Длиною с трассу Питер-Москва

Тобирама устало откинулся на спинку дивана, запрокинув голову назад. Перед глазами плясали мухи, а во рту и горле нещадно сушило: его ощутимо укачало по дороге. Вчера он всё-таки нажрался. Причём, конкретно так, от души. А Кагами рад был подсобить: он-то наверняка полагал, будто Тобирама сменил гнев на милость после хорошего секса, вот и решил заглянуть на огонёк в его компании. А Тобираме просто хотелось забыться. Слова Учихи не выходили из головы, равно как и взгляд, полный немого укора и ещё чёрт знает чего, так что он решил вытеснить их насильно простым и доступным способом — алкоголем и дурью. Теперь, конечно же, жалел. Несмотря на обещание, данное брату, Тобирама заявился домой лишь под утро, едва стоя на ногах. Травка и градус попросту не вязались в его организме, о чём он был прекрасно осведомлён. Но ей богу, было так хреново… Хаширама оказался не рад пробуждению. От слова совсем. А Тобирама, разумеется, разбудил его: ввалился на порог так, будто гравитация усилилась в сто крат. Штормило нещадно, да ещё и как назло развезло в душном салоне такси, из-за чего тянуло на необдуманные действия и глупые смешки без причины. Дошло до того, что Хашираме пришлось силком уложить его рядом, с нескрываемым упрёком бормоча что-то о важной сделке и полной безответственности. Тобирама, если честно, не слушал: всё больше отвлекался на братские волосы, которые внезапно нашёл до ужаса приятными на ощупь. Серьёзно, гладил бы и гладил… Если бы не Хаширама, который, по всей видимости, понял, в чём тут было дело, а потому, бросив попытки успокоить его, попросту прикрикнул строгое: «Спать! Живо!» — и для достоверности прижал рукой, не позволяя даже сдвинуться вбок. Тобирама помнил, как обиженно сопел под чужой тяжестью и собирался с силами, чтобы рвануть из крепкой хватки… но как-то незаметно для себя заснул. — Пиздуй в душ, — это было вместо «доброго утра». — От тебя травой несёт, как от шпаны, — а это вместо кофе в постель. Тобирама даже не стал огрызаться: брат-то был прав. Да и просили же его, идиота, по-хорошему. С утра пришлось пожинать плоды ночного кутежа. Помимо похмелья, злого брата и воспалённых от недосыпания глаз утро встретило ещё и внезапной болью. В ходе беглого осмотра оказалось, что на ногах и по бокам у Тобирамы красовались свежие синяки. И где он, спрашивается, успел их набить?.. Впрочем, те, что были по бокам, складывались в весьма узнаваемый контур загребущих пальцев. Кагами, паршивец, разошёлся на славу, хотя был не раз предупреждён: никаких, мать их, следов. Кожа у Тобирамы была чувствительная ввиду альбинизма, да и с болевым порогом проблемы имелись. Посетовав о судьбе своей нелёгкой, усилием воли Тобирама встал-таки с кровати, морщась от подступающей к горлу тошноты. Прохладный душ не помог, стакан воды — что первый, что последующий — тоже. Пришлось прибегнуть к чуть более внушительным мерам. На кухне хозяйничал Хаширама. Прицепиться к нему — дело святое, да и не хотелось Тобираме страдать в одиночку. Да и начинать мириться тоже с чего-то надо было. — Напомни, где у нас аспирин? — Ты и сам знаешь. Очень дружелюбно. Похоже, прощать ночные выходки ему не собирались. Ну-ну. Тобирама, конечно, понимал, что провинился, и даже в какой-то мере ощущал вину за содеянное, однако помирать от головной боли не собирался. Братец злился — что ж, его право. Вопрос, надолго ли его хватит?.. — Ну Ха-аши… Страдальческое выражение лица вкупе с виноватыми глазами — схема отработанная. Как бы усердно Хаширама ни строил суровую мину, долго та не продержится: натура старшего брата так или иначе выйдет на первое место. Тобирама называл это синдромом мамки-наседки. Хаширама опекал его, сколько он себя помнил. Казалось, с возрастом «синдром» даже дал обострение. И нет, Тобирама не пользовался этим. Обычно. Исключение составляли подобные сегодняшнему случаи. Похмелье — дело такое, с ним и на худшее пойдёшь, ежели приспичит. — Ты же не дашь умереть мне в муках, братик?.. — Аспирин закончился, — отрезал Хаширама. Видать, ещё и обиделся… Он же просил Тобираму. А когда Хаширама что-то просил, следовало хоть отчасти, но последовать его просьбе, иначе жди беды. Обиды-обидами, а темперамент в Хашираме был под стать отцовскому. Вот уж кто действительно соответствовал понятию: «Первенец — наследник». Жаль, не все черты покойного отца приходились Тобираме по нраву. Хотя, если подумать, сам он был дурным далеко не в мать, равно как Хаширама с его умением переключаться с одной крайности на другую. Порой Тобирама жалел, что не мог повернуть время вспять и взглянуть на молодого Буцуму Сенджу: глядишь, помогло бы хоть отчасти разобраться в себе. — Ну, может, хоть обезбол какой остался?.. — У нас остался ровно час до выхода. Сегодня встреча с риэлтором, не забыл? Боги… Чёртов просмотр. Тобирама помнил о нём, однако ехать в таком состоянии совсем не планировал. Дом, который они собирались приобрести, располагался в полусотне километров от города, в каком-то элитном частном секторе. Тобирама, если честно, не особенно вникал во все эти дела с недвижимостью. Просто пару месяцев назад Хаширама заявил, что их матушку ну позарез нужно перевезти из холодного Хабаровска. Тобирама не был уверен в том, что дождливый Петербург с ледяным морем и северными ветрами был хоть сколько-то лучшей альтернативой, но возражать не стал. Как ни крути, а овдовевшей женщине в годах наверняка хотелось быть ближе к своим детям. На том и сошлись. — Даже не пытайся, — пресёк Хаширама, едва заслышав страдальческий вздох со стороны младшего. — Мы едем вместе, как и договаривались. — Хаши, ей богу, от меня там всё равно никакой пользы. — Этот дом покупаем мы. Мы, а не я. — Ох, не переживай, я доверяю твоему выбору. Тобирама манерно отмахнулся и тут же поморщился, пожалев о сделанном. В левый висок ударило тупой, ноющей болью. Хаширама на всё это лишь закатил глаза и, вздохнув, полез в верхний шкафчик. Спустя пару секунд в Тобираму прилетел блистер Нурофена. — Пей и собирайся, страдалец. Спорить и дальше Тобирама не стал, благоразумно удалившись в спальню. Смысла переубеждать не было, да и самому было совестно: они ведь действительно обговаривали эту встречу заранее, и Хаширама категорично настаивал на его присутствии. Всё пытался приобщить к делам семейным, видимо… Вяло натянув свежую футболку, Тобирама взглянул на себя в зеркало. Мда… Алкогольный урон был не слишком-то критичен, но всё же давал о себе знать. Ещё и Кагами со своей травой добил. Хотя, чего его винить?.. Тобирама ведь сам полез к нему. — Симпатичные следы, — донеслось сзади. Тобирама хмуро обернулся. На пороге стоял Хаширама. Стоял и рассматривал. Да с таким укором, будто впервые видел. И смех, и грех, ей богу: можно подумать, он взаправду полагал, что младший братишка уезжает каждые выходные исключительно ради весёлой попойки. В самом деле Хаширама никогда не осуждал Тобираму за его наклонности. Более того, в своё время он был первым среди всех, кто поддержал его после того, как всё вскрылось. «Факт твоей выдающейся гомосексуальности меня не волнует»,* — говорил он, цитируя любимый мультик. — «Вот и ты не волнуйся», — добавлял, хлопая по плечу. Сейчас и вспоминать смешно. Когда-то Тобираму всерьёз парило, что его не примут. Что отец, который, к слову, и вправду так и не смог принять, никогда не простит его. И что мать последует его примеру. Если так подумать, то и смешного мало. Семнадцатилетнему Тобираме было вообще не до смеха. Благо, теперешнему как-то до фени. — Часто тебя так хватают? Неловко, однако. Они, конечно, оба взрослые мальчики, да и не раз до этого Тобирама светил засосами, когда те всё же ставились незатейливыми любовниками, но прежде Хаширама молчал. Ну, максимум, подшучивал. Видать, сегодня у него было не слишком подходящее для этого настроение. — Частенько. — С твоего согласия? Ну бля, приехали. Тобирама едва не заржал в голос. Нашёлся защитник поруганной чести! Знал бы он, о чём Тобирама порой сам, по собственному великому желанию просил сделать с ним в постели — забыл бы о подобных вопросах раз и навсегда. — С дуба рухнул, братец? — Я лишь спрашиваю. — А я лишь поражаюсь твоей наивности. Думаешь, я бы дался так просто, будь я не согласен? — Я ничего не думаю, — Хаширама, поняв, что проблемы нет, отмахнулся. — Пить тебе надо меньше. Ты дурной, когда пьяный, — добавил, выходя из комнаты. — Будто ты адекватный! — крикнул Тобирама в догонку. Хаширама показал средний палец. Тобирама, усмехнувшись, ответил сразу двумя. Кажется, «синдром» пасовал перед его упрямством. В дороге удалось немного вздремнуть. Так бы и всю проспал, если б не укачивало с похмелья. Один раз даже пришлось остановиться. Хаширама сетовал, приговаривая издевательское: «А я говорил!» — но особо не наседал. Да и остановка пришлась кстати, заодно и заправились. Пока старший расплачивался за бензин, Тобирама, раскрыв дверцу на распашку, глубоко дышал и думал. Думалось, правда, с трудом, да уж больно навязчивой была дума. Исходя из неё, положение было следующее: вчерашний инцидент раз и навсегда обрезал ему любые общие с Учихой пути. Мало того, что тот его отшил, так ещё и жёстко прошёлся по его самолюбию, отчитав, аки отцы отчитывают гуляющих дочерей. Сравнение — блеск, но иных не шло на ум. Охренеть, его реально понизили в «ранге» до шлюхи… Его! Человека, не терпящего посторонних прикосновений без предварительно выпитых пары шотов горячительного! Да другие сами на него вешались, некоторые особо отбитые даже деньги предлагали. А тут приплыли: зарвавшийся пижон из столицы, блуждающий по третьесортным клубам, отмахнулся от него, как от какой-то мухи. Не мухи даже — таракана, скорее. От тех так же отмахивались: с раздражением и брезгливостью. Повезло, что хоть прихлопнуть не попробовали. Обидно. Тобираме редко кто так в душу западал. В ту, что ниже пояса, конечно же — на большее он сам бы не решился. Видать, даже с этим условием не судьба. — На тебя без слёз не взглянешь, — прокомментировал Хаширама по возвращении. — Похмелье — не подруга. — Алкоголь — не панацея. — А?.. — Бэ, — отгоняя машину на парковку и игнорируя недоуменный взгляд со стороны, Хаширама пояснил: — Я тебя как облупленного знаю. Вчера ведь не просто попойка была, — констатация, а не вопрос. Отвечать Тобирама не стал. Впрочем, и Хаширама не стал допытываться. — Зачем остановился? Я думал, у нас сегодня по минутам расписано. — За этим и выехали заранее. Раздевайся. — Чё? — Ветровку, говорю, снимай. И футболку наверх. Будем твои боевые ранения залечивать. Как оказалось, помимо кассы автозаправки Хаширама успел заглянуть в минимаркет. Тобирама от души закатил глаза, увидев тюбик Пантенола в его руках. «Синдром» таки выиграл, чтоб его… Правда, следом за язвительностью проснулась совесть. Тобираме стало слегка не по себе от того, с какой чуткостью и заботой Хаширама подошёл даже к такой незначительной ситуации. Тобирама то бухал как чёрт накануне важной встречи, то полночи вёл себя, как говно, а старший брат всё равно продолжал выручать его задницу. Забота была не чужда и Тобираме: ей богу, он ради брата хоть на край света ринется, без преувеличения. Просто… Ну, странно это. В такие моменты Тобирама чувствовал себя на порядок младше. Раз — и на месте уже взрослого Тобирамы была его детская копия, а вместо брата рядом сидел отец и обрабатывал его разбитые в кровь коленки, приговаривая что-то вроде: «Мужчины не плачут, Тора», — однако следом всё равно позволяя уткнуться в своё плечо, похлопывая по спине и… — Ну и хватка у твоего приятеля. Руки бы оторвал. Тобирама резко отвёл взгляд. Зажмурился. Вдохнул и выдохнул. Пришёл в себя, мыслями вернувшись в машину. С облегчением откинулся в кресле. Всё нормально. Всё уже миновало. Мазь была холодная и ощущалась приятно поверх повреждённой кожи. Ещё бы футболка не прилипала, было бы совсем хорошо. Дальнейший путь дался легче. Тобираму слегка отпустило, пускай разбитое состояние никуда не делось. Он даже подрубил музыку, выкрутив громкость почти на минимум. Какой-то современный джаз — то, что нужно. Как раз для долгой и скучной дороги. Коттедж оказался даже лучше, чем на фотографиях. Прежде Хаширама был здесь всего раз и без него. Тобирама прошёлся по комнатам без особого интереса: стерильный евроремонт без изысков, светлый интерьер, подогнанный под минимализм, примочки типа индукционной плиты и шкафов без ручек — словом, дорого и современно. На взгляд Тобирамы ещё и скучно. Не безвкусно, но и не цепляло. Будь это дом Тобирамы, однозначно скупил бы всю самую вырвиглазную хрень для декора. У них и квартира делилась на две зоны: первая — адекватная, вторая — его личная комната, куда Хаширама заходил, исключительно перекрестившись. — Что скажешь? — спросил он аккурат в момент, когда Тобираме наскучило делать вид крайней вовлечённости в просмотр. Его дело простое — вложиться и порадовать мать. — Скажу, что ей понравится. Обжить бы ещё задний двор. — Я думал об этом. Поставим беседку и теплицу под оранжерею до наступления заморозков. Остальное уже по весне. Завидев преисполненный ужасом взгляд, Хаширама закатил глаза и добавил: — Естественно, я найму рабочих. — Боги, с этого надо было начинать. — Как же, заставишь тебя руками поработать… — Эй! — Тобирама наигранно возмутился, хлопнув брата по плечу. — Моими стараниями наша квартира ещё не превратилась в хлев! — Это называется ОКР, дурень. — Простите за вмешательство. Мы можем перейти к рассмотрению документов? Шутливую перепалку прервал риэлтор — мужчина средних лет, выглядевший не то чтобы особо преисполненным энтузиазмом перед предстоящей продажей, что людям его профессии было не свойственно. В принципе, понять можно. Двое юнцов, заявившихся на просмотр, очевидно, не вызывали доверия: откуда у них, зелёных, могли водиться такие бабки? Однако ж, таки водились. Тобирама и сам был удивлен подобному раскладу. Кто бы мог подумать, что золотые горы — это не всегда о внезапном богатстве или же упорном труде. В их случае это даже не об удаче — скорее, о феерической неразборчивости всех иных, благодаря которым братья выбились в люди. Будь народ хоть каплю более прихотливым к тому, о чём говорить, на что смотреть и кого слушать, всего этого бы и в помине не было. Так, по крайней мере, думал Тобирама. С документами всё оказалось ещё более нудно. Пока Хаширама рассматривал кипы бумаг, периодически задавая вопросы, Тобирама успел отрешённо понаблюдать за стайкой воробьёв снаружи дома, рассмотреть идеально натянутый потолок, сверкающий белизной, одарить риэлтора парой сомнительных взглядов веселья ради и, в конце концов измучившись скукой, развалиться поперёк кресла, забив на напускной официоз. Пару раз Хаширама стрелял в его сторону взглядом, мол: «Не стыдно?» — и, разумеется, получал в ответ не более, чем снисходительные усмешки. Риэлтор тоже нет-нет да поглядывал на него, но скорее из любопытства, нежели в знак осуждения. Тобирама привык к вниманию, ведь альбиносов и вправду не так уж часто можно увидеть, а потому не смущался. Пускай смотрит — глядишь, узнает в нём признаки умирающего от похмелья человека и ускорит процесс по доброте душевной. — Вашу подпись, пожалуйста, — спустя какое-то время попросил тот. Тобирама расписался, не глядя, да и глаз, можно сказать, не открывая. Первичный договор о внесении задатка был на нём, основной — на Хашираме, и со всем этим дерьмом купли-продажи, благо, старший будет разбираться самостоятельно. — Ну ты балда! — Хаширама отвесил ему лёгкий подзатыльник, едва риэлтор, разъяснив дальнейшие действия и распрощавшись, ушёл восвояси. — А я говорил, что толку с меня будет мало. — Зато вреда от тебя предостаточно. — Но сделка-то состоялась. Чьи ручки те бумажки подписали, не напомнишь, а?.. — Тобирама потянулся к брату и, обхватив того по обе стороны лица, проникновенно закончил: — А риэлтор твой — типичная амёба. Такие, как он, сделок не бракуют. Тем более таких крупных. — Будто ты психолог. — Хуже, Хаши. Я журналюга, — закончив со своим маленьким спектаклем, Тобирама, собравшись с силами, поднялся из кресла. — Раз мы здесь закончили, то поехали домой. — Сперва доучись, чтоб зубы мне скалить. «Журналюга», тоже мне… Тобирама только хмыкнул. Хаширама ворчал для виду, это и ежу понятно. Минуты через две до него окончательно дойдёт, что они только что наконец-то (практически) совершили то, что давно задумали. До Хаширамы в целом частенько доходило с опозданием, будто его нервная система подолгу обрабатывала информацию, дабы не «рвануло». А с его взрывным темпераментом и избыточной энергией такой риск и вправду имелся — благо, что с возрастом пыл отчасти поостыл. Хуже дела обстояли разве что с Тобирамой, но тут, как говорится, яблоко от яблони… Такая вот семейная черта. Бессовестно оставив сбор документов на брата, Тобирама вышел на улицу. Придомовая территория, в отличие от задника, была простенькой, будто скопированной из первого попавшегося американского фильма, с девственно чистым, ещё зелёным газоном и безупречно выложенной каменной дорожкой до самого крыльца. Правда, всё это дело скрывалось за двухметровой живой изгородью из хвои, ибо приватность никто не отменял, а американский ситком обойдётся и без них. В общем и целом, неплохо. Во всяком случае, курить и любоваться зеленью заместо городского пейзажа Тобираме понравилось. Жаль, докурить ему не дали… — Блядь, Хаши! — Курить вредно, — сигарета, зажатая уже в чужих пальцах, издевательски подмигнула тлеющим концом. — А тебе, пьяни, тем более, — ухмыляясь, Хаширама затянулся и, с довольством выпустив дым, обнял младшего за плечи. — Лицо попроще сделай. — Сигарету верни. — Обойдешься. В тебе и без того предостаточно гадости. — Хаширама! Хаширама и бровью не повёл — напротив, улыбнулся шире прежнего да прижал к себе крепче, будто без него Тобирама тотчас бы упал. — Хватит ворчать, Тора, — горячо прошептал он на ухо. — Радоваться надо! Скажи, как много твоих сверстников покупает недвижку за десятки мультов, а? Тобирама молча закатил глаза, кинув немой посыл, гласящий: «ОТВАЛИ!» Но Хаширама не отвалил: — И не надо так смотреть. Оглянись, это всё наше! Ты можешь себе представить? — Смотри, от гордости не лопни, миллионер… Ах, да, совсем скоро уже нет. — Деньги — наживное. — В отличие от мозгов. — Боже, я и забыл, какая ты заноза, когда «болеешь». Тобирама вздохнул. Взглянул на брата через плечо, присмотревшись получше. Глаза у того сверкали, аки у подростка, разве что мелкие морщинки в уголках не давали забыть, что в самом деле Хаширама был уже давно повзрослевшим мужчиной. Кризис тридцати маячил не за горами. Тобирама читал об этом на занятиях по конфликтологии («Чёртова журналистика, всё-то для неё осваивай…»). Хаширама уже менялся. Прежняя, и без того чрезмерная привязка к семье постепенно обострялась. Тобирама, и прежде не страдавший от недостатка братского внимания, ощущал, как оно уверенным темпом возрастало. «Ребёнка ему надо!» — нет-нет да причитала мать по телефону. «По затылку ему надо», — глумливо отвечал Тобирама. А сам, сказать начистоту, отчасти соглашался с ней. Хашираме и вправду не помешало бы… остепениться?.. Тобирама не был приверженцем традиционных ценностей, но и не чурался их. Равно как не отрицал того, что социальный со всех сторон Хаширама рано или поздно столкнётся с проблемами, если и дальше продолжит жить бок о бок с младшим братом. Последние его отношения закончились довольно громким скандалом ещё пару лет назад: дамочка была с характером, настаивала на совместном проживании и постоянно требовала к себе внимания. Тогда Тобирама считал её дурой. Сейчас, оглядываясь назад, понимал: быть может, Хаширама и вправду не слишком-то умел распределять семейные и личные отношения должным образом. И это тревожило. А потому Тобирама невольно готовился. От брата рано или поздно придётся отдалиться. Зная его натуру, отдаляться придётся самостоятельно и настойчиво. Тобирама — вполне себе взрослый мальчик, и Хашираме давно пора было унять свою паранойю на его счёт. В конце концов Тобирама и сам волей-неволей задумывался, как могла бы измениться его жизнь без постоянно находящегося брата под боком. Стал бы он искать себе кого-то? Захотел бы попробовать нечто более серьёзное, чем всё то, что было у него прежде? Или же, напротив, ощутив окончательную свободу действий, поехал бы крышей и пустился во все тяжкие?.. Он ведь избегал одиночества неспроста. Эта тварь сожрёт его при первом же удобном случае. Как долго Тобирама продержится без брата, без кого-то пусть и не родного, но хотя бы угодного душе поблизости?.. Как ни крути, а проверить придётся. Но это потом. Вообще, всё потом. Сейчас есть он, Хаширама и неуёмная радость последнего по поводу их «великих» свершений. А такие моменты стоили того, чтобы раз в десятилетие пойти на уступки и затолкать свою язвительность куда подальше. — Ладно, — вздохнув ещё раз, улыбнулся Тобирама, — ты молодец. Мы молодцы. И мать наверняка будет гордиться не меньше твоего. — То-то же, — Хаширама просветлел, — но твоя привычка называть маму матерью убивает меня. Чёрт. Ну зачем он опять об этом? Тобирама не раз пытался отделаться от этого, но так и не смог. Сам удивлялся. Если с отцом у него и вправду были напряжённые отношения, то вот с матерью всё было ровно наоборот. Та никогда не упрекала его. Одно но — она также не поддержала его тогда, когда было нужнее всего. После смерти отца попыталась наверстать. Тобирама всё думал, случайность это или нет. Может, на то были причины, и почивший Буцума Сенджу вызывал страх не только в своём младшем сыне, но и в жене. Узнавать правду не очень-то хотелось, однако однажды — Тобирама чувствовал — он не выдержит и спросит у матушки всё, что по сей день не давало ему покоя. — Я не специально, — плечо начинало ныть от тяжести братской ладони, но Тобирама пока что не двигался. Станет ли Хаширама развивать тему?.. — Я знаю, — ответил тот и, легко потрепав его за макушку, отошёл сам. Очевидно, не станет. И Тобирама был жуть как благодарен за это. Столько лет прошло, а он до сих пор не был готов обсуждать это. «Я не желаю иметь в сыновьях педика!» О, да. Папочка не желал даже слышать об этом, тогда как мальчишке-подростку было всё равно. Оглядываясь назад, Тобирама с точностью был уверен, что будь он чуть умнее и дальновиднее — молчал бы по сей день. Отцу было вовсе не обязательно знать, а всем знающим — говорить ему об этом. Какой ещё реакции можно было ожидать от заядлого вояки? Если б только Тобирама задумался об этом хоть на секунду ещё тогда, в давно минувший вечер, когда отец, встретив сына на пороге дома позже намеченного часа с яркой отметиной на шее, замахнулся на него в первый и последний раз… Если б только он промолчал, а не выдал всю свою подноготную как на духу… Если б только его не застукали с парнем в кабинке школьного туалета… Может, всё сложилось бы иначе. Кто теперь узнает?.. Впрочем, тот паршивый вечер дал не только гнилые плоды. Кто бы мог подумать, что именно это событие сблизит двух братьев так, как ничто прежде? А всё благодаря тому, что ударить Тобираму отец так и не смог. Не смог, увы, вовсе не потому, что вдруг одумался. Просто в самый последний момент его руки оказались за спиной, будучи зажатыми в мёртвой хватке старшего сына. Какая ирония… Ведь Буцума сам научил его этому. Тобирама так и не узнал, чем всё закончилось. Хаширама велел ему уйти, а после ещё долго говорил с отцом и, кажется, с матерью, если её голос не почудился Тобираме. Надо думать, разговор был важным, потому как после Тобираму и вправду больше не трогали. Отец отстал от него. Либо отказался. Узнать, опять-таки, уже не доведётся. И всё же, несмотря ни на что, Тобирама скорбел по отцу, когда того не стало. Скорбел, как и все остальные. Это нормально. Дети плачут по родителям, что бы ни происходило между ними когда-то: кто от чувства утраты, кто от недосказанности. В случае с Хаширамой роль сыграло первое, в случае с Тобирамой — однозначно второе. Какое-то время ощущение того, что он упустил возможность совершить что-то очень важное, терзало его едва ли не днями и ночами. Позднее ни горевать, ни терзаться у него не получилось: нужно было в срочном порядке вытаскивать старшего из запоя, а заодно и определяться с собственной жизнью. Переезд, поступление, резкое становление брата медийной фигурой — всё слишком быстро и основательно втянуло в себя, не оставив места для самобичевания. Пожалуй, оно и к лучшему. Кто знает, где бы они были сейчас при иных обстоятельствах. На обратном пути Хаширама, словно издеваясь, решил заскочить в автосервис «на пять минут» — ждать, разумеется, пришлось все сорок. Ждать и продолжать думать. У Тобирамы не так уж часто случалось настроение порассуждать о своей «нелегкой», но, видать, накопилось поводов. И в число оных входил Кагами. В голове крутился калейдоскоп воспоминаний, давних и не очень. У Тобирамы почти разболелась голова — благо, додумался выйти на улицу и, отойдя в уголок потише да в тени, закурил. Всё получилось как-то неладно, несуразно и нескладно с самого начала. Кагами появился из ниоткуда, однако задержался в его жизни на непозволительно долгое время. День за днём, встреча за встречей, будто намагниченный, он возвращался к Тобираме, не допуская мысли переключиться на кого-то другого, словно все пьяницы и бляди разом вымирали рядом с бессменным ликом случайного приятеля. И лишь сейчас, в свете последних событий, до Тобирамы дошло, что всё это уж больно сильно напоминало привязанность. И самое страшное — привязанность одностороннюю. Хреново, если так. Хреново, если Кагами, идиот, умудрился вляпаться в него. Потому что как бы Тобирама ни хотел обратного, ответить тем же он не сможет. Он ведь думал об этом не раз ещё давно. Думал, что, быть может, мог бы попробовать… что-то. Но нет. То ли карты не совпадали, то ли Тобирама попросту был отбитым и тянулся лишь к тем, кому не было до него дела. Пёс его знает. Кагами был отличным компаньоном, вне сомнений. Но что до остального… Чёрт побери, а ведь и не знал Тобирама остального. Ни разу даже не порывался узнать. Кто таков был Кагами, откуда взялся, чем занимался по жизни? Старше был на год с небольшим да родом из Петербурга — вот и вся информация. С таким успехом вполне могло оказаться, что он и не Кагами вовсе. Их будто бы не связывало ничего. Совсем. Ни общих знакомых, ни пересечений где-либо ещё, кроме треклятого клуба. Забавно. Узнай кто, наверняка пошутил бы о том, что Кагами — бредовая галлюцинация, принадлежащая лишь Тобираме. Только вот Тобираме, осознавая всё это, было как-то не смешно. Живого человека по сути приравнял к декорации, вспоминая о нём лишь по наступлении очередной пятницы. А теперь вот ещё гадал, к чему тот мог по итогу прийти. Хотелось надеяться, что всё-таки ни к чему. Ни к чему серьёзному, прямо как Тобирама. Потому что иначе рухнет вообще всё. Даже та малость, что была у них сейчас. И Тобирама, как ни странно, чувствовал, что будет сожалеть об этом, несмотря на все нюансы. Должно быть, и он привязался: по-своему, больше по-дружески, но всё же. Кагами не хотелось подпускать к себе ближе ровно в той же степени, в которой не хотелось разом потерять. И такой расклад давал по мозгам своей противоречивостью. А может, Тобирама банально боялся стать на шаг ближе к одиночеству с потерей Кагами. Всё зачастую так или иначе сводилось к этому. Не исключено, что и его внезапное помешательство на Учихе тоже… Тот ведь не первый такой «особенный». И даже не второй. У Тобирамы сдвиги по фазе случались не сказать что часто, но регулярно и метко — и вот же ирония! — ровно по отношению к тем, кто каких-либо отношений с ним не имел и иметь не хотел. Минато как наглядный пример. — Опять дымишь? — Хаширама появился внезапно, прервав мысленный поток аккурат в момент, когда тот был готов перетечь в русло под названием «Учиха» в очередной раз. Очень вовремя, в общем. — Опять. Начнёшь отчитывать, как мамочка? — Будто в этом есть какой-то смысл. — Смотрите-ка, до него дошло! Хаширама демонстративно покачал головой, но улыбка выдавала его с потрохами. В этот раз Тобираме таки позволили спокойно докурить, но вот попытку достать вторую (на самом деле третью) сигарету пресекли. Возражать Тобирама не стал. За всеми размышлениями он в целом будто бы враз преисполнился, сделав единственно точный вывод: отношения и люди — сложно, а вот братская связь — нет. Она просто всегда была с ними и не требовала никакого мозгового штурма. От этого осознания даже захотелось сделать что-то необдуманное, вроде повиснуть на брате, как обезьяна, или заключить в медвежьи объятия. Может, даже разок укусить куда-нибудь. Если так подумать, было бы славно всю жизнь так и прожить: без нужды искать кого-то третьего, отдаляться, устраивать личные жизни… Жаль, ни один из них не смог бы протянуть так долгое время. Особенно Хаширама, ибо, опять-таки, человеком он был крайне социальным. А Тобирама… ну, он — Тобирама, и этим всё сказано. Шататься где попало и с кем попало уже вошло в привычку, тогда как нужда перебирать людей в поисках идеального варианта навряд ли могла покинуть его в одночасье. Вот вам и внутренний конфликт — таки не зря читал, получается. — Хочешь кофе? — спросил Хаширама уже по дороге домой. — Если закажешь на дом — да, если предлагаешь заехать куда-то… — На дом. Твою унылую мину лучше скрыть от белого света. — Твою сверкающую тоже. — И в чём же её проблема? — Встречную слепит. Так и ехали, шутя и споря с перебоями. Решили заказать доставку заместо шатания по городу. Да и Тобирама был не прочь прилечь и отключиться вплоть до вечера. Похмелье отступило, но вот острое недосыпание никуда не исчезло. Зато вернулся голод. Тобирама вдруг осознал, что не ел со вчерашнего утра, не считая вечерней попойки без какой-либо закуски. Неудивительно, что его так унесло, ещё больше бы пил на пустой желудок… — О, конфетки! — Аккуратнее будь. — Мне пять лет, по-твоему? — Неделю назад ты, взрослый мой, рассыпал сраный скиттлз по салону. До сих пор из-под ковриков собираю. После этого ехали молча. Строить оскорбленную невинность Тобираме нравилось хотя бы потому, что это раздражало брата. Правда, надолго его не хватило. Дома Хаширама ни с того ни с сего устроил ему а-ля родительский допрос: как дела на учёбе, много ли пропусков, сдал ли долги. Тобирама так опешил, что забыл обижаться. Врать пришлось с мастерством первоклассного актёра: долгов нет, пропусков по минимуму, старается в поте лица для автоматов. Ну, отчасти даже не соврал, ведь весь последний месяц взаправду провёл продуктивно благодаря одной московской гадине с глазами дьявола. Да и сессию он сдаст, как и все предыдущие. Не автоматом, конечно, а по принципу «дать на лапу всем преподам», но ведь главное — результат, а не средства его достижения. Когда допрос окончился, Тобирама с облегчением выдохнул, всё думая, что это вообще такое было. Подобный так называемый «отцовский приступ» братец выкидывал лишь однажды, ещё на первом курсе — и тут на тебе. Съезжать Тобираме надо, ну точно… Пока старший совсем не свихнулся. Чуть погодя, развалившись с едой перед телевизором и включив какой-то проходной ужастик, Хаширама вдруг вновь заговорил, да так загадочно, что Тобирама заранее приготовился к чему-то не слишком хорошему: — Есть предложение. — От которого нельзя отказаться? — От которого ты не станешь отказываться. Читай, — с этими словами Тобираме бесцеремонно впихнули в руки телефон. На экране висел открытый чат. — Нас зовут на квартирник? — со всем возможным скептицизмом отозвался он. — И это твоё предложение? — Именно. Будет крупная сходка, помимо молодняка подтянется основа. И нас там ждут в первую очередь. — Нет. — Там будет куча наших! — Всё равно нет. Если хочешь, иди сам. — Твой гонорар я тоже сам получу? Тут Тобирама застопорился. Решил-таки пролистать чат до конца. Увидел цифры. Слегка охренел. Круглая сумма, и только за одно его присутствие? Обычно тем, кого звали присоединиться к какой-либо тусовке ради пиара, был Хаширама. Тобираму звали, только когда хотели шоу и зрелищ, да и то лишь до тех пор, пока не вскрылось, что они с Хаширамой были родными братьями. Хотя, некоторых сплетников этот факт совершенно не смутил — скорее, напротив, вдвойне раззадорил. Извращенцы хреновы… — Ты же знаешь, я не люблю этих массовых сборищ. — Знаю. Но деньги-то ты любишь. — Думаешь, меня можно купить? — Ни в коем случае, — Хаширама нацепил свою самую елейную улыбку, — но мотивировать-то можно, разве нет? — Деньгами? — Ими, родимыми. Тобирама усмехнулся. Нашёл, конечно, перед кем комедию ломать. Само собой, за такие деньги он был согласен хоть на квартирник, хоть на оргию (о чём благоразумно умолчал). Да, придётся немножко потерпеть кучку пьяных, не шибко одарённых андер-творцов, ну да и ладно. Никто ведь не заставлял брататься с ними. К тому же, если верить информатору Хаширамы, своих там будет не меньше. «Свои» — это немногочисленная компания тех, кто действительно что-то да понимал в музыке. С большинством из них они были знакомы ещё с первых месяцев, проведённых в Петербурге. Некоторые даже помогали: кто советом, кто час-другой на студии подгонял. С парочкой Тобирама общался по сей день как с хорошими приятелями. И что удивительно, ни с одним из всех вышеперечисленных не спал: видать, выставил негласное табу на музыкантов, творцов и прочих юродивых. На всех, кроме… ай, нахер этот бред. — Ладно. Я иду. — Вот и чудненько, — тут же расслабился Хаширама, стерев с лица всю свою прежнюю загадочность. Театрал нашёлся… Ну, ничего-ничего. Впереди была ещё целая неделя. За это время Тобирама успеет посетовать на брата за его бредовые затеи столько раз, что тот ещё сам пожалеет о них…

***

Как и следовало ожидать, на мероприятии было шумно, людно и до ужаса нервно. Тобираму враз окружила толпа с камерами, микрофонами и прочей аппаратурой. Кто-то настраивал технику для предстоящей трансляции, кто-то брал разговорные, крайне несуразные интервью у каких-то людей из толпы, которые каким-то макаром уже успели нажраться. В воздухе прямо-таки витала атмосфера предвкушения и интриги. То, что количество зрителей на сегодняшнем стриме побьёт все рекорды, было вне сомнений. Стоило отдать должное организаторам: всё было сделано по высшему разряду. От классического понятия «квартирник» осталось ничего и меньше. Двухэтажный коттедж сиял со всех сторон огнями прожекторов и неона. Под сцену оборудовали огромную круглую площадку, огороженную колоннами. Куда ни глянь, повсюду были алкоголь и объективы, что не оставляло шансов сделать и глоток горячительного без посторонних глаз и ушей. Всё ради шоу. И это, чёрт возьми, впечатляло. Культура и вправду разрослась. Некогда мелкое движение превратилось в целую индустрию, где крутились большие шишки и такие же большие бабки. Правда, с этим условием её некогда непоколебимая искренность стояла под вопросом, однако это уже второстепенно. Андерграунд был всё равно что панк-культура — лицемерие и рисовка, куда ни плюнь. Благо, Тобираму это никоим разом не трогало. Ему не было до этого дела ни раньше, ни сейчас. Гонорар — главная ценность, возможность поиграть на публику — приятный бонус. Все сокрушения он предпочитал оставлять на идейных ребят, которых хлебом не корми, дай только высказаться. — Тора! Белобрысый вихрь налетел внезапно, не прошло и пяти минут, и буквально повис у Тобирамы на шее. Тот едва ли успел разозлиться за столь грубое вмешательство в личное пространство, когда, обернувшись, признал в нарушителе давнего и без малого хорошего друга. Суйгецу. Старый, добрый… бес. Серьёзно, иначе Тобирама его не называл. Парень, чья наружность вызывала у многих недоумение, а личность — вопросы, сейчас казался прямо-таки родным глазу среди всех незнакомцев. Разодет тот был так, будто только приехал с борделя. Сиреневый, явно женского кроя топ едва доходил до талии, открывая вид на серебряную серёжку в пупке; белые джинсы не давали простора для фантазии ввиду узости, а высокие, розовые, чтоб их, кеды дополняли образ, ставя окончательную точку и подводя однозначный вердикт: «Ебанутый». Про цветные линзы в тон верху и крашеные глаза и говорить было нечего — одним словом, клиника. И вовсе не потому, что выглядел, как фрик. Просто ходить по России-матушке в таком виде было ни много ни мало опасно, уж об этом Тобирама знал не по наслышке. — Смотрите-ка, кто вылез из-под горы… — поприветствовал он, на что тотчас получил в ответ обиженную гримасу и нарочито надутые губы. — Хамло! Ты не намного выше меня. — Да-да. Ты всего-то дышишь мне в подбородок. Любимая тема. Суйгецу и вправду был мелким даже в сравнении с не шибко рослым Тобирамой, а ещё худым и моложавым, отчего больше смахивал на подростка, нежели на взрослого парня. Однако именно таковым он являлся. Вообще-то, Суйгецу был старше Тобирамы года этак на три с лишним, и его основной деятельностью была далеко не музыка. Поверить сложно, но Суйгецу, насколько Тобирама знал, был довольно известной фигурой в сфере российской медицины: вроде как работал в какой-то лаборатории, а ещё таскался по заграничным конференциям и являлся соучредителем благотворительной организации. Словом, умнейший малый, мастерски косящий под дурачка. — А чего хмурый такой? Старший братец в кои-то веки заставил выйти в свет? Тобираме захотелось закатить глаза, но это лишь подстегнуло бы Суйгецу. Да, ему реально здесь не нравилось. И он знал, что ему не понравится, ещё за неделю до момента «икс». Однако показывать этого не хотелось, иначе образ пришибленных и бесшабашных братьев Сенджу грозился разбиться о его унылую физиономию. Вне сомнений, ему следовало выпить. — Он не заставлял, — Тобирама, решив не медлить, потянул Суйгецу за собой по направлению к дому, откуда уже играла громкая музыка. — Я сам согласился. — Вот так просто? — удивился Суйгецу. — За кого ты меня принимаешь? — улыбнулся Тобирама, кинув хитрый взгляд через плечо. — Никаких сольных. Никаких интервью. Один совместный трек на сцене с братом — максимум. Плюс бэк-вокал. — Вот же гадюка! Опять поди цирк устроите? У вас ведь что ни шоу — то новый повод для сплетен. — Не понимаю, о чём ты, — нараспев отозвался Тобирама, пробираясь через толпу прямиком к импровизированному бару. Стоило раздобыть пару бокалов и чего-нибудь покрепче про запас да найти местечко подальше от камер и сцены. — Смотрите, аккуратнее. Кабы вместо свежих сплетен на очередные разбирательства не нарвались… — Сказал человек в розовых кедах. — Лиловых, вообще-то. — Вам, девочкам, виднее. — Ой, завались! Тобирама не сдержал смеха. Что ж, если вечеру и было суждено стать испытанием для него, то в компании Суйгецу оно явно дастся легче. Укромное местечко нашлось как раз неподалёку от бара, в отдалении от основной массы людей. Тобирама с удовольствием опустился на белый кожаный диванчик, едва ли рассчитанный на более чем трёх человек, и принялся мешать классику всея попоек, то бишь виски и колу. Напиваться в хлам он сегодня точно был не намерен, ему ещё за братом приглядывать. Хаширама уже собрал вокруг себя самую шумную компанию, в окружении которой активно потягивал не то тот же виски, не то ром прямо из бутылки. Тобирама не был ни ханжой, ни наседкой, однако позволить брату натворить дел под прицелом камер, да ещё и на прямой трансляции, не мог. — Твой старший как всегда? — очень кстати заметил Суйгецу, кивнув в сторону понемногу разгорающейся толпы. — Клоунада и дебош. Ты же знаешь. — И не надоело ему на публику играть?.. Театр плачет по такому актёру. — Ага… скорее уж цирк дю солей. Суйгецу понимающе усмехнулся. Уж он-то знал, о чём речь. Оба брата были хорошо ему знакомы вне сцены, к тому же довольно давно. Ещё бы… Пацан-то их, хабаровский, даже с того же района. С Хаширамой он был знаком косвенно, а вот с Тобирамой вполне себе близко: учились в одной школе, разве что с различием в несколько лет. Тобирама пошёл в девятый, когда Суйгецу, в край рассорившись с предками, свалил с их местного медицинского и перевёлся в Петербург (поэтому, собственно, и рассорился). Спустя годы они вновь нашлись. Первая волна популярности, все дела… А потом и Суйгецу оказался в теме. Полноценным артистом его, правда, язык назвать не повернётся, однако среди основы он таки закрепился — спасибо имиджу. — Забыл спросить, ты здесь по делу или для массовки? — опомнился Тобирама, заслышав объявление о пятиминутной готовности. — Звали по делу, пришёл для массовки, — задорно подмигнул Суйгецу и отсалютовал бокалом. — Ты же знаешь, я не выступаю. — Да-да, мистер загадочность. Ни выступлений, ни интервью, ни соцсетей. И как тебя помнят только… — А ты бы смог забыть мои красивые глаза? Тобирама рассмеялся. Суйгецу нарочито хлопал ресницами, давая рассмотреть тонкие, едва заметные стрелки в уголках глаз. И вправду красивые. За разговором время летело незаметно. Вот по помещению разнеслось громкое, торжественное: «Начали!» — и толпа наперебой принялась приветствовать моментально подключившихся зрителей; вот полетели первые донаты, в ответ на которые люди радостно поднимали кто бокалы, а кто целые бутылки; вот полетели дурацкие вопросы, среди которых Тобирама даже раз услышал своё имя (пришлось помахать ручкой в камеру, аки примерный школьник, и развязно поприветствовать всех смотрящих); вот пошли первые выступления… И ещё много-много «вот», на которые Тобираме в какой-то момент стало совершенно всё равно. А всё потому, что… — Ух-ты, это же Учиха! Суйгецу, что резко махнул рукой в центр зала, было невдомёк. Он даже не заметил, как сильно вздрогнул Тобирама, заслышав заветную, а лично для него и запретную фамилию. Мир враз потерял краски, едва глаза выловили знакомую фигуру средь всех прочих, ставших абсолютно безликими. Тобирама сперва не поверил. Затем попытался отрицать. После попробовал игнорировать (хватило его ровно на десять секунд). Смирившись, он вновь обратил взор туда, откуда слышались горячие приветствия, адресованные Учихе, будто тот был невероятно желанным и долгожданным гостем. И тут их взгляды встретились. Внутри всё перевернулось. Сердце сделало кульбит, болезненно ударив под ребрами, и затихло. Тобирама едва не окаменел. Учиха, мать его, Мадара — настоящий, а не пришедший к нему в очередном бредовом сновидении, смотрел на него своими чёрными, выразительными глазами, словно увидел в толпе старого приятеля. Едва заметно улыбнулся. Кивнул в знак приветствия. Будто ничего не случилось. Будто между ними была дружба. Будто он, сука такая, не испортил Тобираме весь и без того хрупкий настрой одним своим появлением. Не отшил неделю назад, точно назойливую шавку. Не сводил с ума вот уже больше месяца одним лишь фактом своего существования. И Тобирама, глядящий на него, как мышь на удава, не смог не ответить тем же. Жаль, нельзя было увидеть себя со стороны. О, Тобирама был готов поклясться, что тот бесшабашный, полный презрения и злобы оскал, которым он одарил Учиху, впечатлил абсолютно каждого, кто стал случайным свидетелем их маленькой игры в гляделки. Тобирама буквально кричал на одном лишь языке тела: «НЕ ПОДХОДИТЬ — УБЬЁТ!» — и, благо, Учиха, будучи далеко не дураком, посыл этот прекрасно понял. Нахмурился, правда, с таким видом, будто искренне удивился столь нелицеприятной реакции. Но Тобирама плевать хотел. Он эту цацу московскую изгонит отсюда одной лишь своей убийственной аурой, пусть только раз к нему сунется. — Знакомы? — не без подозрения спросил Суйгецу, тактично дождавшись, пока вся эта до жути странная немая сцена закончится. — Пересекались, — уклончиво отозвался Тобирама и щедро отпил из бокала. Решив обойтись без интриг и расспросов, сухо уточнил: — В Москве, месяц назад. У него с Хаширамой что-то вроде конфликта. «А со мной и вовсе война после всего сказанного», — умолчал он о главном. Но Суйгецу и этого хватило, чтобы с пониманием кивнуть и учтиво перевести тему. Какой же всё-таки смышлёный парень… Тобирама даже малость поостыл. Нахер Учиху. Сегодня у него была другая, куда более приятная компания. — А я и забыл, вы же в Москву гоняли! Я даже пригнать хотел, но работа… — Не парься. Там и без тебя не продохнуть было. — Слышал, был аншлаг. Не врут, значит? И вправду полный зал собрали? — Да. Не такой уж и большой был зал. — Потому, что сами не захотели. Что мешало арендовать клуб побольше? — Хаширама хотел. Даже с организаторами переговорил. — И? — И я его отговорил. — Ну, зараза… Нахера? Это ж бабки! — Бабки будет без меня грести. Я на всю эту хрень не подписывался. И Тобирама не врал. Почти. Он взаправду не грезил об известности, полных залах и огромных стадионах. Это всё не для него. Он любил внимание, но не в избытке — скорее уж стороннее, издалека, чтобы ощущать его льстивые прикосновения в районе затылка, но не сталкиваться лицом к лицу с его источником. Особенно, когда источником была толпа восторженных малолеток и экзальтированных дамочек. Всё это дерьмо он оставил на Хашираму и открестился. И чем раньше братец бросит попытки вовлечь его во всю эту тему глубже, чем есть — тем быстрее добьётся своего. Ему об этом не раз говорилось, но пока что безрезультатно. Но если всё-таки быть до конца откровенным, то нелюбовь Тобирамы к сцене несла в себе и иной характер. Особенный. Личный. И имя ему было страх. Самый банальный, отчасти даже постыдный страх публики. И с этим ничего не удавалось сделать, разве что как следует приложиться к рюмке перед тем, как оказаться под прицелом сотен взглядов. Казалось бы, ему с его специальностью самое то набивать опыт работы с аудиторией любыми путями… Вот только и стезя журналистики ему охренеть как претила. Поступал на факультет только из принципа престижности и не ушёл, потому как было жаль потраченного времени, да и душа к чему-то другому также не лежала. Как-то так вышло, что по жизни Тобирама занимался тем, к чему не испытывал никакой тяги. И с людьми у него складывалось примерно так же. Вот такая вот идиотская драма а-ля «селяви». Опрокинув в себя ещё бокал разом — для смелости и спокойствия ради, Тобирама ловко перевёл тему. Суйгецу тоже было чем поделиться. Оказалось, он вдруг взял и ни с того ни с сего отошёл от дел своей клиники. Не насовсем, но тем не менее. Вместо лаборатории теперь работал на скорой — вот те раз. — Нет, ты сам подумай! Я шесть лет батрачил ради того, чтобы просиживать в каморке два на два в окружении колб вместо живых людей? — Я, конечно, не эксперт, но… это выгоднее, не? — Вот именно! Я так-то клятву Гиппократа давал. Да что там клятва, я допы на кой хрен брал? Травматология — раз, акушерство — два… да даже военно-полевая хирургия! Тобирама пил и смеялся, слушая всё это. Суйгецу говорил со всей своей пьяной искренностью, возбуждённо жестикулируя и забавно матерясь (ну не шло ему это и всё тут). А ещё Тобирама нет-нет да поглядывал в сторону Учихи. Ну, не то чтобы поглядывал… скорее, все глаза себе сломал. Не мог он не смотреть. Взгляд сам цеплялся, не повинуясь голосу разума. Благо, что удавалось пресекать зрительный контакт, когда Учиха, ощущая неладное, оглядывался. А может, тоже невольно смотрел в сторону раздражителя… Хотя, с чего ему. Он же недосягаемый. Весь из себя равнодушный, совершенно Тобирамой не заинтересованный. Уёбок! Высокомерный, вычурный, надменный и… до чего же красивый, сука. Мадара был неотразим на фоне всех прочих, и с каждым глотком алкоголя его привлекательность лишь возрастала. Прямо пропорционально кипящей в Тобираме ревностной, обиженной, потайной злобе. Пришлось больно закусить щёку изнутри, чтобы не сорваться с места, когда какой-то хлыщ положил свою худощавую руку Учихе на плечо, пригнувшись прямо к уху, дабы что-то сказать. Учиха после рассмеялся. Ответил таким же хлопком по плечу придурка. Чокнулся с ним рюмками (судя по цвету содержимого, пили они просто и без изысков — водку). От необдуманных действий останавливало много чего: камеры, люди, бухой в хлам брат по ту сторону зала, Суйгецу… Но ещё чуть-чуть, и всё это может не сработать. Просто невероятно. То, с какой скоростью у Тобирамы сносило крышу рядом с Учихой — уму непостижимый идиотизм. Однако нашлась и отдушина. Учиха был прямо-таки уникальным экземпляром: с какой силой он Тобираму раздражал, с такой и очаровывал, заглушая импульсивные порывы приступами абсолютно бесстыдного любования. На нём был бордовый джемпер с закатанными по локоть рукавами. И это пришлось очень кстати. Вид, открывшийся на крепкие, явно сильные руки, отозвался в Тобираме краткой, вибрирующей дрожью. А уж когда он случайно (с внимательностью следопыта) рассмотрел глубокий, рельефный шрам вдоль левой кисти… Пришлось срочно отвести взгляд, дабы ненароком не привлечь внимание. Кошмар. Это какой-то кромешный пиздец. Как Тобирама вообще умудрился так вляпаться?.. Зато Хаширама, стоило отдать ему должное, не проявлял к недавнему оппоненту совершенно никакого интереса. Будто и не замечал. И это хорошо. Если у Тобирамы порывы были весьма безобидные — подойти, закатить сцену и, быть может, растеряв остатки гордости, вновь попытаться затащить Учиху в укромный уголок, — то вот у Хаширамы, пьяного и дурного, был один путь — завязать драку. Пусть лучше взаимно игнорируют друг друга. — Тора, ты чего?.. — Суйгецу со смехом окликнул его, когда Тобирама, в край задолбавшись от наблюдения исподтишка, уронил голову ему на плечо прямо посреди диалога. — Что, уже всё? Тебе выступать ещё! — В пизду. Не хочу ничего. — Э-э, нет, приятель! Потом будешь алкогольную апатию ловить, — с этими словами Суйгецу, оторвав от себя Тобираму и обхватив его лицо по обе стороны, наклонился близко-близко и… со всей силы дунул, как дуют котам в уши забавы ради. — Подъём, принцесса! Ваш выход следующий. Тобирама плотно прикрыл глаза, уворачиваясь, а когда открыл их, вдруг зацепился взглядом за панорамное окно сбоку. То было огромным, зеркально чистым, а благодаря сумеркам ещё и отражало всё происходящее в доме. И их с Суйгецу тоже. И Учиху. Учиху, что совершенно точно смотрел сейчас прямо на них. В мозгу вдруг что-то щёлкнуло. Шанс. Это был шанс сделать хоть что-то. Плевать, зачем. Просто сделать. Они ведь так чудесно смотрелись рядом друг с другом. Тобирама и сам засмотрелся. Их можно было хоть сейчас фотографировать для какого-нибудь журнала, быть может даже не самого безобидного содержания. Двое молодых парней, диковинных на вид и довольно похожих, сидели впритык и едва не соприкасались носами. Суйгецу всё ещё хихикал, так и не убрав рук от его лица. Обаятельный, будто кропотливо вырезанная из фарфора кукла: белокожий, разукрашенный, с хмельным блеском в искусственного цвета глазах. А рядом Тобирама… Человек, вслед которому смотрели всегда, сколько тот себя помнил. Альбиносы редко бывали красивыми, но Тобирама знал, что составлял исключение. И сейчас собирался воспользоваться этим в очередной раз. — Суйге-ецу… — пропел он, перехватив чужие запястья, — а хочешь, устроим наше собственное шоу? — игривые нотки в голосе возникли по привычке. Так он разговаривал со всеми, кого хотел расположить к себе. И с Суйгецу, знавшего его со школьной скамьи, такая хрень, разумеется, не сработала. — Дай-ка угадаю. Твоё шоу направлено на одного конкретного зрителя, не так ли? Суйгецу звучал странно. Всё ещё улыбался, но уже не с таким беззаботным задором, как прежде. Впору было насторожиться, однако Тобирама не отступил — напротив, усилил напор. Переместив ладони Суйгецу себе на талию, он приблизился впритык и, недолго думая, уткнулся носом в чужую шею. Пахло от Суйгецу сладко, поди женский парфюм использовал… Тобираме не понравилось, да и хрен с ним. Зато какой вид на них открывался! Пусть Учиха смотрит. Пусть вообще все смотрят, могут даже снимать исподтишка — не колышет. Смотрите все! Ему так искренне плевать на Мадару Учиху! У него и без этого всё отлично! — Не понимаю, о каких зрителях речь, — бессовестно соврал Тобирама, бездумно проведя губами у Суйгецу под челюстью. Тот отчётливо вздрогнул. Пальцы на поясе у Тобирамы ощутимо сжались. Что, неужто не нравилось?.. — Ты весь вечер смотришь лишь в одну часть зала. И, как ни странно, сейчас оттуда смотрят на тебя… — понизив тон, вдруг совершенно спокойно и трезво заключил Суйгецу, а затем, ловко извернувшись, увесисто положил ладонь Тобираме на затылок. Мягкий, но настойчивый рывок за волосы — и вот они вновь оказались лицом к лицу. — Я не идиот, Тора. И если ты думаешь, что другие идиоты — зря. Твоё счастье, что камеры далеко, иначе быть вам с Учихой главными звёздами вечера. И мне заодно… А теперь кратко и по делу объясни, что между вами происходит. — А то что? — сбросив обольстительную маску, резко отозвался Тобирама. Всё полетело к чертям так же быстро, как началось. Игривый настрой сошёл на нет за какие-то секунды. Теперь им правили досада и злость: на Учиху — за то, что продолжал пялиться (он это всем нутром чувствовал), на Суйгецу — за то, что оказался слишком внимательным, на Хашираму — за то, что притащил его сюда. И даже на себя. Вообще за всё. Ибо кого тут ни вини, а корень зла всё-таки крылся в нём самом. — Ну? Что ты сделаешь, Суйгецу? — Ничего, — Тобирама удивлённо выдохнул, когда его волосы вдруг мягко, словно лаская, пропустили сквозь пальцы. Ободряюще улыбнувшись, Суйгецу приблизился в упор и, задев губами его щёку всего на мгновение, прошептал прямо на ухо: — Я лишь подыграю тебе, дурачок. Мы же друзья, забыл? Друзья. Они были друзьями. Тобираме сделалось дурно от этого слова. Он ведь и вправду был готов переступить черту их дружбы, лишь бы потешить собственное эго… Но ведь Суйгецу не был против. Он только что сам согласился. И плевать, что их друг к другу совсем не тянет, это лишь ради рисовки, картинки… — Я… чёрт. Перед глазами вдруг всё поплыло. Захотелось на воздух. Проветриться и остыть. Слишком много всего смешалось: азарт, злость, зарождающееся возбуждение от близости… И алкоголь. Слишком много алкоголя. Лишь сейчас Тобирама осознал, как сильно у него кружилась голова — поди и встанет не с первого раза. — Кому и что ты пытаешься доказать, а?.. — по-доброму, без упрёка спросил Суйгецу, перебирая его волосы. Он уже играл отведённую ему роль, хотя Тобирама ещё ни слова не сказал. И от этого стало только хуже. Все вокруг будто только и делали, что желали ему лучшего. Кагами со своим избыточным вниманием. Хаширама со своей заботой и беспокойством. Суйгецу со своей готовностью помочь даже с самой тупой и убогой затеей. Даже Мадара и тот ни разу не потревожил его за весь вечер. Один Тобирама продолжал грызть и терзать самого себя. Деструктивщик хуев. «Чего тебе не хватает?!» — громом разнеслось голосом отца в голове. И это стало последней каплей. — Нахер, — выпалил Тобирама перед тем, как порывисто отодвинуться. Порывался было встать, да только Суйгецу, моментально среагировав, пригвоздил его на место за плечи. Пришлось повторить: — Нахер это всё. Не хочу больше. — Сядь и успокойся. — Что за хрень… Зачем мы это делаем? Зачем я это делаю?.. — Успокойся, говорю. — Я спокоен! Вышло громко. Очевидно, Тобирама не был спокоен. Ему было откровенно хуёво. Муторно, будто в плохом сновидении, и до жути жарко. Пришлось пригнуться вперёд, чтобы давление на лёгкие ослабло. Тобираму будто душили. Боги, он же не отключится сейчас?.. А может, он уже. Отчего-то же происходящее не ощущалось вполне реальным, тогда как чувство отвращения ко всему, что только что чуть было не случилось, нарастало и давило на горло. Суйгецу. Друг детства. И Учиха по ту сторону зала. Всего лишь Учиха. Не более того. Так зачем же он всё это затеял?.. — Эй, — Суйгецу вдруг возник прямо перед лицом. — Ну-ка глянь на меня. На меня, а не в пол! Руку дай! Тобирама послушался, хотя и расслышал с трудом. В ушах звенело — не слишком сильно, но неприятно. И перед глазами стояла сплошная муть. Всё будто замедлилось, вместе с тем став ослепительно ярким, даже несмотря на чёрные точки, тут и там мелькавшие перед взором. — У тебя аритмия лютая. На воздух надо, — твёрдо заключил Суйгецу, заглянув ему в глаза. — Не знаю, что за дерьмо в твоей голове, но ты на грани панической атаки. Идём, — и протянул руку. Но Тобирама не принял. Только посмотрел заторможенно, выдавив глухой смешок и хриплое: — Прости меня. — Бог простит, дурень! Вставай, говорю. Ноль реакции. Тобирама, ещё минуту назад готовый подорваться и бежать, вдруг разом растерял всю энергию, буквально увязнув в охватившей тело слабости. Внутренний голос вопил во всё горло: «Нужно что-то делать! Здесь не хватает кислорода!» — но на деле Тобираму хватило лишь на то, чтобы обессиленно опрокинуться на спинку дивана и прикрыть глаза, перед которыми уже вовсю рябило. Блядский бог… Он, кажется, и вправду задыхается. — Чёрт! — прошипел Суйгецу, поняв, что пытаться поднять Тобираму бессмысленно. Вместо этого он опустился рядом бок о бок и, пригнувшись уже безо всяких игр, проникновенно, едва не приказным тоном велел: — Дыши глубже и только носом. Нужно вдохнуть и задержать на четыре счёта. Давай, вместе со мной… И просто начал дышать, будто подавал пример. Краем сознания Тобирама отметил, что, должно быть, выглядели они странно, и люди наверняка уже косились в их сторону, а то и вовсе снимали… Но мысль лишь промелькнула, быстро и бесследно. Плевать, что там вокруг творилось. Сейчас для Тобирамы существовал только он сам и человек, с чьим дыханием он отчаянно пытался попасть в унисон. И спустя какое-то время — минуту, две, час, а то и вечность — это действительно возымело эффект. Зрение постепенно возвращалось. Слух приходил в норму с каждым глубоким вдохом и долгим выдохом. И когда Суйгецу, чей голос был сродни маяку средь непроглядной темени, наконец-то отодвинулся, Тобирама посмотрел на него, аки на посланника божьего, не меньше. — Что за хрень… — Это не хрень, дорогуша, — Суйгецу выглядел обеспокоенным, но не напуганным, будто произошедшее не было для него чем-то необычным. — Это — диагноз. Ты давно к мозгоправу ходил? Тобирама поморщился, приняв ровное положение. На голову будто что-то давило, пускай и вполовину не так сильно, как прежде. Футболка местами прилипла к спине: чёртов холодный пот. В последний раз с ним случалось подобное… в конце третьего курса? Тобирама толком не отследил. И уж точно понятия не имел, что это за хрень такая, а потому вяло переспросил: — Диагноз? — Паническое расстройство. Редкостная дрянь, но, увы, распространённая. Этот раз ведь не первый, не так ли? — Второй. Может, третий… Хуй знает. Может, просто давление? — Может, кому-то стоит заняться своим здоровьем? — Суйгецу был явно недоволен. Даже в пьяном нём безошибочно угадывалась присущая всем докторам натура, читаемая в выражении лица и интонации. — Приступы — не шутка. Не смертельно, конечно, но со временем могут стать чаще и хуже. Ты как вообще? Может, в последнее время много переживаешь по каким-то поводам? Переживал ли Тобирама?.. О, да. Момент имелся, только повод был один и давний. Но его, увы, ни за какие деньги было не решить. В мире вообще за бабки много чего решалось, но конкретно его проблема — нет. И терапевт тут не поможет, даже самый дорогостоящий. Может, разве что направит в нужное русло, однако взять и дать Тобираме то, что ему было так нужно (и что он сам отказывался признавать), не сможет. «Этого и не хватает, папа». — Так, по мелочи, — отмахнулся Тобирама, отведя взгляд. — По учёбе завал. — Ну-ну, — Суйгецу его ответ не впечатлил, но допытываться он не стал. — Ладно, идём. Тебе всё ещё нужно на воздух. И никакого больше алкоголя. — А то что, мамуль? — слабо усмехнулся Тобирама, тем не менее послушно направившись на выход вслед за приятелем. Задыхаться он перестал, но сердце всё никак не успокаивалось, отбивая глухой, неровный ритм по ушам. — Брату тебя сдам, вот что. Он на тебя мигом управу найдёт. — Да он сам в говно. — И то верно… Тогда Учихе. Он вон как на нас пялился, пока тебя крыло. Думал, вообще подойдёт, но хорошо, что не стал — помешал бы только. Ты, кстати, так и не рассказал, что там у вас за тёрки. Тобирама, едва не запнувшись, затормозил. Учиха делал что?.. — Сенджу! — кто-то из толпы позвал его, довольно грубо дёрнув на плечо. Бездумно обернувшись, Тобирама признал в говорившем одного из организаторов. — Где ты ходишь? Ваш выход! Их выход… Уже?! Боги, ему что, предстояло выйти в таком состоянии на сцену? Да он же умрёт на месте! И не соскочить — предоплату отдали заранее. Да и Хаширама уже успел выскочить на сцену под радостный крик одуревших от алкоголя и музыки людей и теперь смотрел на него сверху-вниз, приглашая одним взглядом. После выпитого он совсем ничего не замечал, включая плачевное состояние младшего брата. — Сука… — чертыхнулся Тобирама, пошатнувшись. Нужно было срочно собраться. — Твою же мать, — подхватил за спиной Суйгецу. — Попроси отсрочку. — Нельзя. Мы закрываем программу. — Гадство… Организатор позвал его вновь, попробовав потянуть за руку. Тобирама оттолкнул его, жестом показав, что всё в порядке. — Значит так, — тихо заговорил Суйгецу ему на ухо, чтобы никто более не услышал, — не паникуй. Ничего критичного с тобой не происходит. Просто дыши глубже и ни в коем случае не скачи по сцене как угорелый. Помереть не помрёшь, но словить повторный приступ можешь. — Прелестно… — И не пей! Тобираму позвали в третий раз. От души выругавшись, он кивнул Суйгецу и таки двинул в сторону сцены. А оказавшись на ней и взглянув на людей, тихо процедил под нос что-то вроде: «Господи-блядь-боже». Как же их было много… А у него коленки дрожали: от так и не пропавшей слабости и зарождающегося мандража. Ещё и Хаширама как назло был не совсем вменяемым. — Готов? — спросил он развязно, обняв со спины не то на публику, не то и вправду по велению проснувшегося тактильного голода. У него такая хрень частенько возникала с перепоя. — Готов, — сделав глубокий вдох (на четыре счёта, как научил Суйгецу), ответил Тобирама. И плевать, что нихера он не был готов. Тут уже без вариантов. Ещё раз посмотрев на зрителей, что плотно набились как можно ближе к «подножию» импровизированной сцены, Тобирама кивнул сам себе. Бутылка водки, отобранная у брата, была неприятно нагрета теплом чужой ладони. Вдохнув ещё раз, Тобирама отпил прямо из горла. Да простит его Суйгецу. Ему и вправду по-другому никак. Народ разошёлся диким воплем с первым же аккордом. Знакомый минус заиграл неожиданно громко. Тобирама попытался показать звуковику знак, мол, нужно убавить наушник, но тот нихрена не понял. Дилетанты чёртовы… И тем не менее, первый трек они отыграли без проблем. Тобирама даже немного успокоился. От него не требовали подвигов: стоять позади Хаширамы и подключать свой голос в нужных местах — дело несложное, особенно когда в перерывах есть возможность заливать в себя крепкое пойло по глотку. Перед тем, как продолжить, Хаширама, чуть покачиваясь, с полминуты поговорил с залом, а затем, обернувшись, вдруг подмигнул Тобираме. Ну, началось. На второй песне всё пошло по пизде. Тобирама, позабыв о наказе Суйгецу не скакать по сцене, не смог проигнорировать брата, когда тот протянул ему руку на припеве. Ну не смог и всё. Люди смотрели на них, ожидая чего-то зрелищного. А Хаширама очень не любил их расстраивать. Нужно было держать марку, иначе интерес к ним угаснет со скоростью света: много ли надо слушателю, чтобы переключиться с одного артиста на другого, ежели первый растерял весь свой эпатирующий шарм? А потому в какой-то момент всё зашло даже дальше, чем они планировали. Тобирама и сам не понял, как потерял контроль. Музыка, свет, алкоголь, оглушительные басы, орущие люди, скачущий бок о бок брат, адреналин после недавно пережитого инцидента — всё разом ударило по башке, будто кувалдой. Отвоевав внимание толпы у Хаширамы между третьей и четвертой песнями, Тобирама, отсалютовав бутылкой, громко и развязно заявил: — Чуваки, эта вечеринка отстой! Я, блядь, ненавижу этих людей! ** Люди взорвались смехом. Хаширама одобрительно обнял его за плечи, стоя позади, и ненадолго уткнулся губами ему в макушку, кинув на ухо: «Хорошая шутка». А Тобирама, молча усмехнувшись, прикрыл на секунду глаза и с досадой подумал о том, что, вообще-то, нихрена он не шутил. Опомнившись, быстро вернул лицу прежнюю живость. Оставалось совсем немного. Нужно было вывозить, несмотря ни на что. С завершающей программу песней все будто посходили с ума, почувствовав приближение конца. Всё напоминало знаменательный концерт в Москве: те же одичавшие люди, сбившиеся в кучу, те же эмоции, тот же пьяный угар и нескончаемые вспышки камер снующих туда-сюда операторов. Тобирама толком не понимал, чего хотел: поскорее свалить или же продлить этот момент всеобщей эйфории. Хаширама держался на высоте, несмотря на своё состояние, граничащее с нестоянием. Когда дело касалось сцены, он показывал себя с той стороны, которой не проявлял в повседневной жизни. Быть может, он и сам о ней не догадывался. Истинный артист, горящий на сцене для людей. В момент, когда начался проигрыш, он вдруг приблизился к Тобираме. В руках у него блестела практически пустая бутылка. Хаширама посмотрел на Тобираму каким-то странным, лихорадочно блестящим взглядом перед тем, как отпить крепкое пойло вот уже, наверное, в пятидесятый раз за вечер. И Тобирама, глядя в упор, отчего-то не мог свести с него глаз. Всё вокруг будто отошло на второй план, тогда как на первый вышло почти триумфальное чувство предвкушения. У него возникла идея. Пожалуй, не самая удачная, но однозначно стоящая. Недолго думая, Тобирама протянул руку и без усилия забрал бутылку. Тело действовало отдельно от разума. Раз — и Тобирама, зажав нагретое стекло во влажной ладони, повернулся лицом к залу, выходя вперёд; два — и вот он без раздумий, стыда и промедления провёл по горлышку губами, а затем и языком, имитируя всем известные манёвры. Зрители тотчас разразились кто криком, кто визгом, а кто и вовсе засвистел в знак одобрения. Но Тобирама смотрел отнюдь не на них. Восторженная толпа интересовала его куда меньше, нежели та малая часть людей, что буквально источала отвращение при виде его маленькой шалости. И Тобирама был готов повторить её только ради того, чтобы увидеть презрение на быстро пришедших в норму лицах ещё хоть раз. Ведь это такая грязь… Они пили с одного горла, и никому бы в голову не пришло опошлять подобное, ведь это же братья. А Тобирама — тот, кто должен был порицать и испытывать отвращение к подобному в первую очередь — стал именно тем, кто превратил безобидную деталь в развратную, а главное, запретную пошлость. И ему это, чёрт возьми, нравилось. Омерзение, застывшее в чужих глазах, казалось самым правильным из всего, что Тобирама видел перед собой. Ведь именно этого он заслуживал. Давно, блядь, заслуживал. А потому в момент, когда Хаширама подошёл к нему перед самым припевом и горячо шепнул на ухо: «Неплохо», — Тобирама понял, что поплыл мозгами окончательно. Почему брат одобрял? Почему он был искренне доволен им? Неужто он не понимал, не прочувствовал столь тонкого момента?.. Неужели один лишь Тобирама вложил во всё их действие извращённый смысл?.. Ответ нашёлся быстро. И звучал он просто и лаконично: «Нет». Он не был единственным, кто разгадал его затею. Поймать взгляд Учихи было сложно, но он это сделал. И в отличие от прочих выражавших презрение, в его глазах читалось ещё и то, что заставило Тобираму ощутить мурашки по коже, а именно — понимание. Учиха понял его. Понял, что то было не шоу ради шоу. Может, он и не догадывался об истинной сути на все сто, но было достаточно и того, что он, мать его, мыслил в одном с Тобирамой направлении. И потому во взгляде его читалось не столько отторжение, сколько… Ох, нет. Пусть засунет свою жалость себе в задницу! И Суйгецу тоже. Тот тоже смотрел на него, как на несчастного блаженного — чуть снисходительно, с каплей волнения и морем недоумения. Наверняка списал всё на минувший приступ… Может, даже был отчасти прав. Ведь Тобирама и сам не знал точных причин, по которым творил всю эту херню. Не знал он и того, о чём думал брат, когда ни с того ни с сего прижался к нему впритык, обняв со спины до ужаса тесно, жарко и крепко. Да ни о чём, наверное. Просто сделал спьяну, ради громких оваций и собственной жажды близости. Они всегда завершали выступления на какой-нибудь особенной ноте, и сегодня этой нотой стало их личное взаимодействие. Химия двух артистов на одной сцене, и в этом не было ни грамма подтекста — одна лишь магия момента. Вернее, не должно было быть… Тобирама был готов убить себя за всё то, что произошло дальше. Серьёзно. Это было в сотню раз хуже, нежели все его предыдущие выкрутасы вместе взятые. Хуже, чем мерзкий привкус водки на языке. Хуже панической атаки. Потому что в момент, когда брат обнял его, как обнимал тысячи раз до этого… Когда его горячее дыхание опалило сначала затылок, а потом и щёку в шутливом поцелуе… Когда Хаширама запел на последнем припеве, чуть двигаясь в такт музыке, и сжал ладонь на его талии, просто чтобы обнять покрепче… Тогда-то Тобирама по-настоящему ощутил себя самым большим дерьмом в этом мире. И заслуживал он не презрения. А удавки на шее без шансов на освобождение. Он, блядь, пожалел о том, что всё-таки не задохнулся сегодня, сидя по ту сторону зала. Даже так было бы, наверное, лучше. Лучше, сука. Вообще что угодно казалось куда лучшей перспективой, чем стоять в объятиях родного брата и осознавать, что вопреки всем, всему и даже самому себе, тебя накрывает волной нарастающего возбуждения. И отвращения. Вот теперь уж точно мерзость. Редкостная дрянь, как говорил Суйгецу. И Тобирама молил всех богов, чтобы его не стошнило прямо на этом месте. Прозвучал последний аккорд. Хаширама, подняв голос в последний раз, замолк. Рука на талии Тобирамы ослабла, выпустив его из плотного кольца. Люди, совершенно ничего не замечая, кричали и рукоплескали. Разве что Учиха да Суйгецу, стоя по разным углам зала, всё так же смотрели с подозрением и досадой, и Тобирама боялся предположить, какие у каждого были на то причины. Ведь кто-то из них мог оказаться достаточно внимательным для того, чтобы уловить едва заметные изменения в лице Тобирамы. В его стеклянных глазах. В его движениях, когда он, не дождавшись, пока людской гул затихнет, поспешно покинул сцену, несмотря на оклики в спину. А следом и зал, по дороге на выход из которого пришлось оттолкнуть от себя с десяток лезущих к нему людей. Лишь за закрытой дверью ванной его накрыло. Вновь паника, вновь сердцебиение за пределом нормы, вновь забивший глотку страх умереть от удушья. Дыхание на четыре счёта. Сползающее по стенке тело. А вдобавок ещё и слёзы. Тобираму охватила тихая истерика, полная смутного чувства стыда и тошноты. Какой кошмар… До чего же он докатился. Что на это сказал бы отец?.. Перед взором то и дело мелькали образы. Щелчок. Вот Учиха смотрит на него с тысячей эмоций в глубине тяжёлого, до дрожи понимающего взгляда. Зачем он вообще смотрел? Можно подумать, ему не было плевать с высокой колокольни на всё связанное с Тобирамой… Ещё щелчок. Вот Суйгецу, обеспокоенный и сочувствующий, качает головой, наблюдая за его шатающейся фигурой. Перед ним было совестно. Он старался помочь не для того, чтобы Тобирама лишь сильнее себя измучил. Снова щелчок. Хаширама смотрит на него шальным взглядом, передавая бутылку из рук в руки. Он наслаждается их очередной маленькой победой. Радуется вниманию. Пытается разделить свою радость с младшим братом. И ему совсем невдомёк… Совсем невдомёк, до какой низости тот опустится через какую-то минуту. Второй за вечер приступ закончился нескоро, отпустив неохотно и не забрав с собой хмельного головокружения. В дверь время от времени нетерпеливо стучались, сетуя на того, кто так долго торчал внутри. Тобирама тщетно пытался хоть немного протрезветь и успокоиться, на полную выкрутив холодную воду и окунув в неё голову. — Пиздец… — не сдержав противного всхлипа, прошептал он, взглянув на себя в зеркало. С волос стекала вода. Лицо в кои-то веки порозовело. Глаза воспалились. Губы непроизвольно дрожали не то от холода, не то от сдерживаемых эмоций. Сойдёт. Дальше поможет только воздух, тишина и скорейшее возвращение домой. Может, ему даже повезёт, и наутро он не вспомнит большей части произошедшего. Промокнув волосы попавшимся под руку полотенцем, Тобирама, наконец, смог вернуться к людям. В зал, правда, не пошёл. Там по-прежнему звучала громкая музыка, пускай уже не живая, и затишьем даже не пахло. Вместо этого он наконец-то направился прочь из злополучного коттеджа, на улицу, в вечернюю прохладу и относительный покой. К счастью, его побег остался незамеченным. Ему лишь раз преградили путь. Тобирама бездумно смотрел перед собой, но, наткнувшись на чьё-то крепкое плечо, поднял взгляд и попытался сфокусироваться. Судьба будто издевалась над ним, столкнув носом к носу с Учихой в очередной раз. Благо, тот не сказал ему ни слова. Поняв, что Тобирама завис, он не грубо, но настойчиво отодвинул его в сторону и ушёл куда-то вглубь коридора. Тобирама завороженно поглядел ему вслед, без отчёта принюхиваясь к едва уловимому шлейфу из парфюма и табака, но и сам не нашёл в себе ни сил, ни желания что-либо говорить. Даже ради издёвки. На веранде, среди прочих курящих, нашёлся Суйгецу. Тобирама чуть затормозил, увидев его, стоявшего в отдалении веранды, но всё-таки подошёл. Тихо попросил прикурить. Выдержал его тяжёлый взгляд. Кивнул, устало признавая: — Я идиот, знаю. Можешь ничего не говорить. — Твоя тяга к саморазрушению поражает меня, — ответил Суйгецу, выпуская дым из лёгких. — Я же говорил тебе… — начал было с упрёком, но, прервавшись на полуслове, отмахнулся: — Ай, к чёрту. Ты всё равно неисправим. — Прости, — Тобирама дёрнул плечом, мол, что теперь поделать. Влажные волосы мгновенно стали ледяными на ветру, остужая голову. Неудивительно, если завтра он проснётся не только с похмельем, но и с температурой. — Ты же знаешь, я иногда… бываю не в себе. — Вот только не надо передо мной оправдываться. Ты не мне, а себе хуже делаешь. — Извини. Суйгецу посмотрел на него, как на дурачка. Тобираме захотелось удариться лбом о что-нибудь твёрдое. — Скину тебе номер хорошего специалиста. Обратись, пока совсем не сбрендил. — Прелесть… Может, и смирительную рубашку мне закажешь? — Прекрати, — Суйгецу поморщился, не одобрив попытки отшутиться. — Я бы не наседал, если б сам не увидел, как тебя кроет. Это ненормально даже в качестве разовой акции, а у тебя это дерьмо не впервые. Хочешь скатиться в полноценное расстройство? Чтобы каждый божий день переживать это снова и снова? — Да я уже скатился дальше некуда… — пробормотал Тобирама, сделав затяжку. — Ладно. Я подумаю насчёт специалиста. — Советую долго не думать. Это мой коллега, так что я с ним на связи. На крайняк расскажу о твоих приступах Хашираме. — Угрозы? Что-то новенькое. — А ты, дорогой, по-другому не понимаешь. Справедливо. Тобирама не собирался обращаться ни к каким специалистам дел душевных, но теперь, представив нотации старшего брата, уже сомневался. Может, и сходит для справки. С него не убудет. В конце концов не зря же отец полжизни твердил о его ненормальности, пускай и имел в виду слегка другое… — Что за хрень у вас с Учихой? — в третий раз за вечер спросил Суйгецу. Теперь без вступлений. Тобирама чуть помедлил. Подумал, какой из десятка вариантов лжи был наилучшим. Посмотрел на Суйгецу, который, в свою очередь, смотрел на него с прищуром мамки-кошки, готовой оттаскать непослушного котёнка за шкирку. И в конце концов вздохнул, ответив честно и откровенно: — В душе не ебу. Суйгецу только хмыкнул и затушил тлеющий бычок, будто ставя точку в разговоре. — Ладно. Но если вдруг что… — Знаю. Номер специалиста и моего брата у тебя есть. — Я хотел сказать, если что, у меня есть контакты Учихи. — У тебя есть что, прости?! — Тобирама оторопел. — Пили как-то вместе, — лаконично пояснил Суйгецу. Охренеть не встать. Тобирама грезил об Учихе до отказа, а у Суйгецу всё это время был его номер. Теперь и не нужен был вовсе… Тобирама ведь твёрдо отмахнулся от затеи подобраться к нему, верно?.. — Так тебе скинуть? — спросил Суйгецу, точно назло искушая. Тобирама нервно дёрнул носом. Вспомнил, с каким презрением Учиха отчитал его в клубе неделю назад. Как заставил почувствовать себя дешёвой подстилкой, которую и трогать-то зазорно. В довесок зачем-то вновь окунулся мыслями в события получасовой давности, скривившись от гнёта фантомного взора смоляных глаз, преисполненных чёрт знает чем… И в конечном итоге всё равно проиграл, сдавшись: — Кидай. Была ни была. Тобирама не знал, что будет делать с этим номером потом. Сейчас он попросту не мог себе позволить не уцепиться за эфемерную возможность — сам же потом пожалеет и будет просить Суйгецу скинуть заветные цифры. Глядишь, найдётся повод позвонить. Вдруг литосферные плиты сдвинутся, время повернётся вспять, и впоследствии у них появятся хоть какие-то общие интересы… Ну, или Тобирама напьётся и будет скандалить по телефону до тех пор, пока его не кинут в блок, что было наиболее вероятным развитием событий. Выкурив ещё по сигарете, они пришли к единогласному решению вызывать такси. Оставаться на общую пьянку ни один из них не хотел. Суйгецу так и вовсе оказалось завтра на работу, пусть и во вторую смену. Была только одна заминка: проглядев все окна, они так и не смогли найти среди толпы Хашираму. И где его черти носили?.. — Идём на поиски? — вздохнув, улыбнулся Суйгецу. — Идём, чё… — смиренно кивнул Тобирама. — Не оставлять же его тут. — Готов поспорить, он опять ввязался в пьяное интервью из пятнадцати человек. — Тут и спорить не надо. Разве что если не зажимается с кем-то по углам. — Ага, с теми же пятнадцатью. Тобирама сам не понял, как расхохотался. От смеха выступили слёзы. Его всё ещё колотило, но теперь хотя бы не только от дерьмовых эмоций. Уж слишком много переживаний за последние несколько часов, и все — для него одного, родимого. Не упасть бы от такого счастья, особенно когда ноги без того подозрительно подкашивались. А ведь ему говорили не пить. М-да… Странный вышел вечерок. Тобирама заранее боялся утреннего пробуждения и всех последующих за ним моральных гонений. Это сейчас он был наполовину в шоке, наполовину в прострации, однако долго бегать от совести не получится. А теперь к ней ещё и прибавились реальные, подтверждённые медиком беды с головой (не сказать, что и прежде обходилось без подозрений). И что бы он делал со своим сегодняшним внезапным помутнением без помощи Суйгецу?.. Даже представлять не хотелось. Будет время — Тобирама обязательно увидится с ним вновь, только уже один на один, и торжественно вручит грамоту: «Лучшему другу на свете». Ну, или просто как следует расцелует без свидетелей… Это он решит позже.