Между Падшим и Вампиром

Вильгельм не успел покинуть первого столичного яруса, даже не успел покинуть дворца. Фабьен нашел его в игральном зале, когда принц сидел и распивал вино в компании своей двоюродной младшей сестры, Николь. И хотя Вильгельм был удивлен просьбе своего нового медика, он отправился с ним в кабинет, где, задрав рукав по локоть, позволил взять у него совсем небольшую пробирку крови. Длинные и изящные руки были почти обескровлены, столь белой была кожа, но окруженный медиками с детства, Вильгельм уже настолько привык к иглам, что отнесся к этому, как к еще одной минутной процедуре. Лишь после этого он смог покинуть высокий замок, в сопровождении выбранных людей и в крытой карете, запряженной четверкой лошадей. Он отправился по брусчатой мостовой вниз, вдоль богатых извилистых улочек, освещенных медовыми теплыми фонарями. Вдоль аллей и императорского парка, вдоль особняков высоко поставленных людей, к трехэтажному зданию, увешанному красными фонариками, откуда непременно доносился приятный звук музыки, голосов и сладкого наркотического дыма. У Вильгельма никогда не было друзей, как не было и возлюбленной, как не было свиты, которую он решил собрать позже, когда станет императором. Многие девушки, начиная с двенадцатилетнего возраста, сопровождали его на охоту и банкеты, встречали с ним важных гостей, проводили досуг и даже отдавали ему свою невинность. Это являлось их с Вильгельмом тайной. И когда барышни представляли своих женихов принцу, как самому почетному из сверстников, между юношей и девушкой, уже утонувших однажды друг в друге, пробегала тень насмешки. Увы, несмотря на долгие ночи в постели, полные сладострастных стонов, когда остро вставал вопрос об их замужестве, несмотря на то, что Вильгельм имел самый высокий статус, за ним стояла настоящая держава, каждая красавица давала отрицательный ответ. Когда Амелин зашел на престол, еще юным-юным мальчиком, ему прочили в жену барышню, что была старше его почти на сорок лет. Мудрецы и отцы святого ордена, говорили о том, что, несмотря на преклонный возраст, старушка станет Амелину не просто супругой, но еще и советницей, так как была близка к совету предыдущего правителя. Маленький мальчик тогда еще ничего не знал о женитьбе и жизни в браке, о делах, касающихся интимной стороны жизни, а когда возмужал, отказался и под страхом казни жениться на уже обрюзгшей женщине. Он взял девушку, которую полюбил, и в день свадьбы издал указ, запрещающий выдавать девушек за мужчин, если они того не хотят. Даже с давления родителей. Сначала люди возмущались этому, особенно те, кто считал себя потомком благородной крови. Затем смирились. Но в отдаленных глубинках и девушки и парни все еще были невольниками своих родителей. Позже судьба сыграла с Амелином злую шутку, когда сватовство его сына отвергалось снова и снова. Ожидаемы были лесть и корысть, ожидаема была и всплывающая горькая правда. Никому не хочется, чтобы муж с годами становился все уродливее и уродливее, пусть он даже и будущий император. И пусть женская красота увядала порой быстрее, чем мужская, принц был тем, кто, по их мнению, всегда будет непривлекателен, поражен и болен. А если болен мужчина, зачастую будут больны и его дети, а это, несмотря на родословную, тот самый факт, который отпугивал любых женщин. И по этой причине, Вильгельм еще не был женат, хотя в искусстве любви среди молодых господ ему не было равных. Даже мужчины подчас боролись за его благосклонность. Жаль, что мужское замужество не подразумевалось законом и порицалось Орденом Святого Писания, настолько сильно, что оступившихся в глубинках даже казнили. Иначе Вильгельм непременно женился бы уже трижды, сделав себе славу мужа трех юношей. Этим, с усмешкой замечал принц, он бы прослыл порочным, безотказным. И внушал бы трепет по-своему. Наплевательством, духом бунтарства, но силой, с которой можно пойти против самого неба. Обосновавшись за любимым столиком в сопровождении красивых молодых людей, принц Аркана украдкой заглянул под карты. Два козыря и восемь пустышек, которые ему не довелось скинуть ранее. Абель, Дева Княжеского Порока, смотрела из-под тонких ресниц. — Ваше Первое… не везёт Вам сегодня, — кокетливо сказала она. В борделе девушка-распутница заслужила свой титул тем, что к ней захаживали два брата, титулованных князя, которые непременно покупали ее вдвоем. Что происходило за закрытыми дверями, никто не знал, а Абель на все вопросы прикрывала веером порочную улыбку и яркие сверкающие глаза. Изящными пальцами она положила на стол лакированную карту с тузом треф. Вильгельм бросил козырь. Абель положила рядом туз пик. — А кое-кто испытывает терпение принца. — Вильгельм усмехнулся и бросил ещё один козырь. Абель вновь посмотрела на него с долей женского кокетства и положила рядом ещё две карты. Козырных туза и короля. Вильгельм беззлобно выругался сквозь зубы и небрежным движением бросил свои карты на стол лицевой стороной, чтобы каждый увидел, сколько принцу оставалось до победы. Увы. Двое юношей и ещё одна девушка посмеялись. — Принц, проигрываете уже семь раз, — сказала Абель и пригубила вино в фужере. — А Вы не поддаетесь, а? — Вот ещё! — Вильгельм взял свой тонкий мундштук и вдохнул сладковатый опиумный дым. В первом разговоре с Фабьеном он скрыл одну свою особенность, касающуюся опиума в любом его проявлении. Он умолчал, потому что преследовал свои личные интересы. — Сколько уже побед? — У меня одна, — честно сказала Абель. — У меня две, — поджав губы, призналась Лира. Юноша по имени Кристиан сощурил выраженные зелёные глаза. — Удача сегодня моя. У меня пять побед из всех возможных. — Мы играли на правду. — Девушка взяла губами вишенку, поманила Вильгельма, и принц не смог отказать ей. Только взглянул, с какой натянутой ревностью смотрит на это действие Кристиан. Горячий вишневый поцелуй обжег губы наследника Аркана, разделив вишенку на части, Вильгельм забрал косточку языком и лениво сплюнул ее в блюдо пепла. — Что ты хочешь узнать? — спросил Вильгельм и откинулся в кресле. — Вы такой опытный, будто всю свою жизнь, от самого рождения, только и делали, что совершенствовали искусство любви, — честно сказала Абель. — С кем Вы лишились невинности? Губами, украшенными вишневым соком, Вильгельма обхватил край мундштука перед ответом. — Когда мне было тринадцать, женщина из ордена привела ко мне девушку. Она сказала, что мне делать и как. Принц опустил веки. Этот день он помнил, как самый отвратительный. И дело было не в девушке и не в святой матушке. Свою первую партнершу Вильгельм видел в первый раз. Он даже не знал ее имени, а она, повинуясь кивкам женщины в строгой рясе, принялась раздеваться. Сначала перчатки, за ней заколка, за ней — множество маленьких веревочек и застежек на корсете. Один слой платья, за ним другой. Вильгельм смотрел, как завороженный, и понимал, что с каждым снятым слоем одежды, в горле становилось все суше, а телу — все горячее. Его мужское естество было не изменить. И все могло бы быть иначе, если бы не советница, которая, стоя перед кроватью, указывала, что ему делать. Этот нервный, нетерпеливый голос, Этот приказывающий и торопливый тон. — Ну же, не копайся! — Ляг сверху, первый раз должен быть в этой позе. — Раздвинь ноги, найди ее лоно, протолкни туда! Да, вот так! Вильгельм дернул головой. Это не было ни любовью, ни первым достойным опытом. Получас казался Вильгельму бесконечностью, и на каждом толчке в теплое лоно девушки под собой он ощущал себя волом, которого снова и снова хлещут по бокам плетью. Только вместо плети были жесткие и нетерпеливые громкие слова: — Еще. Еще. Если чувствуешь, что не до конца, входи глубже, — командовала святая матушка, глядя на действо между юными партнерами. — Все это необходимо лишь ради одного — зачатия, ради продолжения рода. Старайся! — Она…. Молчит, — прошептал Вильгельм, глядя в широко распахнутые глаза своей первой партнерши. Она боялась и молчала, только взгляд выдавал ужас невольницы. — И хорошо, что молчит. Радуйся! — раздраженно бросила небесная служительница. — Твои следующие любовницы не будут немыми, еще устанешь слушать их бормотание. — Я не хочу! Вильгельм тогда остановился, и советница скрипнула ногтями по спинке кровати. — Ты не выйдешь из постели, пока я не увижу результат. Когда будешь готов, ты почувствуешь. Только в нее не заканчивай. Можешь на живот или на простынь, куда угодно, но не в девушку. Иначе она принесет тебе бастарда, а нам этого не нужно! Принц скривил губы. Эти воспоминания вызывали у него тошноту. После той ночи, когда он закончил, и голый сидел на краю кровати, дрожа от стыда, он ненавидел себя за слабость. Не смея вдыхать запах смешавшихся тел, и смотреть на кровь и сперму на простынях, Вильгельм подумал, что больше ни с кем не сможет лечь в постель. Девушка лежала на боку, поджав ноги, и не плакала только потому, что была до безумия напугана. Наверняка ей сказали, что это будет честь, отдать невинность принцу. Если бы он мог найти ее и извиниться за все. Как позже оказалось, это была одна из девушек, взятых из самой далекой колонии. Приютская. Без семьи, без опекуна, без родины, без покровителя. Ее продали, словно товар, продали для того, чтобы он, Вильгельм, стал мужчиной. Святая матушка оказалась удовлетворена, до тех самых пор, пока не пришла вторая ночь, как она выразилась, для закрепления материала. Но в ту ночь Вильгельм не стал терпеть подобного унижения. Ни для себя, ни для невольницы. Когда советница посмела повысить голос и начать приказывать ему, он ударил ее. Первый и последний раз, когда он ударил женщину. Жесткой, унизительной пощечиной, задев губы. — Я лягу в постель так, как сам того пожелаю! И тогда, когда сам посчитаю нужным, — процедил он во вторую ночь. Вильгельм выдохнул дым и взглянул на людей, терпеливо ждавших его честного ответа. — Я не знал ее имени. Она была невольницей, даже не проституткой. Просто девочка. В этом мы с Вами очень похожи, — честно признался принц. — Я тоже не хотел этого. Но так уж вышло. Абель опустила глаза. Голос Вильгельма был исполнен грусти и скорби, напоминающей горькое сожаление. Кристиан приподнялся и решил разрядить обстановку. — Что было, то было. Каждый из нас был, в тот самый первый раз, не в силах противится обстоятельствам и чужим решениям. Но сейчас мы властны над собой и своими желаниями. У нас есть воля исполнять их или нет. — Молодой человек облизал губы. — Не пора ли нам уже вручить награду победителю? Его взгляд скользнул по распахнутой груди Вильгельма. По его губам, сжимающим мундштук, едва различимым за неосязаемой пеленой дыма… Кристиан приблизился на подлокотник, скользнул пальцами по вьющимся волосам. — Ваше Высочество… Вильгельм отнял мундштук ото рта. Как не было у него любимой женщины, так не было у него и сердечного друга. Его первый ментор был закостенелый в учениях человек, и даже не знал, что такое чувства. Он говорил, что человек должен всегда следовать холодному рассудку, и не тому, что люди гордо величают душой. Страсть, влечение — все это ведущее к пустоте, испивающее человека, и он впоследствии становится похож на животных. Вторая советница принца являлась сестрицей Святого Ордена и всячески порицала любое проявление чувств, строго выговаривала советами из писания на каждый вопрос, надеясь, что это приучит молодого наследника к гармонии. А привело только к разочарованию. Ни один из них так и не смог узнать, чем Вильгельм хотел бы поделиться. Что хотел бы рассказать, с какой стороны хотел бы открыть душу. К чему он стремился, и какой мир видел под своим началом. Едва он пытался, сразу натыкался на стену непонимания. И спустя сотни бесполезных попыток, уже даже перестал надеяться и пытаться. Век развлечений. Век удовольствий. Век похоти, достатка и потакания самым низменным желаниям. И осуждал этот век разве что Святой Орден, медленно, день за днём теряющий свое влияние в столице Аркана. Потому что император Амелин был слишком умен и резок, чтобы позволять служителям вмешиваться в чужие жизни. Люди молятся — хорошо. Веруют — хорошо. Платят, рожают детей, что будут платить — хорошо. Но все остальное, что за закрытыми дверьми — личная жизнь, в которую не имеет права вмешиваться не один храмовник. А они все пытались повлиять на него и его решения. Дескать, среди простых людей очень необходимо пороки необузданные истреблять: святым словом и раскаленным прутом. Закрывать заведения, уничтожать свободомыслие, истреблять, как скверну всякое владение магией. Только Амелнн не позволил святости иметь такую власть. И не лишил принца свободы. Ели Вильгельм хочет взять человека — он его возьмет. Если хочет жениться — женится. Если хочет пить — пусть пьет. Он наследник, и ему все можно. Все, все, что он пожелает, абсолютно все! Казалось бы, при такой вседозволенности желаниям принца не будет конца, и станут они все более ужасающими и порочными. Но как бы Святой Орден не убеждал Амелина, что Вильгельм падает в болото разврата и его душа погрязла, принц все это время мечтал лишь об одном. Найти среди бесчисленных любовников того, кто стал бы частью его души. Вильгельм чувствовал тепло пальцев Кристиана на своей коже, чувствовал, как под тканью рубашки ладони скользит по тем местам, которые никогда не целовало солнце… И понимал, что он лишён и половины радостей для простых людей. Тех людей, которые не сгорают от солнечного света. Чья кожа не лопается кровавыми пузырями, и глаза не исходят слепотой и слезами. Хотя бы они, бордельные работники, не шарахались от него, как от прокаженного. Они чувствовали его силу и покровительство. Он доказал им, что не отвернется от тех, кому больше всего нужна была защита. Зачастую Вильгельм впадал в отчаяние, думая, что так и будет стоять один. Без нужного ему совета: мудрого и искреннего, от человека, который поймет его. Не испугается пройти рядом. От друга. Или возлюбленного. Или от человека души, с которым общая постель действительно покажется чем-то порочным. Кто-то сильный, может быть, даже могущественный, саркастичный, с дырой в душе, который он, Вильгельм, заполнит в ответ. Сколько их было, тех, кто бил себя в грудь, крича, что они всегда будут с принцем, что бы ни случилось. Но стоило даже случайно споткнуться о жизненную трудность, даже самую малую, и возникало чувство, что этих людей и не было рядом вовсе. Что они не стояли здесь и не говорили. Что они — всего лишь мираж. Так Вильгельм и перестал верить в эти нелепые слова. Каждому нужна выгода, и каждый бережет себя самого от проказы, неважно, в чем она проявится. Бархат губ Кристиана скользнул по шее, под ухом, по ключицам и груди, пока не достиг соска, и Вильгельм свёл брови от удовольствия, и поощрил действия ленивой улыбкой. Кристиану шел двадцать второй год. Сын богатого купца, влюбившийся в молочницу. Так начинаются сказки, где юноша становится рыцарем, а дева расцветает, как прекрасный бутон и ждет своего возлюбленного. Жаль лишь, что только сказки. Девушка-молочница даже смогла понести от Кристиана долгожданное дитя, когда тому было шестнадцать. Завидный муж, а девушка уже на сносях, и стоило радоваться обеим сторонам. Только молочницу опозорили перед всеми, выставив потаскухой, прогнали прочь вместе с семьей, и где она стала жить: родила ли, умерла ли — все кануло в неизвестность. А Кристиана, как он ни пытался сопротивляться, насильно увели в мужской монастырь под постоянный контроль, где принудили десять лет жить в святости и непорочности, отринуть мирские, животные потребности, ценить душу. Только разбитая душа ничего не ценила. Кристиан не выдержал и половины этого срока. По истечению трех лет сбежал под покровом ночи, пешим в самую столицу, как можно дальше, все дальше и дальше, где и осел. Там и прятался долгие месяцы, побираясь, никому не показывая лица, пока не отрастил волосы до самой поясницы. Он знал, что хорошенький. И слишком очевидное, хотя и нелепое решение пришло к нему, когда он стоял перед этими дверьми, с украденной цветочной заколкой в волосах. Для юноши его возраста было можно податься конюшим, оруженосцем, помощником у повара или каменщика, залечь на дно где-нибудь на рынке, где на торговцев и внимания не обращают. Но он знал, что родители будут искать его именно в этих местах. Потому он и пошел в бордель — в то место, которое, по мнению родителей, уж точно не покажется залогом для хорошего заработка и достойной жизни. Здесь он намеревался найти покровителя, забыть все, что раскололо ему тогда душу и сердце, стянуть с себя груз прошлого. Он намеревался умереть в этом месте, потому что не справился с потрясением. Ему получилось скрыться. И сменить имя так, что даже Вильгельм не знал, как звали его до прихода в бордель. Только святые отцы, не теряющие надежды снова взять власть в руки и диктовать правила, вечно приходили в публичный дом, чтобы спасти падших и заблудших. А Кристиан, уже навсегда потерянный для своих родных, никем неузнанный, усмехался в их лица, и все бросал слова, как драгоценные камни: Нечего уже спасать. В какой-то момент Вильгельм стал его негласным покровителем. Услышав однажды его историю, он посочувствовал молодому человеку, и платил ему так, как хотел сам. Вручил ему табличку своего господства над ним, и теперь Кристиан, сидя в бордельном доме, мог не опасаться жестокости от возможных клиентов. Или даже отказывать им, не боясь позорного увольнения. Благодетель. Принц-вампир, чудовище, за которое никто не пожелал выходить замуж. Кровопийца собственного рода, покровитель шлюх как женского, так и мужского пола. Таким народ его видел. Так опасался, боялся его правления, и держал в рукавах сведенные в молитве дрожащие пальцы. Лишь бы на престол этот чудовищный принц не взошел. Вот бы упал с лошади, споткнулся на лестнице или подавился на банкете рыбной костью. Сгнил заживо от своей меркой болезни, от которой кривились даже самые уродливые женщины в столице или за ее пределами. По такому и народ скорбеть не станет, только дешевые подстилки прольют пару скупых слезинок. Не больше. Вильгельм выдохнул дым. Кристиан совсем увлекся, его руки обвили шею принца, дыхание коснулось чувствительного места за ухом, а ноздрей достиг приятный аромат разгоряченного мужского тела. Вильгельм прижал губы к трубке и снова выдохнул дым. За белой расплывающейся пеленой он увидел силуэт, становящийся все ближе и ближе. Первый наследник Аркана прикрыл глаза и опустил мундштук, полностью расслабляясь под заботой теплых рук и лаской горячего рта. Он не был пьян, потому что на него не действовал опиум, хотя было приятно воображать, будто он уже под чужой властью… Это легко отсекало людей, которые хотели его споить или одурманить. Они почти всегда сразу выдавали свои намерения, только увидев притворство. Забавно было наблюдать после, как их зрачки ширяться от страха. Все высказали, а человек все запомнил. И даже ответил вполне трезво. Но силуэт становился все отчётливее, и Вильгельм приподнял бровь, когда увидел своего пажа Арана. Как правило, в ночное время суток принц не бывал в замке. Он выходил развлекаться, и зачастую его можно было найти в одном из дорогих публичных домов. Вильгельм платил им самую малую часть, но его пускали охотно. Пребывание принца в этом доме поднимало рейтинги, а владельцам и клиентам это было на руку. Тем более, что Вильгельм не всегда пользовался услугами куртизанок-женщин. Они только скрашивали досуг. — Что ты здесь делаешь так поздно? — проговорил принц полушепотом. Несмотря на присутствие пажа, Кристиан так и целовал его: не губы, но шею, грудь, плечи и запястья, не раз обожжённые солнцем. — Там… там Фабьен Вас у выхода ждёт, Ваше Первое, — неловко сказал паж. — Лекарь, что сегодня днём с Вами говорил. — Почему так поздно? — Вильгельм положил мундштук на столешницу. Из края тек и расплывался белый густой дым. — В это время обычно никто не принимает лекарства. Аран поджал губы. В алом бархатном свете стали видны бледные щеки молодого слуги, и Вильгельм понял, что дело не так просто. Он мягко отстранил Кристиана, поправил волосы и запахнул рубашку, а затем кивнул. Теплые ночи редко веяли и толикой свежести в лето, и все же после тесного помещения полного любви в каждом углу, Вильгельм ощутил, что сегодня небо благосклонно наполнило ночной воздух живительной прохладой. Фабьен стоял на ступеньках. По его уставшим глазам было видно, что он знатно поработал, чем бы ни была его работа. Зачастую, большинство лекарей осуждало наутро подобный образ времяпровождения. Они сообщали, что даже болезнь эта исключительно из-за духовной распущенности. И им охотно верил всякий. Всякий, кто не видел, что Вильгельм и в младенчестве страдал от солнца. А какая же распущенность у младенца? Но Фабьен и расспрашивать не стал. Он все понял без слов. — Простите, что помешал, — спокойно и беззлобно сказал он. — Но я посчитал, что стоит с Вами встретиться. Вильгельм ссутулил плечи. — Скажите мне, что у Вас есть лекарство. Побелевший паж отвел глаза. — После того, как Его Высочество ответит мне, почему он солгал о своем отношении к опиуму и алкоголю. Вильгельм приподнял бровь, но Фабьен мягко пояснил: — Вы скрыли, что на Вас они не действуют. Не действовали с самого детства, не действуют и сейчас, сколько бы вы ни выпили и не приняли опиума курительной смесью или внутрь. Почему Вы скрыли? Вильгельм не мог ответить на этот вопрос. Аран молчал, стоя рядом и очень неловко переминался с ноги на ногу. Об этом знал только Амелин. Многие лекари даже не догадывались об том, или догадывались, но не говорили, даже когда забирали его кровь для создания лекарства, и приходили без него. Вильгельм скрывал это, потому что это оставалось его тайным козырем перед людьми, которые желали ему зла. Перед людьми, чья рука могла склониться над его бокалом. Взглянув в лицо Фабьена, разочарованного подобным сокрытием, Вильгельм тихо сказал: — Это тайна, чтобы никто не мог меня опоить. — Вильгельм понизил голос и проговорил почти губами, — Или отравить. Лекарь опустил глаза, скрывая в них заинтересованность и удивление. Полумрак скрыл, но он прекрасно понял намек принца. — Благодарю за правду. — Голос мужчины дрогнул. — Я принес то, что Вам поможет. Это не лекарство. — Фабьен вытащил из-за пазухи жёсткую бутыль с деревянной плотной крышкой. — Но Вы должны выпить. Вильгельм неуверенно взял флягу и встряхнул ее одним движением. Внутри послышался густой звук. Плеснуло что-то очень тягучее. — Что это? — недоверчиво спросил принц. Фабьен качнул головой. — Не спрашивайте. Просто выпейте. Вильгельм не был глупым. Хотя на него не действовало большое количество ядов, дурманов и алкогольных напитков, не глядя, он протянул руку с флягой пажу. Однако Аран, ранее всегда готовый испить или съесть все, чтобы проверить на наличие яда, в этот раз отшатнулся, словно от страшной вещи. — Упаси небо! Нет, Ваше Первое! Вильгельм взглянул на флягу. Его кожа покрылась мурашками. — Что там такое? — требовательно спросил он, принуждая к ответу, но не паж, не Фабьен не спешили отвечать. Вильгельм сдернул плотную пробку и встряхнул флягу у гладкого каменного пола. На серый камень густо и неохотно плеснулась бурая жидкость, в тусклом освещении показавшаяся черной. В воздухе запахло сталью. Вильгельм поднес горлышко к крыльям носа и потянул воздух. Рука, державшая флягу, сразу стала ватной, а колени подогнулись. — Это что, кровь? — спросил Вильгельм полушепотом. — Это… Вы в своем уме?! — Ни один лекарь не предложит Вам подобного, поскольку это подразумевает… Вильгельм отрезал: — Не произносите вслух. Скажите мне прямо, это кровь? — Да. — И я должен ее выпить?! — Простите за честность, но да. Вы должны выпить. — И что будет? — Вильгельм отпустил руку. Фабьен сказал прямо: — Если я верить книгам о кровавых ритуалах, где уделено внимание и Вашей болезни, Ваш организм примет кровь, как пищу. Пойдет процесс регенерации и, в конце концов, струпья сойдут, поскольку новая кожа нарастёт на месте старой. Это мое предположение, основанное на прочитанном. — У нас в библиотеке нет книг о кровавых ритуалах, — с сомнением проговорил Вильгельм. Губы Фабьена дрогнули в улыбке. — Эти книги я брал не в Вашей библиотеке. Позвольте, я тоже сохраню тайну, откуда они у меня. Вильгельм, помешкав, кивнул, и Фабьен продолжил: — Мне не на ком доказать действие крови, Ваше Первое Высочество, но я пришел, чтобы помочь Вам, и это мой первый шаг. Если Вы согласитесь, явно не последний. Если нет, тогда я вынужден просить прощения и откланяться. Вильгельм взглянул на узкое горлышко. Фляга была полна до краев, если не считать того количества, что он разлил. — Я могу выпить сегодня, но позже, а придти, когда будет удобно? Аран прижал руку к губам, подавляя жуть, что объяла его. Фабьен кивнул. — Как будет угодно Первому Высочеству. Вы можете придти ко мне рано утром, засветло. Вильгельм не сдержал улыбки. — В такое время я обычно ложусь спать. Так что не ждите меня раньше заката. Завтра я не покину своих покоев до темноты. Гемм-медик учтиво склонил голову, а затем развернулся и спустился по ступенькам. В его глазах остался незаданный вопрос. Аран неохотно поплелся за ним, а Вильгельм, не особо скрывая фляги, поспешил вернуться в объятья Кристиана. Но уже не в общем зале, где-то в широком кресле, а наверху, на втором этаже дома, в закрытой спальне на сбитых простынях. Уже позже, когда усталость от любовного труда свалила даже такого стойкого и неутомимого партнера, как Кристиан, Вильгельм в распахнутой рубашке сел перед зеркалом. В отличие от солнца тепло свеч именно грело, а не обжигало. Полумрак скрывал не сходящие шрамы на коже лица, накрывал темнотой несовершенство. Поэтому какое-то время Вильгельм сидел и бесцельно смотрел на свое отражение, чувствуя, что в такие моменты он действительно первый наследный принц империи Аркана. Собравшись с духом, он достал флягу и раскрыл ее. Большая часть приезжих медиков в детстве называли его человеком, который выпьет немало крови. После отбытия приглашенных ученых мужей по знати ходили и распространялись слухи, слова, доходящие из уст в уста. И так уж вышло, что теперь даже плебс величал Вильгельма вампиром. Какое-то время это даже льстило, заставляло возгордиться. Само слово может напугать впечатлительных людей. Но прошли годы, и от такого клейма стало тошно. Принц-вампир. И у него до сих пор не было жены. Принц-вампир. И Орден Святого Писания, желающий расширить свое влияние, уже восемь раз пытался надоумить его отца, что подобная нечисть не должна жить на свете и ходить по земле. И уж тем более править такой землей, как обширная и богатая империя. Больше всего Вильгельм боялся, что однажды это станет правдой. Больше всего он боялся, что однажды взглянет в зеркало и увидит, что он действительно стал чудовищем. Таким бездушным, страшным монстром, которому негде найти ни тепла, ни ласки. И сейчас фляга в дрожащих руках будто подтверждала, что стоит сделать глоток и шаг к обращению в монстра уже будет сделан. И пути назад для него не найти. Только слепая вера и мерное спокойное дыхание любовника, который не гнушался его компанией и не боялся целовать его губы, подсказывали, что рядом с ним всегда будет тот, кто прижмет к груди и утешит ласковым словом. Может, не сам Кристиан, может кто-то, кто сейчас незнакомый лежит на тахте в своей лачуге, и не подозревает об этом. Только эта вера. Только потому, что сейчас нагой молодой юноша Кристиан лежал в постели, в публичном доме. И ему было неважно, что о нем скажут наутро. Вильгельм взглянул на спящего любовника в отражении. После года работы в борделе, до знакомства с принцем, Кристиан начал употреблять кокаин. Сначала маленькими дозами, затем все больше и больше, и, в конце концов, в одну из ночей матушка-сводница сказала, что пагубное пристрастие очень скоро сведет Кристиана в могилу. Ему осталось не так много, и доживает он свои последние месяцы. Кристиан же на это замечание не разрыдался, а грустно улыбнулся и сказал, что ни о чем не жалеет. Он обо всем знал, знал с самого начала, что не протянет долго. Произошедшее разбило и растоптало его, и он не смог собраться снова. Он рассказал, что каждую ночь ему снится, как его девушку гонят хлыстом, а на теле остаются кровавые полосы. Каждую ночь ему снилось, как закрываются двери храма, отрезая его навсегда от свободы и любви. «Уж лучше сдохнуть от белой дорожки под очередным клиентом, — сказал он Вильгельму, с дрожью сжимая простынь в руках, — чем остаток жить с этим воспоминанием». Глядя на него этой тяжелой ночью, Вильгельм не сомневался в чужих словах. Потому что молодой работник борделя то и дело вздрагивал, его руки дергались, как будто он пытался что-то схватить. Эту жизнь, ускользнувшую от него, потому что другим так захотелось. Они убили его в тот день, когда закрыли двери храма. Про себя, Вильгельм решил, что Кристиан, даже если умрет, умрет рядом с принцем, чтобы в его сердце даже в самом конце не осталось сожаления. Вильгельм пообещал ему, что будет держать его на своих руках до тех пор, пока тело не станет холодным. Принц Аркана поднес флягу к губам. Может быть, это и шаг к обращению, подумалось ему тоскливо, но и по-другому жить уже невмоготу. И хотелось забыть о болезни, как о страшном сне. Разорвать все свидетельствующие о ней бумаги, сжечь, и на весь мир провозгласить, что он больше не болен. И больше никто не назовет его вампиром. Вильгельм увидел, как его рука вздрагивает. То ли от страха, что он совершает ошибку. То ли от триумфа, что наконец-то произойдет исцеление, которого он ждал всю жизнь. Мешкая, чувствуя, как сердце рвется из груди, Вильгельм прижался губами к краю фляги, откинул голову, и сделал несколько больших глотков. Тягучая багровая жидкость потекла в горло, и осталась алым поцелуем на губах.