Между Падшим и Вампиром

— Принц! Принц! При-и-иц! Ваше Первое Высочество! Голос пажа звучал ласково и настойчиво. Вильгельм приподнял край одеяла, самую щелочку. Как обычно окна были зашторены тяжелыми кистями, скрывая утренний свет. Юноша прикрыл глаза, рискуя снова погрузиться в сладкую дрему. — Принц, вас уже ожидает гемм-медик! Император его месяц назад призвал, вот он прибыл, представьте, сколько у него на дорогу ушло! Ради Вас прибыл! — Голос продолжал звучать настойчиво. — Поднимайтесь же! Юноша двадцати лет положил свое узкое лицо на сложенные руки. Стараясь остаться между сном и явью, Вильгельм восстанавливал события прошлого дня. Вчера на закате он покидал замок, чтобы отдохнуть ночью душой и телом. Ночное времяпровождение было ему по душе с раннего детства. Помнил Вильгельм и то, что отец-император наказал ему вернуться в замок на рассвете, ведь прибудет медик. Обычно Вильгельм проводил в борделе по три, а то и четыре дня, не вмешиваясь в размеренную дневную жизнь придворных, чтобы не полнить слухи. Он вернулся в замок рано утром, и так и не выспался. Постель была теплой, но ей недоставало привычного для принца партнера. Под тяжелым одеялом даже стало душно, ведь молодой наследник лег спать прямо в выходной одежде. Теперь она вся помялась, сохранив запах предыдущей ночной страсти, смешанной с приторными духами бордельного работника. Вдыхая почти выветрившийся аромат чужого тела на своей одежде, Вильгельм уперся лицом в сложенные руки. — Скажи, пусть медик позавтракает и отдохнет. А я после обеда спущусь, — донеслось из-под одеяла сиплым голосом. — Мне еще нужно принять ванну. — Да я рад бы так сказать, Ваше Первое… — неловко отозвался паж. — Да только обед уже минул и даже к вечерней трапезе час близится! Уже пятый час с приезда минул, и шестой идет! Медик-то не то, чтобы злиться, но человек такой путь ради Вас проделал. Вильгельм тяжело застонал и отбросил одеяло. Усталость от недостатка сна навалилась на спину привычной тяжестью. Хоть глаза не резало обилие свечей. Лицо обеспокоенного пажа оставалось в полумраке, но Вильгельм хорошо видел во тьме. Его недаром за глаза недоброжелатели величали Проклятым… При дневном свете ему некомфортно, по утрам он засыпал, только ночью жил. А как иначе с таким-то недугом… Паж, убедившись, что принц встал, поспешно занялся ухаживанием. Поднес ему чашу с водой для умывания, полотенце. Следом в другой комнате приготовил и купальню, чтобы принц смог в одиночку, без посторонней помощи совершить утреннее омовение. По правилам, личный паж мог и одевать принца, и расчесывать, и даже мыть, дабы императорский наследник не делал сам такие простые бытовые вещи. Но едва встав на ноги, Вильгельм запретил слугам касаться его обнаженного тела во время купания. А после запретил даже наблюдать. Несмотря на связи с бордельными работниками обоих полов, Вильгельм считал купание чем-то по-своему интимным, относился к этому как к личному таинству. Так было, пока он являлся принцем. Так будет, когда он станет императором. Вильгельм вернулся в свои покои уже сухим и одетым в новую свежую нижнюю рубашку, и паж снова захлопотал над юным наследником. Привел темное золото волос в пристойный вид расческой и дорогой заколкой и уже приблизился с кисточками и пудрой, как Вильгельм поднял руку. — Неужто отказываетесь, Ваше Первое? — удивился паж. Вильгельм неуверенно взглянул на кисть. — Не надо пудрить. Паж пожал плечами. Слово принца есть слово принца. Вильгельм поднялся, и паж поспешно одел и обул его: и чистую рубашку белоснежного цвета с накрахмаленными рукавами и воротником, и плотный жилет, и несколько свободных поясов — такая уж прихоть. Напоследок набросил длинную в пол мантию из тяжелой черной ткани. В замке никто не носил такого цвета, считали его неугодным, мрачным… Но когда ты наследник, тебе спускали с рук многие шалости и капризы. Империя Аркана имела все. Провинции, колонии, неиссякаемые рудники самых разных драгоценных металлов, на которые император полнил свою армию. Вместе с будущей державой, все это принадлежало и Вильгельму. Любой его щелчок — исполнялись и приносились на блюде самые смелые желания. Все. Кроме здоровья. Вильгельм оправил широкие рукава, в которые поместился бы добрый десяток метательных ножей, и покинул свою обитель, оставив пажа разбираться со всем дальше самому. Однако паж посчитал сопровождение более важным занятием, а потому оставил чужие покои на других, остальных слуг. — Как зовут этого нового медика? — поинтересовался Вильгельм, чеканя шаг, старательно обходя места, на которые падал солнечный свет. — Это только Вашему отцу известно, — вежливо ответил паж, и указал рукой на левое крыло. — Туда определили его. — Хм, к библиотеке, ну никогда иначе не бывает, — усмехнулся Вильгельм. Он уже сбился со счета. Сколько было этих медиков, знахарей, колдунов и причастников остальных всевозможных лекарских учений. Каждый останавливался близ библиотеки, крутился там, выискивал что-то. Словно это могло помочь. Да если б это было так, Вильгельм и сам бы поселился в библиотеке, среди великанских стеллажей высотой до потолка. Но что могли книги… и что могли люди? И что мог он сам перед ТАКИМ недугом. Паж ускорил шаг. Он открыл дверь, прокашлялся, возвестил о приходе Его Высочества и отодвинулся в сторону, пропуская Вильгельма. Как тот и ожидал, библиотечный читальный зал был залит светом, словно чаша — водой. Как сказал паж, время близилось к ужину, значит, закат был недалеко. А закатное солнце самое беспощадное, обжигающее. Так солнце сжигает и душит всех, прежде чем зайти за горизонт, и угаснуть после своего зенита. Вильгельм отчаянно желал, чтобы однажды солнце ушло навсегда, и весь мир озарили бы бесконечные густые сумерки. Амелин говорил, что даже небесные жители не способны погасить солнце. Увы, он был прав. Вот и сейчас стоило Вильгельму оказаться на пороге, как он отшатнулся от помещения, полного света даже в самых темных уголках. Прибывший гемм-медик, мужчина, положил книгу, которую читал, встал с кресла, и вежливо поклонился. — Ваше Первое Высочество. Это большая честь, такому скромному лекарю видеть Вас. Вильгельм кивнул. Мужчина нетерпеливо сказал: — — Я хочу ознакомиться, с чем предстоит работать. Подойдите же. Паж поджал губы и выступил вперед. — Дозвольте сказать. Его Первое Высочество не переносит солнечного света. А Вы на свету. Медик не оказался удивленным. Он взглянул в окна, оценил, сколь много пространства залито светом, а затем повел рукой. — Так пусть окна зашторят. Вильгельм приподнял бровь. Обычно медики относились к подобной просьбе с присущим им недоверием и цинизмом. Убеждали, что все это блажь и всего-навсего боязнь, нужно лишь сбросить оковы страха, быть сильным, ведь он принц, он не может бояться такого сущего пустяка, как солнечный свет. Но когда от лучей кожа начинала идти пузырями, истекать кровью и лопаться, все эти расхваленные медики немедленно начинали цокать языками, кричать, кто-то — молиться. Некоторые и вовсе считали Вильгельма окончательно проклятым, и открыто заявляли на постоялых дворах, что де, не существует лекарства от такого проклятия, и зря тащился в экую даль ради изувеченного личика, вроде как в иной раз не взглянул бы на такое. Но везде бывают исключения. Гемм-медик, терпеливо подождал, пока все окна будут зашторены, а затем снова сделал приглашающий жест, и теперь Вильгельм мог свободно передвигаться. Приблизившись, юноша увидел, что его новый «избавитель проклятия» выглядит уже видавшим жизнь человеком, с холодными губами, проницательными глазами и жесткой, но ухоженной черной щетиной. Приличный на вид, хоть и не новый, наряд одежды, не слишком броской, не слишком вызывающей, но и не бедняцкой. По правде говоря, Вильгельм не делил людей на богатых и бедных, но на таковых их делил двор, а раз уж медик прибыл, он непременно столкнулся бы с оценивающими взглядами. Его собственный взгляд был умудренным жизнью, но заинтересованным, словно человек, познавший все, уже знает, сколь много ему еще предстоит увидеть, услышать и почувствовать. В целом этот новый лекарь представлялся довольно приятным человеком на первый взгляд. И хотя Вильгельм в тайне надеялся, что новый приглашенный станет его избавителем от болезни, он не ждал, что кто-то задержится хотя бы на неделю. — Мое имя Фабьен, я приглашен по просьбе Его Величества императора Амелина Аркана, — вежливо сказал мужчина. — Признаться, я не совсем разобрался в Вашем недуге, исходя из его писем мне. — Что Вы знаете о вампирах, господин Фабьен? — с легкой усмешкой спросил Вильгельм. Мужчина ответил недоуменным взглядом. — Знаю лишь, что это выдумка для запугивания детей. — Значит, мной лишь детей пугать. Вильгельм отчетливо выделил слово «мной». Фабьен выслушал его резкое замечание, затем прошел к окну и приоткрыл край штор. Вильгельм дернулся от света, чтобы остаться в тени, и это не укрылось от чужих глаз. Многие люди всегда усмехались подобной реакции, что не могло не злить принца. — Не сочтите за издевательство, Ваше Первое Высочество, — поспешно сказал Фабьен. — Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Останьтесь в тени, но подойдите ко мне. Вильгельм неохотно подчинился. Солнечный свет не коснулся его впавших скул, но озарил часть юного лица. Брови Фабьена поползли вверх от удивления, а в глазах мелькнула уже знакомая принцу тень испуга. Правая щека венценосного юноши оказалась изрыта давно засохшими язвами. Они не сходили, не исчезали и не заживали, отравляя чужой облик. Такие же язвы обнаружились и на виске, где уже выросли волосы, и на подбородке, и на шее слева. Из-за этого поражения лицо казалось совсем непривлекательным. Кожа в тех местах шла крупными фурункулами-буграми, постоянно слезала, свисала клочьями, обнажая воспаленной краснотой второй беззащитный слой лица. И хотя большой слой крема и пудры мог бы выровнять тон, это сделало бы только хуже. Скрыло бы последствия, но не убрало бы недуг. Причину стоило искать несколько глубже. Фабьен хоть и удивился, но не отстранился, не отскочил, и не начал молиться. Многие из предыдущих лекарей невольно произносили «Святые небеса» или «Небо, помилуй». Но, похоже, Фабьен и не такое в жизни видел, … чтобы вот так вздыхать. — На груди тоже есть? — поинтересовался медик. Вильгельм кивнул. Мужчина аккуратно отстранился, отпустил штору, и провел рукой к креслу. Вильгельм опустился, словно сел на трон: закинув ногу в длинном платье, изящно положив руки на подлокотники. Так отец велел еще с детства. «Где бы ты ни был, поза твоя всегда должна быть расслабленной, если стоишь, и расслабленной, если сидишь. Руки слегка опусти, плечи ниже, корпус прямо. Подбородок выше, взгляд прямой. Каждый, кто видит тебя, должен понимать, что ты царственная особа. Никаких исключений, ни перед кем. Ты первый принц. Ты мой наследник. И где бы ты ни оказался, помни о своей позе. Как себя поставишь, так к тебе и отнесутся». Фабьен с интересом пронаблюдал за одним изящным, годами отточенным движением принца, и взял книгу с пером. Как оказалось, это был блокнот, в котором он немедленно начал что-то записывать. — Я должен знать, чтобы докопаться до способа лечения. Не сочтите за грубость мои следующие вопросы. Как давно эти следы у Вас на лице? — Конкретно эти — лет семь, — отчеканил Вильгельм. — Остальные пропали под ними, так что рытвины глубже, чем вы можете себе представить. Но в целом появились еще с младенчества. — Отчего они появились? — Вампиры гаснут на солнце. Иначе я бы его так не боялся, — обозлено бросил Вильгельм. — Я здесь, чтобы помочь Вам с недугом. Прошу меня простить за эту дерзость. Фабьен приблизился. Он взял руку Вильгельма, и аккуратно, самым краем выставил ее под солнечные лучи. Там, где солнце коснулось белой кожи, немедленно вздулся пузырь, зашипел, обагрился кровью. От него потянуло белой струйкой дыма и запахом сожженной плоти. Все это произошло моментально, в течение нескольких секунд. Вильгельм вскрикнул от боли и выдернул руку, стоило пузырьку лопнуть. — Клянусь Святым Писанием, Вы последний, кто сделал это! — прошипел Вильгельм, едва сдерживаясь от того, чтобы не оттолкнуть медика. Но он все еще сидел, и посему решил не подниматься. Фабьен опустил взгляд в пол. — Уверен, так оно и будет, — доброжелательно произнес мужчина и отпустил штору вновь. — Любопытная реакция кожных покровов на солнце. Никогда такого не видел. Вильгельм процедил: — Это такое проклятие. До Вас мне все это утверждали. Я проклят с самого своего рождения и до смерти. И не выйду на солнечный свет, он просто меня убьет. Фабьен не оказался впечатленным. Обмакнув перо в чернильницу, он сделал запись. — Извините за прямоту, Ваше Высочество. Но я не верю в проклятия, духов, родовую месть и небесную кару. Вильгельм приподнял бровь от удивления, а Фабьен продолжил: — Скажите мне, чем Вы питаетесь? Этот вопрос ему еще не задавали. — Что значит, чем…. — Что входит в Ваш ежедневный рацион? — Фабьен снова окунул перо. — Каша из различных круп, индейка, курица, говядина, рыбное мясо. Десерты. — Вильгельм пожевал язык, ощущая, как рот наполнился слюной. — Отборное красное вино. Вообще я не отказываю себе ни в какой пище. Наши повара каждый день готовят пятнадцать различных блюд, чтобы удивить двор, иногда повторяются, но в целом массовый интерес происходит на банкеты. Мы живем в изобилии, у нас их происходит достаточно. К чему этот вопрос? — То, что мы едим, непременно оказывает на нас влияние, — мягко сказал медик, записывая. — Вы злоупотребляете каким-нибудь лекарством или наркотиком? Вроде опиума, лауданума? — Нет. — Может быть, кокаиновый раствор? Курительные смеси? — Фабьен поднял глаза. — Есть ли у Вас еще недуги? Вильгельм ощутил, что немного замялся. — Иногда я позволяю себе расслабиться и выкурить ту или иную смесь, без вопроса о составе, — уклончиво ответил он. — Не часто, не редко, в пределах допустимой нормы. — В пределах допустимой нормы людям не требуется расслабление в опиумных курильнях, простите за прямоту еще раз, — серьезно сказал Фабьен. — Вы не слукавили, когда сказали о том, что не интересуетесь составом? — Не считаю нужным, — честно отозвался Вильгельм. Он никогда не обращал внимания на то, что курит в борделях. Только на вкус и запах дыма. — Это… — Фабьен приоткрыл розовые губы. — Это может выйти Вам очень плохими неприятностями. Отравлением, как минимум. Но сейчас не об этом. Вас мучает бессонница? Если да, то, как часто? — Я сплю целые сутки, и мой досуг в основном ночной. Так что я высыпаюсь, — отозвался Вильгельм. — Никогда не жаловался на усталость от недостатка сна, я всегда бодр. Медик коротко кивнул и сделал заметку, после чего закрыл блокнот и встал. — Не буду скрывать, лицемерить и дарить, возможно, ложную надежду. У меня нет лекарства от Вашего недуга, поскольку я никогда не встречался с подобным его проявлением. Но я могу попробовать облегчить его. Моя ошибка ничего не будет Вам стоить. Единственное, чего прошу конкретно у Вас — это покровительства. Покровительства и одного доверенного юношу в распоряжение. На время. — Вы собираетесь делать что-то незаконное? — заинтересовался Вильгельм. — Если это будут лекарства, я должен буду знать, что принимаю. Фабьен кивнул. — Разумеется, я расскажу, что дам Вам в употребление. Решение Вашей проблемы вполне может привести к не самым приятным действиям. Но уверяю, Ваше Первое Высочество, Ваши руки никогда не будут замараны. Ради излечения буду испачкан противозаконным я, больше никто. Если Вас заинтересуют мои методы, я ничего не скрою, и в Вашей власти осудить меня. Для себя самого и других. Вильгельм скользнул по лицу медика. Фабьен говорил спокойно, не юля, не отводя глаз. Спина его была прямой, он был открыт и искренен. Медик уже придумал что-то, он знал, что это может не понравиться обществу, он знал, что это может не понравиться самому Вильгельму, однако, еще никто не принимал решение настолько быстро. Обычно все медики приходили через три дня бесплодных поисков и то, для того, чтобы сообщить, что они бессильны. Зато три дня кормились с императорского стола. А то и неделю. Вильгельм сощурился, размышляя, а затем кивнул. — Аран Вам поможет, — сказал он, и паж с готовностью склонил голову. — Все, что угодно, Ваше Первое. — Это все? Фабьен кивнул. — Да, Ваше Высочество. С Вашего позволения, вечером я приду в Ваши покои, будьте. В остальном я не смею накладывать никаких запретов, за исключением тех, что Вы уже знаете — избегайте солнечного света по возможности. И не злоупотребляйте любым дурманом. Вильгельм не сдержал усмешки. Распространенный совет, ничего нового. Замечание, что медик решил-таки взяться за это дело, говорило больше слов. Но Вильгельм не питал никаких надежд. Сколько их было до Фабьена, кто уверял, что уж он-то точно сможет. Только останется, дабы собрать информацию, травы, сходить туда-то, поговорить с тем-то. А на деле…. На деле не происходило никакого сдвига. Целых двадцать лет. Вильгельм уперся руками в подлокотники кресла и встал. Его ладони скользнули по длинному плащу, поправляя рукава и воротник. Как венценосная особа он порой слишком скрупулезно относился к своему внешнему виду. — По ночам меня нет в покоях, — любезно уточнил принц. — Аран знает, где я обитаю в это время суток, он проводит к моему излюбленному заведению, когда Вы пожелаете меня увидеть. Фабьен моргнул. — Вы… ходите в бордель? — уточнил медик. Вильгельм вздернул подбородок, готовясь слушать проповеди. — Хожу. Там я зачастую отдыхаю. Буквально каждую ночь. — Вы не обеспокоены опасностью получить к Вашему заболеванию еще одно? Вильгельм, не ожидая такого вопроса, лишь приподнял бровь, а затем улыбнулся, скрывая за улыбкой тайну, о которой никто не знал. — Нет, я не тревожусь подобными пустяками. Сказав это, принц развернулся и спокойным шагом покинул библиотечный зал. Он намеревался хотя бы отужинать, поскольку проспал целый день. Еще он хотел увидеться с отцом, потому как пропустил уже третий совет за этот месяц: ему нужны были свежие новости о положениях, свежие новости о союзниках, донесения его личных глаз и ушей. Едва за принцем закрылась дверь, Фабьен взглянул на пажа по имени Аран и немедленно потребовал: — Приведи в мой кабинет молодую незамужнюю девушку, которую никто не хватится. Времени у тебя до вечера.