но не в этом же богом покинутом месте. Может, Тобирама бредил? Может, ему добавили какую-то дрянь в бокал, вот и привиделось?.. — А чего это мы такие никакие? — Кагами растянулся в хитрой улыбке, едва заметив его состояние. Без сомнений, он решил, что Тобирама принял что-то. Правда, когда тот ничего ему не ответил, а после и вовсе принялся коситься за их спины с подозрительной обеспокоенностью, Кагами враз сделался серьёзнее. — Приятель, ты приведение увидел? — А?.. — Тобирама рассеянно похлопал глазами, когда его ощутимо дёрнули за плечо. — Говорю, с тобой всё в порядке? Выглядишь как-то… диковато. Соврать или нет? Рассказать Кагами об Учихе? Забавно, конечно, получится… «Эй, приятель, видишь вон того мажора с глянцевой обложки? Попробуй угадать, сколько раз я переспал с ним мысленно!» — так, что ли? — Всё в порядке. Просто клонит в сон. — Ну, это мы исправим, — Кагами с улыбкой подвинул к нему бокал с цветным содержимым. — Держи, поможет взбодриться. — Спасибо. Говорить или нет?.. Кагами умел располагать к себе людей. Это могло сыграть на руку. — На что ты смотришь без конца? — Кагами прищурился, оглянувшись туда же, куда секундой ранее смотрел Тобирама. — Увидел кого-то? Говорить или нет?.. Секс втроём мог оказаться лучше, чем вдвоём, ха?.. Особенно благодаря возможности сравнить… — То-орью, приём, — Кагами щёлкнул пальцами, привлекая внимание. Выглядел он обеспокоенным. Неужто Тобираму настолько выдавал внешний вид? А ведь божился не зацикливаться. — Да что с тобой сегодня? Без шуток, если что-то стряслось, я мог бы… — Всё отлично, — Тобирама натянуто улыбнулся. — Не похоже на то. — Кагами, всё отлично. Будь добр, прекрати вести себя, как моя мать. Нет. Втягивать в этот вопрос кого-то третьего не стоило. Кагами становился свидетелем не одной игры Сенджу с очередным дурачком, однако здесь… Здесь всё было по-другому. Учиха — не один из клубных любовников на ночь, его навряд ли удастся развести даже на пару постановочных снимков в обнимку шумихи ради. Более того, сталкивать Учиху с человеком, который знал Тобираму не первый день и мог случайно ляпнуть что-то лишнее — так себе затея. Тобирама всё же допускал бредовую вероятность того, что с Учихой что-нибудь да перепадёт — не сегодня, так позже. Но для этого как минимум стоило озаботиться тем, чтобы вся нелицеприятная подноготная Тобирамы осталась в тайне. Однако сидеть и ничего не делать он тоже не мог. Только идиот упустит такой шанс — мизерный и призрачный, но всё же. — Я сейчас, — кратко оповестил он, резко поднявшись. Перед глазами неприятно плыло из-за обилия неона и ярких вспышек прожекторов со стороны танцпола. Чёрт бы побрал этот альбинизм… Ноги казались ватными. Тобирама едва ли представлял, что собирался делать. Нервы натянулись как канат, едва Учиха вновь возник в поле его зрения — всё там же, за крайним столиком в затемнении, разве что смотрел уже не на него, а в телефон. Коктейль, прихваченный с барной стойки, пришёлся кстати: чересчур сладкий на вкус Тобирамы, однако достаточно холодный для того, чтобы болезненно свело горло и дало прохладой по мозгам. Алкогольная горечь отрезвляла затуманенный предвкушением рассудок, как бы парадоксально это ни звучало. Сейчас бы сделать пару тяжек, чтобы успокоиться… А ведь у Кагами наверняка была с собой дурь — одно, что Тобирама сам его оттолкнул. Учиха, по видимости, ощутив неладное шестым чувством, поднял взгляд аккурат в момент, когда Тобираме оставалось ступить пару шагов навстречу. Ни толики удивления. Учиха будто предугадывал такой поворот, а потому лишь усмехнулся, когда в кресло напротив бесцеремонно приземлились, выдав наглое: — Бонжур', мадмуазель! Хитрый, приторный оскал возник сам собой. Тобирама не хотел нарваться на конфликт вот так сразу, но боги… Это же грёбаный Мадара Учиха — причина бессонных ночей и бредовых мыслей, не дававших ему спокойной жизни. Тобирама не мог не разозлиться при одном его виде, равно как не мог перестать восхищаться собственной удачливости. Внутри мешались и кипели злоба, обида, раздражение и с ужасающей быстротой нарастающее вожделение. Ей богу, Тобираме могло хватить наглости оседлать Учиху здесь и сейчас, однако он таки отражал действительность достаточно ярко и с досадой признавал: пока им правила похоть, Учихой едва ли двигало нечто большее, нежели банальный интерес. Быть может, даже азарт. Но не более. Не более, и это ужасно бесило. Тобираме осточертело ехать крышей в одиночку. — И тебе доброй ночи, — Учиха кивнул, глядя чуть исподлобья. Не дождавшись пояснений (ждал ли он их?..), спросил со снисхождением: — Смотрю, развлекаешься? — Ага… — непринуждённо подтвердил Тобирама, — веселюсь до упаду, как видишь. — Рад за тебя, — Учиха даже отсалютовал ему пустым бокалом. Трижды «ха». — Ну, а я чему обязан? «Чему». Завидуй, Оксфорд! — А это я у тебя хотел спросить. Негоже серьёзному дяде по таким местам шататься, не находишь? — Зависит от того, какие у дяди на то причины. Я здесь по делу. — Важный-занятой? — Рабочий человек, — Учиха красноречиво усмехнулся. Нашёлся шутник… Будто Тобирама был круглым бездельником, а не студентом очного отделения, для которого учиться и работать — что-то из разряда невозможного. И вообще, какого чёрта? Будто Учиха не знал, какие деньги перепадали Сенджу с одной лишь рекламы; сам, посчитайте, тем же хлебом жил. А то, что Тобирама в клубе зависал — так это, извините, не показатель. Вечер пятницы, однако! — Ну, а ты что же? Без охраны да без брата. Не боишься, что съедят? — Максимум надкусят. Да и я не ахти какая звезда, — Тобирама оживился ещё больше и подался вперёд. Учиху никто за язык не тянул, и раз уж тот поддержал беседу, Тобирама так просто не отцепится. — Или ты переживаешь? Думаешь, если увидят нас вместе, поползет слух? — Я ничего не думаю. — А чего тогда напрягся? — Скажем так… прошлая беседа закончилась появлением твоего братца. — Неужто Хаши произвёл на тебя плохое впечатление? — Тобирама театрально округлил глаза, с удовлетворением отмечая, как чужие губы дрогнули в улыбке. — Обычно он довольно милый, если не злить. — Я заметил. Боюсь, не достоин внимания такого милого парня. — А ты не бойся! Мы люди простые, готовы и снизойти. Заткнись, заткнись… Что ты несёшь вообще?! Но Учиха и бровью не повёл — напротив, будто бы расслабившись, откинулся на спинку кресла с явным довольством, словно для полного счастья этим вечером ему только хорошей перепалки не хватало. И до чего же привлекательно он смотрелся в этой позе… Тобирама отметил, что верхние пуговицы его рубашки были расстёгнуты. На шее Учихи виднелась золотая цепочка с кулоном, разглядеть который в полумраке было невозможно. А может, взять да дёрнуть за неё?.. Так, на пробу, исключительно эксперимента ради… Глядишь, Учиха не станет его отталкивать, и Тобирама сможет поглазеть на безделушку вблизи. А затем переместить руку выше, взяться за одну из чёрных прядей, накрутить ту на пальцы и… — Тебя друг не потеряет? — Ха?.. — Друг, говорю, не потеряет? — Учиха кивнул ему за спину, в сторону бара. — А, — до Тобирамы дошло. Боги, да какое ему дело до Кагами? Тобираме и самому глубоко наплевать. Единственный объект его интереса сейчас составлял Учиха и только Учиха. — Не волнуйся, он привыкший. — К твоей общительности? К моему блядству. — Ага. Да и нас обоих здесь почти каждый знает хотя бы мельком. — Так вы постоянные гости в этом… заведении? Ой, ну посмотрите, какая нежная натура объявилась средь них, прокажённых! Учиха разве что не скривился — благо, хватило ума сдержаться. Тобирама же против воли напрягся. Захотелось пошутить про московских пижонов голубых кровей и всё такое прочее, но, увы, тогда ему стопроцентно ничего не выгорит. Стоило держать язык за зубами. Хотя бы по возможности. — А ты не смотри так, — беззлобно отозвался он, — местный контингент, конечно, отмороженный, но встречаются и нормальные ребята. Да и антураж тут особый, знаешь… Темень, обособленность, все дела. — Не спорю. Антуража хоть отбавляй. Но вот за контингент не уверен. — Осторожно. Ещё немного, и я решу, что ты плохого обо мне мнения. Тобирама выдал одну из самых своих очаровательных улыбок: лёгкую, почти застенчивую, если не учитывать задиристый блеск в глазах. Учиха даже удивился — так, по крайней мере, Тобираме показалось. Да-да, я умею быть хорошим, полюбуйся. — Сомневаюсь, что тебя можно отнести к части местной фауны. — Отчего же? — Да понтовый ты больно, — Учиха сказал это без укора, лишь с лёгкой усмешкой. Но Тобираму всё равно задело. Это он-то тут на понтах, серьёзно?! А Учиха, заметив его замешательство, пояснил: — Уж извини, пацан, но я уверен, что среди всей этой толпы лишь твоё состояние составляет пару-тройку лямов. — С каких пор достаток — понт? — Да ни с каких. Это лишь преимущество. Ты здесь как белая ворона, вот и всё. — Так это альбинизм называется, дядь! Я таким родился. Тобирама язвил, ощущая, как изнутри неприятно кольнуло раздражение. Серьёзно, он и так, и эдак пытался не выделяться. И даже не конспирации ради — скорее, из принципа. Как бишь там у современных активистов пелось?.. Долой классовое неравенство. Тобирама активистом не был, но понты всей душой презирал, да и в целом ощущал иррациональное отвращение по отношению ко всему, что блестело с виду: такое, как правило, вовсю разлагалось изнутри. Как священники, которые воруют приходские пожертвования. Или продажные менты, читающие лекции о морали в школах. И вот такие дяди вроде Учихи — с ниточки одетые, говорящие особым образом и ходящие исключительно с высоко поднятой головой — вызывали если не стойкое отторжение, то недоверие уж точно. Наверное, поэтому Тобираму, как и брата, тянуло в сторону андерграунд-творчества: то по большей части не отличалось качеством звучания, профессиональным сведением и всей подобной мишурой — зато было искренним, без псевдоромантики и нарочитой гиперболизации. А может, Тобирама попросту был параноиком, ожидающим подвоха оттуда, откуда и не дуло. — А знаешь, — внезапно начал он после недолгой паузы, — Кагами тоже как-то назвал меня птицей важной. Тебя, говорит, детали выдают: парфюм дорогой, волосы мягкие, ноготки в ряд… Оценил, так сказать, со стороны. — Кагами — это?.. — Приятель мой. — Тот, что дыру в тебе сверлит уже несколько минут? — Ага, он. Учиха едва заметно замешкался. Пф, а он думал, удивит? Тобирама был в курсе с самого начала. Кагами частенько так делал. Хрен знает, зачем: не то любил наблюдать за тем, как Сенджу мастерски пудрил мозги очередному дурачку, не то ещё чего. Может, тоже ждал подвоха. В этом месте с ними всякое дерьмо случалось, так что быть настороже и страховать в случае чего, пожалуй, было логичным поступком. Тобирама, наверное, сделал бы так же на его месте. Вот только Кагами, как ни странно, никогда не лез к кому-либо при нём. Ни разу. Хотя Тобирама был уверен в том, что тот перетрахал здесь добрую половину присутствующих. Либо они его — тут уж он свечку не держал. — Ну, а ты что на это ответил? — Сказал ему нахуй пойти. Ибо и вправду — нехуй. Не от коренного петербуржца он, хабаровский провинциал, будет выслушивать про пафос и понты. Пускай и сказано было не в упрёк. — Надо думать, короткий получился разговор, — усмехнулся Учиха, покачав головой. Да уж, короткий: Тобирама в принципе резину не тянул, да и терпением не отличался. Вот только с Учихой зачем-то церемонился, продолжая вести светские беседы заместо прямого наступления. Пора бы и меру знать. — Кто знает… Ты ведь верно подметил: я очень общительный, — растянувшись в кресле, он стрельнул взглядом в сторону Учихи и, убедившись в том, что тот смотрел на него, пригубил трубочку, отпивая немного приторного напитка. Боги, как он любил это дерьмо… Сколько раз он цеплял парней на поебаться, пользуясь банальными женскими уловками?.. Не сосчитать. Такой очевидный примитивизм, однако ж — срабатывало из раза в раз. Вот и Учиха, забывшись, опустил взгляд… Тобирама внимательно следил, надеясь, что выглядит при этом непринуждённо. Всё должно было смотреться натурально. Учиха мог строить из себя неприступную крепость сколько угодно, но упрямство Тобирамы было сильнее. Не вышло придавить его напрямую в Москве — значит, возьмёт аккуратно и обходительно в этот раз. Хоть бы не сорваться к хуям, как это обычно бывало… — Я заметил. Весьма невежливо бросать приятелей в одиночестве, к слову. Опять он про Кагами! Мёдом ему там намазали, что ли? Или тот пришёлся ему по вкусу больше, чем Тобирама? Ну сука! — Хочешь, приглашу его присоединиться? Посидите, обсудите, как дохуя во мне понтов, — Тобирама сжал бокал сильнее нужного, старательно удерживая улыбку. Жаль, едкая язвительность выдавала его негодование с потрохами. И Учиха, конечно же, заметил это. Заметил, удивился и с неожиданным смехом выдал: — Сенджу, неужто ты обиделся? Да, блядь. Не совсем на то, о чём он думал, но всё же. Тобираме не нравилось, что Учиха, казалось, интересовался кем угодно: его братом или же его любовником, но только не им самим. Любому на его месте не понравилось бы! Тем более после месяца слепого, перманентного ожидания и сухой дрочки на фотографии, найденные в интернете. Прелестное, блядь, занятие, когда тебе за двадцать и бурный пубертат давно миновал. Тобираме самому за себя было стыдно. — Нет, — вопреки правде ответил он. — Всего лишь предлагаю. Мало ли, ты тоже из общительных… Ну, а что. Вариант с сексом втроём всё ещё маячил на периферии. Хоть бы и так уже… Перспектива ходить вокруг да около изрядно утомила. Тобирама хотел этого мужчину чёрт знает сколько, и тот даже дал ему надежду на развитие событий в его пользу. Ну серьёзно, их даже воля случая сводила: каков был шанс взять и встретиться вот так, в подпольном клубе средь глубокой ночи, да ещё и в Петербурге, тогда как Учиха здесь даже не жил?.. Тобирама начинал понимать Кагами: вернее, причины, по которым тот становился столь невыносимым, когда изволил пытаться затащить его в койку. Тут от одной отстранённости в дрожь бросает, что уж говорить о прямом отказе… Оставалось надеяться на то, что у него шансов с Учихой было больше, чем у Кагами с ним. Ну не мог этот вечер закончиться очередным провалом! В случае обратного Тобирама банально поедет крышей, если ещё хоть раз увидит сон с участием Учихи. Увидит и не вспомнит ничего, кроме смазанных силуэтов и отдалённых голосов. — Пожалуй, воздержусь, — Учиха ответил шутливым отказом на его «предложение». Ещё бы он согласился… Не осталось бы у Тобирамы ни потенциального любовника, ни уже имеющегося: прибил бы к чертям обоих. — А если серьёзно, возвращайся обратно. Тебя там явно заждались… Ох, нет. Нет, нет, блядь, и нет! Он же не собирался…? — Мне всё равно уже пора. Баста. Тобираму передёрнуло. Он, сука, издевался… Этот Учиха точно над ним издевался! Безбожно и бессовестно. Будто знал всю подноготную и мастерски крутил его эмоциями веселья ради. Ну куда этот идиот собрался уходить? Вот ведь они: сидят, мирно разговаривают, даже не вспомнив о минувшем конфликте — что ещё нужно-то?! Почему Тобираму вновь пытались отшить? Что он делал не так, почему его прежние, проверенные временем методы не работали на Учихе?.. На него никогда не реагировали настолько однозначным безразличием. К нему либо испытывали тягу и поддавались ей, едва завидев немое приглашение во взгляде, либо, наоборот, втихую осуждали или напрямую заявляли, какая он грязь и какие «все они, педики» ошибки природы. Будь Учиха настроен против — сотню раз уже послал бы его; будь «за» — давно завёл бы в угол потемнее и поимел, пока давали. Но ведь нет же! Ни того, ни другого, словно Тобирама вовсе маячил где-то на фоне и никаких действий по отношению к себе не требовал. Как же это ужасно бесило. Тобирама не просил ровным счётом ничего, кроме внимания. — Разве ты торопишься куда-то? Время не сказать что ходовое, м?.. — Именно в такое время обычно торопятся домой, разве нет? — Не скажи. Темнота — друг молодёжи. Неужто не относишь себя к ней? — Скажем так… Своё я с ней уже отдружил. — Да ла-адно тебе, — Тобирама пытался держаться на плаву, как мог. Если честно, получалось паршиво. Ощущение того, что он опять безнадёжно упускал что-то важное, нарастало. — Оставайся. Ты ведь наверняка ненадолго в Питере? В культурной столице не принято спать по ночам. — Да уж, культуры хоть отбавляй. Мне за десяток лет её с лихвой хватило. Десяток лет?.. Он что же, жил здесь так же, как они с братом? Ещё и дольше их почти в три раза. Прелестно. Так какого ж хрена Тобирама нигде и ни от кого об этом не узнал за целый месяц своего нездорового помешательства? А если они всё это время находились ближе, чем Тобирама мог себе представить, и нужно было только появиться в нужном месте в нужное время? От осознания этого упущения в груди заныло. Ну какого ж хрена он вечно всё проёбывал?.. — Расскажешь? — зацепившись за возможность, попросил Тобирама. — Я думал, ты из московских, а оказалось, двойной агент. — Сильно удивишься, если скажу, что у меня питерская прописка? — О, да, — Тобирама растянулся в довольной улыбке. Неужто получилось вывести разговор в нужное русло?.. — Честно говоря, Москва тебе больше к лицу. Мадара усмехнулся, будто бы даже чему-то своему. — Учту. Может, сменю сторону баррикад. — Перейдешь на сторону зла? Столица так-то главный антагонист всех русских провинциалов, если ты забыл. — Высотки и долларовые зарплаты — главная атрибутика нынешних злодеев? — В точку. Про Новую Москву забыл: оно ещё и расширяется! — Тобирама сделал страшные глаза. — Столько наших полегло… — Провинциалов, что ли? — Учиха коротко посмеялся. — Именно. Примкнули ко злу — считай, пали. И далеко не смертью храбрых… Учиха проронил ещё один смешок. Тобирама даже порядком расслабился. Но, как оказалось, рано, потому что уже через пару мгновений Учиха вдруг выдал: — Ладно, пацан. Это было забавно, но мне правда пора. И действительно, сука, встал и засобирался: забрал телефон со столика, вынул гардеробную бирку из кармана… Вот тут-то Тобираму накрыло. — Да погоди ты, — рука сама потянулась к Учихе и взялась за его запястье. Боги… он ведь успел забыть о том, как сильно от Учихи веяло жаром, и вот опять почувствовал. Как же нереально… — Серьёзно. Ты возьмёшь и уйдёшь? Глупо было спрашивать. Боги, как глупо… Будто ему пять лет. Так возмущаются обиженные дети, когда тех забирают домой с детских площадок. Но чёрт возьми, это и вправду было неприятно. У них ведь были все шансы! — А ты ожидал чего-то другого? — Учиха нахмурился, недоумевая. — Пацан, я не любитель ночных кутежей. Да и компания из нас вышла бы странная. — Ещё минуту назад тебя моя компания устраивала, — ну всё, приехали. Это прозвучало и вполовину не так дружелюбно, как прежде. Тобирама знал, что не продержится долго: не умел он держать себя в руках, да и не хотел — от этого всё равно не было толку. Грёбаный Учиха казался непробиваемым. — Я хотел сказать… — тем не менее попробовал исправиться он, — мы могли бы пообщаться чуть ближе. Знаешь?.. Зарыть топор войны, всё такое… — Войны? — Учиха снисходительно улыбнулся, покачав головой. — Нет никакой войны. Мы с твоим братом давно всё порешали. А к тебе у меня никаких претензий. — Может, они есть у меня? — сказал Тобирама быстрее, чем подумал. Прелестно. Давай, заведи истерику по поводу того, что с тобой, бедным, кто-то не хотел переспать. Это ведь так по-взрослому! Чёрт побери, Тобирама уже не знал, что сделать, чтобы заставить Учиху остаться… Может, вовсе соврать? Попросить Кагами подыграть и сделать вид, будто тот был ярым фанатом и желал лично познакомиться с Учихой? У него ведь язык подвешен — будь здоров. Может, он мог сделать то, чего не мог Тобирама. Ей богу, Кагами ведь кого угодно соблазнит — дай только повод. Тобирама и сам когда-то не заметил, как повёлся на его уловки. — И какие же у тебя претензии? — удивлённо поведя бровью, спросил Учиха. Думай. Думай, мать твою. Сказал «а» — говори «б», пока этот пижон стоял тут и ждал ответа. Ещё немного — и уйдёт. Этого нельзя было допустить. — Учиха… — Тобирама поднялся, чуть качнувшись, и сделал шаг навстречу. Между ними был плюс-минус метр с небольшим. — Ну? Мадара смотрел на него с недоумением. Сомнением. Непонятно, почему, но ещё и с подозрением. Может, уже догадывался о чём-то. А может, по Тобираме сразу было видно, чего ему хотелось. На что он рассчитывал с первых секунд, когда они едва заприметили друг друга с разных концов зала. — Сенджу?.. — Учиха, — они обратились друг к другу в унисон. И Тобирама, поймав на себе внимательный взгляд смоляных глаз, сдался. — Погнали в приватку, а?.. По телу прошлась слабая судорога облегчения, а следом за ней тут же накатило волнительное ожидание. Что ему ответят? Пошлют сразу же? Начнут неловко отпираться? Засмеют и осудят? Или же согласятся? Само собой, хотелось последнего, пускай теперь, глядя на Учиху, чьё лицо будто враз окаменело, этот вариант казался наименее вероятным из всех. Ну вашу ж мать… А смотреть-то так зачем?! Тобираму едва не передёрнуло от эмоции, которой наполнился чужой взор: что-то неясное, живое, совершенно точно нехорошее. Укор? Отвращение? Может быть, насмешка? Нет же. Совсем не то. Что-то схожее, но всё-таки другое. Боги, сколько метаний в догадках за какие-то секунды… Кажется, Тобирама сходил с ума. Скажи же что-нибудь! — Вот оно что, — словно прочитав его мысли, отозвался Учиха. — А я было надеялся, что в Москве мне показалось… Финита. Учиха надеялся на то, что ему лишь казалось, будто Сенджу проявляет к нему интерес. Выходит, хотел он совершенно обратного… — Я не буду с тобой спать, — последовало сухое подтверждение, окончательно разрушив иллюзию какой-либо перспективы. — Н-да?.. — бросив попытки удержать даже слабое подобие улыбки, протянул Тобирама. — И почему же? Совсем не по мальчикам? — Просто не хочу. Тобираму будто окатило ледяной водой. Только что ему прямым текстом сказали, что он не нужен. Не соответствует требованиям. Не стоил того, чтобы снизойти. Даже более того: вызывал желание отмахнуться и закрыть глаза на косвенные намёки, лишь бы не столкнуться носом к носу. Потому что совсем не вызывал желания. Как ненавистное на вкус блюдо: как ни сервируй — лучше не станет. И это так ужасно… неимоверно ужасно обидело. Впервые кто-то не хотел его настолько сильно. Не из представлений о морали, гомофобии и прочих заморочек. А просто потому что не хотелось. Не привлекло. — Что, настолько не дотягиваю? — глядя исподлобья, усмехнулся Тобирама. Теперь хотелось одного: закатить скандал, закричать и, быть может, кинуть в Учиху чем-то тяжёлым. Или в кого-то из толпы, что резко начала раздражать сильнее обычного. Может, разгромить аппаратуру, чтобы грохот музыки перестал бить по ушам болезненным набатом. А может, самому удариться головой о стену со всего размаху. Так, чтобы все мысли пропали. Чтоб любое дерьмо разом испарилось, оставив пустоту и ноющую боль в висках. Чтоб, сука, сил на это всё не осталось. А ведь так хорошо начиналось… — Я же ничего не требую. Ничего не жду от тебя, — процедил Тобирама, наплевав на образ. — Какого хера ещё нужно? Что тебя не устраивает? — Всё, — отрезал Учиха, внезапно обозлившись. — Меня не устраивает абсолютно всё. То, как ты ведёшь себя. То, как строишь из себя совсем не то, чем являешься. То, что пришёл сюда с другим, но лезешь на меня… — Да он мне никто! — …То, что пиздишь мне от и до, — даже не повысив голос, перебил Учиха, пресекая попытки оправдаться. Стало до того не по себе, что теперь Тобирама жалел о своём вопросе. Лучше бы промолчал. Уступил и ушёл. Всё равно ничего не светило, но так он мог хотя бы избежать дальнейшей участи выслушивать всё то, чем Учиха щедро одаривал его сейчас. От одной лишь интонации подташнивало. А ещё этот взгляд… неотрывный, прицельно в самую душу. Тобираму будто наизнанку выворачивали. — И меня не устраивает то, что ты, щенок, так дохуя себе позволяешь. С чего ты взял, что можешь рассчитывать на что-то? — Хватит. — Привык, что все подряд ведутся по одному лишь мановению твоих раздвинутых ног? — Заткнись! Это было слишком. Тобираме перехватило дыхание, настолько всё это было неприятно. Учиха будто методично, с врачебной точностью копался у него в мозгах и вызволял наружу всё самое сокровенное и мерзкое. Всё больше и больше — с каждым неосторожно брошенным словом. Тобираме снова семнадцать. Отец обвиняет его в ужасных вещах, ведь, по всей видимости, убеждён: если твой сын — гей, то ни в кого, кроме шлюхи, он не вырастет. Тобираме вновь девятнадцать. Какой-то ублюдок стаскивает с него джинсы, несмотря на слабые попытки оттолкнуть. Тобирама пьян и накачан какой-то дрянью, но тем не менее уверен: он совершенно не хочет пережить то, что произойдёт с ним с минуты на минуту. Но парню, что нависает сверху, побоку. А всё потому что: «Ты же любишь такое. Все вы, бляди, любите такое…» Тобирама в очередной раз отбивается от поползновений Кагами. Тот его не слушает. Как кучу раз до этого. Как десятью минутами ранее. Как всегда. Он не был святым. Он действительно не был даже близок в образцу невинности. Он привык пользоваться внешностью как средством достижения цели. Любил пробовать новое. Не гнушался спать со всеми, кто нравился. Получал удовольствие, ставя мысленную галочку напротив ещё одного имени, которое не задержится в его памяти надолго. Даже если всё это было поводом для осуждения… даже если Тобирама и вправду заслуживал грубого звания шлюхи… Учиха не имел права заикаться об этом. Кто угодно, но не он. Он, блядь, не знал его ни дня. Не имел ни малейшего понятия, как обстояли дела в самом деле. И так же, как многие другие, в душе не ведал, что именно двигало Тобирамой; что заставляло его вести себя так, как он вёл себя на протяжении последних лет. Да, многим в этом мире было одиноко. Да, далеко не каждый из сотен одиночек шёл по рукам. Но Тобирама нашёл свой способ справляться с проблемой, и тот его устраивал. Он не гордился собой, равно как не предавался самобичеваниям. Он просто брал и поступал так, как мог. Делал то, что помогало забыться на время. А теперь человек, ни капли о нём не сведущий, опускал его ниже плинтуса одним лишь словом. И Тобирама с ужасом осознавал, что волей-неволей начинал ему верить. А потому: — Закрой рот, Учиха. Не хочу ничего слышать. И плевать, что Учиха замолк ещё после первой просьбы. Плевать, что смотрел так, будто впервые видел; будто что-то разглядел и поразился собственному открытию не меньше, чем Тобирама поразился чужой прямолинейности. Просто. Плевать. Тобирама с трудом растянул онемевшие губы в едкой улыбке, выдав небрежное: — На нет и суда нет, — а затем, вальяжно развернувшись, еле как сделал первый шаг. И двинулся прочь, кинув на прощание: — Хорошего вечера, мадмуазель! — а самого чуть пополам не скрутило. Тобирама ощущал жар чужого взгляда, смотрящего вслед. Он знал: каждый его шаг по-прежнему отслеживали, за каждым его жестом наблюдали, — и потому поспешил опустить сведённые в напряжении плечи, придать движениям непринуждённости, а походке — плавности. Слабое желание обернуться робко царапнуло под рёбрами и тут же затихло, едва Тобирама представил ту громоздкую стену презрения, на которую ему вновь придётся наткнуться. А ещё ту вселенскую досаду, которую даст разглядеть в собственном взгляде. Хах, а ведь сейчас он, должно быть, выглядел, как затравленная псина… И об этом нельзя было думать. Ни в коем случае. Он — это всё ещё он: по-прежнему желаемый доброй половиной окружавших его людей, но недосягаемый для каждого из них. Один отказ ничего не поменял. Учиха же, в свою очередь, не представлял из себя кого-то сверх выдающегося: да, красивый, да, харизматичный — словом, такой, каких полмира ходило. И плевать, что зацепил, как никто прежде. Тобирама не был намерен убиваться лишь из-за этого. Да, мне до ужаса хуёво сейчас. Да, это очевидно для нас обоих. Но хера с два ты увидишь меня с уязвимой стороны хоть раз. — Ну наконец-то, Торью! — едва завидев приближающегося Тобираму, Кагами двинулся навстречу. И вновь он смог без труда разглядеть его состояние, потому как практически сразу сменил улыбку на обеспокоенность. — Всё нормально? На тебе лица нет. Тобирама обратил взор прямо на Кагами. Но в ответ на него смотрел совершенно другой человек. Тот, кто, быть может, уже и вовсе успел уйти, оставив его наедине с собственным обделённым эго. А ещё наедине с Кагами, чьи глаза были так похожи… Боги, так похожи. И ведь Тобирама не замечал прежде. Разве что взгляд был абсолютно другой, но сами глаза, их цвет и форма… Чёрт побери. Они же не могли быть родственниками?.. — С кем ты разговаривал? — настороженно добавил Кагами, так и не дождавшись ответа. — Ни с кем, — Тобирама разорвал зрительный контакт в попытке опомниться. Он по-прежнему не хотел Кагами. Всё, чего он хотел — отмахнуться от расспросов, заменить слащавый коктейль крепким шотом на посошок и свалить отсюда прямиком домой, без лишних разъездов по городу и дальнейших посиделок в компании брата и мелких. Тобирама почувствовал, как на него вдруг навалилась вселенская усталость. Не хотелось даже двигаться. Просто переместиться прямо в постель и отключиться до позднего утра. А дальше начнётся новый день: без загонов, без Учихи, без Кагами… Ох, чёрт. Тот так и продолжал смотреть на него своими огромными, чёрными глазами, и ей богу… Ей богу, Тобирама старался абстрагироваться. Но никак. Широко шагнув навстречу, он оказался практически впритык к Кагами. Тот едва не отшатнулся на рефлексах, но вовремя опомнился, и уже через пару секунд его ладони покоились у Тобирамы на талии. Какая же чертовски хуёвая затея… однако пасовать Тобирама не собирался. Хер с тобой, Мадара Учиха. — Я говорил ни с кем, — вновь повторил Тобирама, принявшись беспорядочно тереться носом о щёку Кагами и оставлять короткие поцелуи вдоль по контуру его лица. От парня вкусно пахло. А ещё его руки сразу принялись поглаживать меж лопаток, отчего Тобирама понемногу начинал разгораться. Как бы там ни было, Кагами прекрасно знал его слабости и прихоти — этого было не отнять. — Я погляжу, у кого-то сменился настрой? Да уж, сменился… А виной всему был чёртов Учиха с его нравоучениями. Должно быть, Тобирама никогда не перестанет действовать всему наперекор. Now I've got a plan to follow Gotta try to get you somehow My own heart is bleeding When you walk on by… Грохочущая музыка эхом отдавалась в ушах. По венам растекались желание и азарт вперемешку со жгучей, отравляющей нутро досадой — адская смесь. Как раз то, что нужно, если он хотел довести дело до конца. Слышишь, Учиха? Хер с тобой. — Хочу тебя, — выдал Тобирама с придыханием, слабо кусая Кагами за ухом. Тот вздрогнул всем телом. Пару раз моргнул, будто силился отогнать наваждение. Может, и смог бы, если б взаправду того хотел. Но нет. Взглянув на Тобираму с едва заметным подозрением, почти полностью скрытым за лихорадочным блеском возбуждения, Кагами всё-таки сдался. Конечно, он сдался… никогда не мог устоять перед дьявольским магнетизмом Сенджу. Перед этими красивыми губами, затуманенным взором, вкрадчивым тоном и неуёмной энергией. Кагами будто бы из раза в раз играл с огнём: обжигался, само собой, однако всё равно лез в пекло, заворожённый его дикой, неподвластной никому природой. Перед тем, как позволить Кагами утянуть его за угол, прямиком в приватную зону, Тобирама таки взял и обернулся. В последний раз. Просто чтобы убедиться в том, что главный зритель этой сцены просмотрел её от начала до конца. И встретившись со взглядом тех самых глаз, остался удовлетворён. А всё потому, что он был уверен: жгучая злость во взоре Учихи ему не привиделась. И не имеет значения, чем именно та была вызвана. Этой ночью Тобирама кончил под Кагами дважды. Тот накинулся на него, будто они не трахались целую вечность, а не с прошлых выходных. И то было к лучшему. Тобираме нравилось находиться в чужой мёртвой хватке; нравилось быть вжатым в матрас, пока сзади ритмично вбивались, вырывая из него обрывистые вскрики. Первые пару толчков было даже немного больно. Дальше — лишь всепоглощающее удовольствие на грани. Ведь Кагами действительно хорошо знал, как сделать ему приятно. Жаль, тот никогда не пренебрегал его безопасностью… Боже, абсурд да и только, но в этот раз Тобирама взаправду пожалел о том, что Кагами был с ним обходителен и брал исключительно после хорошей подготовки; даже при условии того, что Тобирама и сам исправно готовился перед их встречами, заранее зная исход каждой. Серьёзно, он чуть не умер от нетерпения, пока Кагами натягивал его на свои пальцы и до одури приятно ласкал шею, плечи и даже затылок. Будто и не собирался иметь по-собачьи через пару-тройку минут… А вот второй раз вышел совершенно иначе. Тобирама, если честно, охренел с такого контраста. А ещё впервые всерьёз озаботился вопросом того, что же могло твориться в голове у Кагами. Тобирама едва успел прийти в себя после первого захода, когда Кагами развернул его к себе, уложив на спину, и, размашисто проведя губами от шеи до самого подбородка, вошёл снова. И Тобираму вдруг накрыло. Сильно. Будто и не было первого раза. А всё потому, что теперь он мог видеть Кагами. Видеть его чёртовы глаза. Видеть и… к своему стыду представлять, будто те принадлежали другому. Удовольствие захватило с головой, несмотря на дикую усталость. Кагами брал его медленно и размеренно — так, как Тобирама не любил, но лишь из-за того, что терпеть не мог терять голову от столь откровенно ванильного секса. Это было неловко, но он проронил самый громкий стон, когда Кагами мягко укусил его чуть выше кадыка и вместе с тем с нажимом погладил поясницу. Ему даже не нужно было представлять на его месте другого: чрезмерная чувствительность вытеснила мысли и фантазии, оставив только ощущения. И лишь где-то на задворках сознания по-прежнему маячил образ Учихи — неяркий, далёкий, то и дело ускользающий от него. Тобирама толком не понял, как кончил. Просто в какой-то момент дыхание перехватило, — и вот его уже било крупной дрожью, пока внутри и снаружи разливалось пульсирующее тепло. Изумительно. Оргазм будто стёр всю ту хрень, что произошла с ним ранее, и оставил место лишь для остаточной неги и отстранённого наблюдения за тем, как Кагами, ускорив темп, догонял собственное удовольствие. А ведь тот почти всегда доводил его первым, хотя Тобирама никогда не настаивал: чай не девочка — мог и руками дело завершить. Должно быть, для Кагами чужое удовольствие стояло выше собственного. Навряд ли из небывалого альтруизма — скорее, он получал не меньшую долю удовольствия, когда доводил других до исступления. В этом и крылась вся суть доминирования, понять и прочувствовать которую Тобирама не мог по сей день. И всё могло бы закончиться идеально, если бы не одно «но». Может, Тобирама просто себя накручивал. Может, никакого «но» в действительности не было. Однако в момент, когда Кагами содрогнулся и забылся на пике, Тобирама был полностью уверен: то, что происходило, было, мать вашу, ненормально. Потому что Кагами какого-то хрена смотрел на него. Какого-то хрена прошептал его имя. Какого-то хрена едва не поцеловал, всё же отстранившись в последний момент. И Тобирама охренеть как взволновался. Ему вмиг стало не по себе. Между ними прежде не случалось подобного. И до сей поры Тобирама искренне надеялся, что никогда не случится. Ведь он не был слепым и прекрасно знал: когда люди неотрывно смотрят друг другу в глаза, или самозабвенно шепчут имена, или бездумно лезут целоваться во время оргазма — это, чёрт возьми, однозначно не к добру.