Между Падшим и Вампиром

Золотистый рассвет наступил и минул. Прошли сутки, за ними следующие, но наследник Аркана не вернулся в родные стены в назначенное время, и гемм-медик Фабьен не на шутку встревожился. Однако, святой отец, к которому он обратился, сухим и недовольным голосом сообщил, что принц наверняка задержался в месте своего постоянного распутства, так как вдоволь не наигрался с грязными телами тамошних работников. Так Фабьен узнал — уже все высшее общество привыкло, что первого наследника зачастую не бывает в замке по нескольку дней. И его за это презирали. Святой отец не ошибся. Вильгельм провел в публичном доме еще двое суток, прежде чем закатное солнце опустилось на третий день, и карета привезла принца обратно. Не утруждая себя ужином и разговорами с ненавидящими его людьми, сжимая флягу в руках, Вильгельм немедленно отправился в кабинет к гемм-медику, уверенный, что застанет его в дурном расположении духа. Как же так? Он проехал несколько часов, проделал безумный путь, чтобы помочь самому наследнику, придумал довольно тяжелый способ исцеления, а нравный принц еще заставляет его ждать! Безумно порочный кровопийца, бесчеловечный наследник Амелина! Ни стыда, ни совести, ни уважения! Так говорили все, кто брался за лечение Вильгельма. Диктовали правила, заставляли его соблюдать целибат, будто от этого что-то могло измениться. И каждому казалось, без исключения, что все от распутства. Все от похоти. Другие причины не искались потому, что уже сразу нашлась как будто веская причина. И не то, чтобы Вильгельм хотел отрицать чужие мысли, и строить из себя юношу благопристойного, следующего предписанному лечению, суть которого заключалась в отказе от удовольствий. Просто это не имело никакого эффекта. Когда-то он попытался, даже целых три месяца провел жизнь, как закостенелый монашеский послушник. Но не увидел никакого результата. Вильгельм легким шагом поднялся наверх. В высокую башню, где ответвленный коридор уходил еще выше, под самую крышу, открывая потайную небольшую комнатушку для хранения вещей. Или же, в данный момент, обставленную для медицинской работы. Фабьен не был ни злым, ни раздраженным. Даже не кинул характерного взгляда и не поджал губ, как люди, что осуждали подобное пристрастие и образ жизни. Уже в кабинете, где Фабьен заблаговременно зашторил окна, оставив совсем небольшое пространство света, Вильгельм стоял перед зеркалом и чувствовал, как от триумфа у него покалывает кончики длинных пальцев. Никто из лекарей не смог продвинуться хоть сколько-нибудь вперед, хотя бы на полшага, но этот гемм-медик сделал настоящий рывок, оставив всех своих предшественников далеко позади. Он не клялся, не обещал, не произносил высокопарных речей о своей ответственной миссии или о наказании божественных судей. Он просто сделал то, чего не осмелились сделать все остальные. Но рисковал так же сильно, как и Вильгельм, и с тех пор, как последний сделал свой первый глоток, они были в одной неразрывной невидимой связке. Фабьен взял флягу из дрожащей ладони и встряхнул ее. — Ваше Высочество, сколько Вы выпили за трое суток? — Осилил четыре глотка. Все четыре в первый день, — выдавил Вильгельм. Медик вернул флягу, склонился с пером над блокнотом и сделал запись. — Как я и предполагал. Регенерация пошла, но медленнее, чем я ожидал. Вашему телу понадобилось время, чтобы принять кровь, как лекарство. Судя по всему, именно она нужна была Вам все эти годы. Кровь была еще теплой, когда Вы ее выпили? — Остывающей. Фабьен склонился и сделал запись снова, а Вильгельм поднял руку и протянул ее, подставляя кончики пальцев под единственную полосу солнечного света. Обжигающие лучи, как язычки невидимого пламени, неласково коснулись кожи, и она тут же зашипела и начала исходить тлетворным дымом. Вильгельм отдернул руку. Боль была все такой же, как в первый раз, как внутренняя, так и внешняя. Под ногтем расплылась маленькая кровавая паутина. — Не удивляйтесь. Кровь лишь купирует возникшие последствия, но не является тем, что излечит. Боюсь разочаровать, но мне кажется, что это лекарство еще не создано, и я… даже не знаю, к кому можно обратиться с подобным заболеванием. Пока Вас не было, я исходил всю библиотеку, брал даже те книги, которые посчитал бесполезными. О Вашем заболевании… написаны крупицы. Мягкий и добрый голос Фабьена звучал искренне и с горьким сожалением. — Полагаю, даже до подобного шага… никто не догадался? Я первый, кто решился, не так ли? Вильгельм провел кончиком пальца по скуле, где еще несколько дней назад лопнувшее и обожженное алое пятно уродовало белую кожу. Три дня, Кристиан, лежа под ним, касался его лица, но избегал прикасаться к обнаженному участку. А теперь там не было даже намека на шрам. Вильгельм и не думал, что от крови кожа станет почти как новая. Только совсем короткая шероховатость на ощупь говорила о том, что здесь было уродливое увечье, которое безобразно портило весь венценосный облик. Вильгельм сглотнул. Его мучил один вопрос: — Это была человеческая кровь? Фабьен кивнул, Вильгельм увидел это в отражении. По его коже прошли мурашки. Значит, какой-то человек подставил руку. Или шею. И явно недобровольно. — Человек… выжил после Вашего забора? Медик не стал опускать взгляд в пол, просто отвернулся. — Нет. Мне пришлось брать кровь прямо из артерии, на шее, это подразумевает смерть от кровопотери. Если Вас это утешит, я сделал смерть этой несчастной девушки быстрой. Она умерла до того, как я ее обескровил. — А венозная не могла подойти? — Боюсь, что она просто не насытила бы, и не дала бы того результата, который мы сейчас с Вами наблюдаем. Но я полагаю, за неимением лучшего, в час нужды, подойдет и такая, — предположил Фабьен. — Но я бы поначалу настаивал на той, что из артерии. Хотя бы первые пару дней или недель. Вильгельм ощутил, как у него пересохло горло. Какая-то девушка умерла прошлой ночью, чтобы у него на лице стало следом меньше от болезни. Какой-то человек умер ради счастливой дальнейшей жизни принца. И можно было бы сказать, что на войне люди умирают тысячами ради счастливой жизни других, но это было на войне… Не в мире, в счастливой и беззаботной жизни. И не по чужой прихоти. А ведь неизвестно, к чему вела болезнь. А если бы Вильгельм умер через год? Что, если бы увечья нанесли бы безумный вред его телу, с которым и не выжить? Вильгельм отвернулся от зеркала и посмотрел на медика прямо. — Вы чувствуете вину, верно? — Вы не думали, что рискуете жизнью? Два вопроса прозвучали почти одновременно. Вильгельм не ожидал, что его голос так охрипнет от волнения. Фабьен отложил перо. — Думал. Я думал, что рискую всем ради человека, которому ничем не обязан. Я прошу прощения за эту грубость. — Медик склонил голову. Вильегльм покачал головой. — Нет нужды в извинениях. Я не тот человек, что показывает мнимые крохи власти над людьми. Я стараюсь быть им защитником, а не напастью. Вы сами сказали, что ничем мне не обязаны, и правы в этом. Никто не способен заставить человека вершить зло против его воли, он решает сам. Почему же Вы решились на это? — Слишком размытое понятие, Ваше Первое Высочество. То, что я сделал, не может расцениваться, как зло. Это плохой поступок, и если есть небесная кара, я понесу за него заслуженное наказание, ведь это мои руки для Вашего блага, перерезали горло той девушке. — А если на небесах есть справедливое поощрение, они поймут, какова была причина. Не будь я поражен, не пришлось бы марать руки в крови. — Я решил и сделал. Потому что так захотел. Потому что чувствовал сердцем, — Фабьен прижал руку к груди. — Что Вы тот, ради кого я хотел бы продвинуться вперед даже, если придется прятать тела. Интуиция, Ваше Первое Высочество. Я доверяю ей больше, чем Святым Писаниям, чужим предостережениям и чужим словам. Знаете, что я слышал по дороге сюда? Вильгельм сглотнул и покачал головой. — Одни слои населения, говорили, что Вы чума. Проклятие. Что Вы будете правителем, который утопит весь мир в крови, что Аркана не будет знать покоя, пока Вы на троне. Они пьют и молятся за Вашу смерть. Эти праведники, люди, что называют себя чистыми, незапятнанными грехом, желают, чтобы Вас отравили, подстрелили на охоте, любую, даже самую глупую и нелепую смерть, всего лишь один исход. И я слышал другую сторону населения. О том, как не прощающий прегрешений второй принц Ансиаль, совсем не соперник старшему брату. Что по части прощения, любви к свободе, по части защиты простых, униженных и брошенных, безграничного понимания ко всем людям — нет равного в мире Вильгельму Аркана. Он будто послан небесами, чтобы защитить тех, на кого все это время каждому было плевать. Я прислушался к себе: что же это за человек такой, которого яростно ненавидят и превозносят разные люди. Пусть большинство за Вашу кончину… Я предпочитаю быть на стороне того, кому ведомо сочувствие и симпатия, даже если это ведет к неизбежному поражению. Вильгельм приоткрыл губы. Слова, что на едином дыхании высказал ему Фабьен спокойным голосом, будто смешались с его кровью и впитались в кости — чужая искренность сдавила руками сердце. Его, Вильгельма, о чьей смерти мечтал благой Орден Святого Писания. Не в силах сказать в ответ что-то вразумительное, Вильгельм медленно выдавил: — Благодарю. Б-благодарю за… признание. Фабьен улыбнулся, мягкой и теплой улыбкой, как может уже взрослый мужчина улыбаться неловкому несуразному юнцу. — Прощу прощения за этот интерес, но… Вам… столь редко говорят подобные слова? Вильгельм ответил дрожащим кивком. Затем, понимая, что выглядит напуганным щенком, поспешил вернуть себе былую надменность и легкость. — Не то, чтобы я не знал, что люди считают меня бесом. Наказанием императора. Как такому смерти не желать, это естественно. Я тронут Вашей искренностью. И мне безумно радостно, что Вы верите себе, а не тому, что говорят в народе. Вильгельм помедлил, прежде чем задать следующий вопрос, но бесцеремонно открывший дверь человек прервал его. Гемм-медик склонил голову, а Вильгельм немедленно свел руки за спиной, скрывая флягу, которую держал. Увидев пожаловавшего человека, Вильгельм по привычке растянул рот в приятной улыбке. И в ее искренность невозможно было не поверить. — Дядюшка! Добрый вечер! Амелин Аркана был не единственным ребенком в императорской династии. У него был младший брат, ставший при императоре регентом. Афрам Аркана, мужчина в расцвете своих лет, уже не молодой, но еще не носящий первых морщин, приходился Вильгельму родным и единственным дядей. Это был человек чересчур консервативных взглядов, но не набожный. Изысканный манипулятор, легко пользующийся своей властью, но порой это происходило во благо. Не слишком приятный и не слишком отталкивающий, когда кто-то с ним встречался по делу. Афрам разменял уже четвертый десяток, он, так же как и отец Вильгельма, был женат дважды, и сейчас его вторая жена заботилась об их второй новорожденной дочери. Афрам улыбнулся, пожалуй, чересчур любезно, как дядюшка, который непременно беспокоится о своем племяннике, хотя Вильгельм знал, что нет ничего лицемернее этой улыбки. — Здравствуй, Вилл. Глаза Афрама скользнули по убранству комнаты, по Вильгельму. Дядя и племянник не виделись уже целую неделю — они ибез того редко пересекались. Их отношения можно было считать условно-нейтральными. Афрам не осуждал Вильгельма за образ жизни во всеуслышание, а Вильгельм никогда не угрожал дядюшке, что лишит его титула, когда взойдет на престол. У обоих людей было свое отношение к использованию власти, и еще несколько лет назад Вильгельм решил, что такой скользкий человек не будет относиться к его совету и двору. Арфам ничего не знал. Он был больше привязан к Ансиалю, младшему брату Вильгельма, нежели к своему старшему племяннику. Их с Ансиалем связывала присущая консервативность и осуждение чужой свободы. Вильгельм из-за своей болезни, образа жизни и вольных решений совсем не вписывался в чужое мироощущение. В глубине души, принц понимал: его терпят. Терпят с улыбками и ласковым голосом, но при одном удобном случае, эти же руки толкнут его на виселицу. Афрам, истончая аромат терпких мужских духов и пудры, приблизился и присмотрелся к лицу племянника. Он даже заставил юношу зардеться от такого внимания и накатившей на него легкой радости. Мужчина присмотрелся внимательнее и его брови поползли наверх. — О небеса! Неужели твой новый медик нашел лекарство?! После стольких бесплотных попыток! Его голос звучал триумфально, будто исполнилась мечта всей его жизни, цель последних лет. Хотя на деле он и пальца о палец не ударил. И только Амелину было известно, как, узнавший о болезни, Афрам первым высказал предложение сослать больного мальчика подальше от двора, и тем паче, от престола. Он первый уговаривал императора сделать еще одного ребенка, истинного наследника- чистого, незапятнанного болезнью, не замаранного проклятием. А Вильгельм путь живет в уединении и благодарит весь белый свет, что в колыбели никто не придушил его при рождении. Амелин отказал ему один раз. И сказал, что если впредь хоть кто-то выскажет подобный совет — будет немедленно казнен. Но теперь на его красивом благородном лице регента Афрама расползлась счастливая и блаженная улыбка, которой лишь наивный глупец мог бы обмануться. Вильгельм дежурно склонил голову, выражая свою признательность. — Дядюшка так счастлив. Будто сам избавился от тяжелого недуга. — О, мой мальчик, как же мне не быть счастливым! Мой дорогой Вильгельм! Я так долго ждал и надеялся, что ты наконец-то станешь… как мы все! Афрам раскинул руки, маня пальцами для объятий, но принц не сдвинулся с места. Он не любил ничего не значащих жестов. Слишком фальшиво. К тому же, фляга с кровью была в руках у юноши за спиной, Индиговый наместник не мог не увидеть, что племянник что-то спрятал. — О-о? Что это у тебя там? — А, это лекарство. Микстура. Она мне помогла. — Вильгельм поболтал флягу, чтобы было слышно. — И всего-то? — удивился Афрам. — Всего лишь микстура? Неужели за двадцать лет только один человек смог ее сотворить? Фабьен почувствовал нараставшее напряжение и решил вмешаться. — Прошу прощения, господин. Это микстура внутрь, действует в совокупности с этой мазью. — Он открыл округлую металлическую баночку. — Здесь даже дело не в микстуре, она дает незначительный эффект. Эта мазь создана мной лично. Я не думал, что она даст такой впечатляющий результат, но уверен, император Аркана будет рад тому, что увидит. — Да, мой брат возликует так, как ни один отец не ликовал! — Афрам бестактно заключил Вильгельма в объятья, хотя юноша и шага не сделал к нему навстречу. Индиговый наместник оказался спиной к лекарю, а Вильгельм — лицом. В его глазах не было ни капли родственного тепла, хотя Афрам так и сжимал его в своих руках. Наконец, мужчина отпустил племянника и заботливо поправил прядь его темных каштановых волос. Приход Афрама явно не был дежурным любопытством. — Почему ты здесь? — Вильгельм поднял глаза. — Я хотел попрощаться. Завтра я отплываю, едва поднимется солнце. Твой дядюшка не мог забыть, что ты не можешь выйти в свет, дабы проститься в порту. Посему не могу тебя обременять, но и самому в ночь отплывать — дурная примета. Вильгельм кивнул. — Я знаю, дядя. Я бы не расстроился. А куда ты, напомни, пожалуйста. — О, — Афрам продолжал лучезарно улыбаться. — В далекие острова. Не за тем, чтобы заключить сделку, эта группка людей нам не союзники уж точно. Аркана в единый миг может стереть и утопить в крови все их острова. Я буду как почетный гость из далекой страны. О моем приезде уже знают, хочу посмотреть на чужой уклад. А-то… — Афраму стало неловко, — всю жизнь провел в этом замке и верхнем кругу, считай, и жизни не видел. Вильгельм опустил взгляд. Насколько он помнил, его дядя двадцать лет провел в долгом сне. Ему исполнилось только пять, а сон накатил невиданной тяжестью, и мальчик упал, чтобы расти, не видя света. Он рос целых двадцать лет, питаясь с помощью знахарей, которые не отходили от него ни на шаг. И хотя выход из сна был тяжелым, Афрам будто всю жизнь стоял на ногах, не проведя в беспамятстве эти двадцать лет. — Это прекрасное решение, дядя. Привези мне оттуда что-нибудь! Может быть, там будет хорошая сталь? — О, обязательно-обязательно привезу. Выберу тебе самый лучший кинжал. Есть еще одна причина, почему я еду туда. Быть может, Николь присмотрит себе мужа! Представляешь, провели уже шесть смотрин, и четыре боя за ее руку, такие мужчины, о которых вздыхают все ровесницы — им дай волю, они немедленно свяжут руки брачной лентой! А она все воротит нос! — Мужчина повернулся к Фабьену. — Не хочу, говорит, замуж. Хочу изучать важное дело, политическое, либо лекарское! А я думаю, куда девушке в этакое знание? Еще осунется, как сестры милосердия, такая красота задаром пропадет, да и не простушка она! Вы только представьте, уважаемый, вторая завидная партия в империи после Марты. Столько женихов… Фабьен ответил легкой снисходительной улыбкой. Со стороны могло показаться, что любящий и заботливый отец только и делает, что беспокоиться о семье. Но переживал он не о благополучии дочери, а об ее красоте и плодовитости. Он искал выгоду, что мог бы от этого получить. — На все воля родителя, — мягко и тактично ответил Фабьен. — У вас есть дочь? — Увы, нет. Я не получил такой радости. Афрам повел бровью. В его глазах мелькнула презрительная жалость. — У неба на всех нас свои планы, и все же каждый действует по-своему разумению. — Индиговый наместник хлопнул в ладоши. — Доколе я породил красавицу, я же ей и распоряжусь, как посчитаю нужным. Фабьен не показал вида, что заметил, как за спиной Афрама Вильгельм скривил губы от отвращения. Да, Индиговый наместник относился к собственной дочери именно так. И если бы у него был сын, их отношения были бы немногим лучше. Афрам сквозил фальшью, сквозь нее не пробилось бы ни одно истинное и настоящее искреннее чувство. — Такова участь красавиц, да и женщин в принципе. Я пытаюсь сделать ее жизнь лучше, — поучительно сказал Афрам племяннику. — И ты пожелаешь подобного своей дочери, когда она у тебя будет. Ты же понимаешь это, как мужчина? Женщине в мире всего лишь три дороги. Или в жены к кому-нибудь. Или в сестры милосердия, чтобы никто их не коснулся. Ну а если нет, то только ублажать мужчин в публичных домах, а там уж с ними разговор очень короткий. Она еще меня отблагодарит, когда поумнеет. Вильгельм надменно вздернул подбородок. Он ненавидел подобный подход. Еще до своей коронации в разговоре с Николь, он уверенно сказал ей, что когда станет императором, то позволит ей изучать то дело, которое она хочет. А раз уж в его жизни появился Фабьен, быть может, он посчитает удовольствием обучать умную и очень целеустремленную девушку. — Николь пойдет по своему пути. Афрам не на шутку встревожился. — Упаси небо, нет! Нет-нет, я не позволю ей распутничать, и заниматься делами, которые не нужны красавицам. Поверь, Вильгельм, это приведет только к плохим последствиям. Какая из нее лекарка? А какой политик? Она же ничего не понимает. Увы, Николь все понимала. Понимала, порой даже лучше, чем Афрам. Мужчина, решив закрыть эту тему, мягко продолжил: — Еще… Вилл, отец хочет тебя видеть, ему есть, что тебе сказать до того, как ты покинешь замок. И я хотел тебе сказать, что сегодня ночь коротка, темна. Говорят, сегодня ночь вырвавшейся нечисти, так что будь осторожен. Неизвестно… кто встретится тебе за углом. Вильгельм едко посмеялся. Какое это было тонкое предупреждение. — Дядя, я и сам как нечисть, вампир, как-никак. — Ах, брось тебе придумывать! Скоро императором будешь, а до сих пор в сказки этакие веришь. Негоже наследнику называть себя столь грубыми словами! Фабьен усмехнулся. Ему хватило и суток в замке, чтобы понять, что здесь и за глаза и в глаза все называли Вильгельма кровопийцей. От лекарей, до служанок. От высокой знати, до их же детей. Никто не стеснялся в выражениях. Как никто не стыдился говорить о том, как желает ему мучительной смерти. — Людские пересуды не изменишь. — Вильгельм склонил голову. — Благодарю дядя. Будьте здоровы. Можете не передавать отцу, я отсюда сразу к нему, как и намеревался. Афрам не стал долго задерживаться. Бросив еще пару дежурных, ничего не значащих фраз, мужчина удалился, оставив племянника и его лекаря наедине. Вильгельм расслабил плечи. Он плотно закрыл за Афрамом дверь и повернулся. Темнота скрыла часть его лица. — Спасибо, что не сказали правды. — Ваше Высочество, Вы сами не сказали. В этом есть какая-то глубинная причина? Вильгельм взглянул в узкое и внимательное лицо гемм-медика. Он не имел человека, которому мог бы доверять, кроме отца, но даже к отцу сейчас идти со своими переживаниями казалось пустяком. Все его слова людям зачастую оставались лишь наполовину искренними, столь искусно он выучился лгать за годы своей жизни в замке. Никто из чужой свиты, ни мачеха, ни лекари, ни сопровождающие, ни учителя до конца не знали, что гложет его. Вильгельм всегда говорил мягким голосом, очаровывал взглядом, пьянил шутками и уходил от ответа. Никто из них не мог и догадаться о том, чем наполнена глубокая и ранимая душа. И только сейчас, держа флягу, Вильгельм понял, что хочет… должен высказаться. Обо всем, что сейчас терзает его внутренним зверем. Именно этому человеку и никому больше, раз уж он вопреки словам, принял его сторону за эти три дня. И видит небо, если Фабьен окажется болтлив, никто в жизни больше не увидит истинную душу наследника Аркана. Только они двое сейчас… Лекарь, приехавший по императорскому приказу, и медленно впадающий в отчаяние принц. — Во всех сказках, вампиры были убийцами. Они были кровожадны, причем всегда, в любой ситуации, бессовестны, немилостивы. Бесчеловечны. И пусть за глаза меня зовут вампиром все, даже самые грязные плебеи, пусть моя болезнь сама подвела меня к этой страшной черте. — Голос принца сорвался. — Я не хочу терять свою истинную сущность. То, что называют человечностью. Фабьен, внимательно выслушав, отложил блокнот. Он не стал ничего записывать. Этот разговор был слишком глубок для формальностей. — Что же Вы подразумеваете под собственной сущностью? — Я не убийца. Я не жестокий человек! — воскликнул Вильгельм, подавшись вперед невольно, словно этим жестом пытался доказать собственные слова. — Я никогда не убивал людей. Мне не доводилось даже казнить за преступления. Пока не доводилось. И тот слой, что говорил о моей милости, не преувеличил. Ночью, когда мне пришлось сделать первый глоток, было безумно страшно… Принц поднял флягу. — Страшно пить это. Словно один шаг, и дальше все, пропасть! И вот я как будто сделал шаг, не в силах стоять уже по светлую сторону! Я выпил кровь человека, который умер ради моего благополучия. Моего исцеления! Я думал, если до этого дойдет, я никогда не смогу жить как прежде, людские пересуды станут явью! Значит, все, о чем говорили лекари до Вас — все правда! Наказание императора, и такой твари как я не место на императорском престоле! Фабьен не отводил глаз и не отстранялся. — Небось, Орден Святого Писания убеждал Вас в этом? Вильгельм опустил дрожащий подбородок. Не в силах стоять, он приблизился и опустился на неровный округлый подлокотник мягкого кресла. Его руки уронили флягу. — Все. И матушка, пока жива была, и мачеха, что позже пришла, и брат и сестра, когда выросли, и Орден, и дядюшка. И двор, и плебеи. Каждый говорил: сколько крови я выпью, сколько пролью, что жизнь под моей рукой удушит как петля! И вся свита. Говорили, убеждали и умоляли, лишь бы я не превратился в монстра, что душу мою тогда уже ничего не спасет! Вы наверняка знаете, как Орден относится к душе. Так меня убеждали, что я не выдержал. Поэтому со мной и нет святого отца, в один из дней я так разозлился от его слов, что криком прогнал, сказал, что ему больше меня нечему учить, что я сам — хозяин своей судьбы, я сам все решаю. Но… неужели нет? Так убеждали рьяно, а сами за глаза мне: вампир, вампир, кровопийца! Все говорили. — Вильгельм поднял большие и напуганные глаза. — Кроме отца. Медик приблизился. Он видел свое отражение в глазах Вильгельма. Выпуклых, округлых, с медовым оттенком, а вовсе не багрово-красных. Такой, говорили, был у настоящих вампиров. Когда Фабьен взял пальцы Вильгельма, то почувствовал, как они дрожат. — Послушайте меня, Ваше Первое Высочество. Вильгельм, — Голос Фабьена был полон заботы. — Я уже говорил, что не верю в писание. Это всего лишь очередной способ управления, только под маской праведных поступков и каких-то мудрых изречений. Может быть люди, чьи изречения повторяют, и не жили вовсе. Все эти окружающие люди, как и всякие люди, чьи сердца поглощены лишь жаждой обогащения, ждут, когда кто-то упадет прямо на их глазах. И на чье падение смотреть приятнее всего? Разумеется, на падение того, кто всегда будет стоять их выше. Вильгельм сморгнул с ресниц влагу. — Они ждут моего падения? — Их слова — всего лишь нелепица, чтобы успокоить себя. Гораздо проще быть отвратительными, когда есть с кем себя сравнить — с тобой, кровопийцей. По сравнению с байками твоих «страшных бесчеловечных поступков», что передают из уст в уста, им кажется, что они в своих прегрешениях не так уж и измараны, как ты, и это утешает. Только уверенность, что ты чудовище, и помогает им жить в своих преступлениях. Измены, ложь, убийства, коррупция и клевета, насилие во всех его проявлениях — все это меркнет и бледнеет по сравнению с одними единственными словами: принц Аркана кровопийца. Представь, как возрадуются их сердца, когда все ими сказанное во имя утешения окажется правдой. И пытаясь унизить тебя, они лишь сильнее вбивают в тебя мрачные мысли, дабы ты оступился на этом пути, по которому им никогда не суждено пройти самим. Пусть ты пьешь людскую кровь, но если ты милостивый правитель, благородный и справедливый, разве одно распитие сделает тебя монстром? — Но люди… — Считай это платой. А сколько людей гибнет за чужие амбиции, или чужую власть, и все это знают, но никто не осуждает! Никто не осудит и тебя, пока себя не осудишь ты сам. Как только ты признаешь чужую правоту — все. Вот это будет конец. Вильгельм опустил дрожащие ресницы. На них застыли непролитые слезы, словно первая утренняя роса. — Я не хочу переступать эту черту. — То, что ты поглощаешь кровь, не делает тебя бесчеловечным, Вильгельм, — мягко сказал Фабьен. — Если бы я думал так, я никогда не принял такое решение. Я бы уехал и сказал, что у меня нет лекарства, и я не тот, кто тебе нужен. — Фабьен и не заметил, как вдруг перешел на ты, что могло быть расценено как неуважение к венценосной особе, но Вильгельм и сам не заметил этого. Сейчас они были ближе, чем просто принц и его медик. — Но я остался, и перед собой я вижу человека, а не монстра. Напуганного принца, которому нужна твердая рука. Он остановился, но сделает шаг вперед. Ты наследник, и никакие слова этого не изменят. — Но послушай, это неправильно. Люди… — Это способ выживания. Да, непринятый в чужих устах и уставах, но или пить, или мучиться. Ты мучился так долго, сколько еще ты выдержишь на себе презренных взглядов? Неужели никто не сказал тебе об этом?