Между Падшим и Вампиром

Время минуло за полночь, и замок постепенно засыпал. В это время никто громогласно не возвещал о его приходе, и потому Вильгельм чувствовал себя раскованно и не напряжено. Поднявшись по винтовой лестнице, круто уходящей вверх и покрытой мягким ковром, принц направился в северное крыло. Стражники, едва заметив его приближение, оставались молчаливыми истуканами. Моментально раскрывали перед ним двери и покорно склоняли головы. Словно они делали это всю жизнь, с самого своего рождения. Широкий свободный зал был пуст, на столе стояли тихо тлеющие благовония, наполняющие пространство мягким запахом белой розы. Вильгельм прошел через помещение свободным шагом, не останавливаясь и не отвлекаясь на мелочи. Ночь, как он считал, обнажала людей, и поэтому была скоротечна. Не оставляла времени, чтобы отвлекаться на незначительные слова, чувства и поступки. Дверь в спальню императора Амелина была закрыта. Это была та самая единственная дверь, которую Вильгельму не открывали без приказа, а потому, едва завидев принца, один из стражников мгновенно скрылся с той стороны, явно возвещая о приходе и спрашивая разрешения. Вильгельм не сбавлял шага. Он знал, что отец позволит ему войти. Он уже почти дошел и намеревался остановиться, как дверь широко раскрылась, стражник посторонился, и Вильгельм беспрепятственно ступил в покои отца. Он услышал обрывок разговора. - Это Ваш личный интерес, святейший. Вы должны понимать, что я не изменю своего решения в Вашу угоду. Император Амелин повернул голову в сторону двери. Три человека, что стояли рядом с ним - двое старших святейших и первый королевский медик, обернулись к Вильгельму, и немедленно поклонились. Хотя, насколько знал Вильгельм, оба старика из ордена с большим удовольствием окатили бы его презрительными и надменными взглядами. Однако, в данную минуту, они были не в том положении. И Вильгельм не постыдился воспользоваться этим: - Старые пни вновь обсуждают будущее за моей спиной? – хмыкнул он, нагло проходя между двух мужчин и становясь перед отцом. Медик стоял не с ними, а по левую руку императора. Взглянув на Амелина прямым взглядом, Вильгельм вежливо наклонил голову. Первый принц не любил Святой Орден, и не уважал эту консервативную организацию. Он хорошо видел, как именно это сообщество, жадное до власти, может перекраивать по своему усмотрению человеческий разум, и пример Кристиана был всегда самым близким и отчетливым. Уж лучше бордель, чем то, что с ним делали в стенах каменного здания, которое должно было считать священным и незапятнанным. Император лениво усмехнулся. Амелин тоже не любил Святой орден. Как императору, ему следовало прислушиваться к небесным судьям, к умудренным годами старцам, но он не принимал во внимание духовные советы, нужные лекции о душе и внутренней благости, что, де, внутренняя чистота у людей всегда приведет империю к будущему. По этой причине необходимо закрывать грязные заведения, порочащие душу, такие как бордели, питейные, игорные, опиумные и прочие заведение, почему-то не приходящиеся им по душе. Амелин, услышав слова Вильгельма, мягко и небрежно уронил: - Невежливый мальчишка. Два старика ничего не ответили. Медик тоже сохранял молчание, зная, что этот разговор его не касается. Наедине отцы ордена часто позволяли себе неподобающие высказывания, а уж о том, что болтали их языки, когда Вильгельма не было поблизости… - Трон будет мой. Вильгельм произнес эти слова резко, словно ударил хлыстом по лицам, уже давно утратившим пору молодости. - Он будет мой, и не вам говорить моему отцу о смене преемника! Амелин лишь один раз уступил Святому ордену. Когда те надавили на него после смерти первой супруги, и ему пришлось жениться снова, на женщине по имени Авира Сарон. Иных кандидатур, по мнению ордена, не существовало – Авира была из знатной семьи, чистой, невинной, но что главное – послушной ордену. Насколько знал Вильгельм, Амелин, единственный раз давший слабину, смог переспать с ней только раз – к его облегчению, этого было достаточно. И спустя год у императора появился еще один сын, принц Ансиаль. Его появление стало глотком свежего воздуха для Святого ордена. Они называли его благословлением неба, милостью судьбы, настоящим наследником, светлым лучом в темном и непонятном будущем Арканы. С самого детства ему внушалась его непорочная чистота, его предназначение в виде трона, говорилось о его судьбоносном и благом рождении. Вильгельма же и за глаза и в глаза, Святой орден называл не иначе, как проклятием и ошибкой императора. Недостойным не просто императорского трона, но и просто существования. Святой орден порицал людей, рожденных больными, и выступал за то, чтобы отделять подобных детей от здоровых, дабы не загрязнять последних, даже упоминанием при них чужого недуга, который считали небесной карой. А уж Вильгельма с его положением… Сколько долгих ночей и дней Вильгельм слышал наказы старых святейших. Сколько долгих ночей он слышал, что ему не следует рассчитывать на благосклонность высших сил, и это правильно. Он принц, это верно, наследник, это верно, но божественный суд никогда не позволял больным и убогим править здоровыми, не позволит и сейчас. Он будет влачить остатки своей жизни где-нибудь на задворках, править же Арканой станет человек достойный, пусть и не первый по рождению, но духовно чистый, не боящийся солнечного света, чье рождение стало избавлением. Его брат, Ансиаль, вот, кто станет настоящим императором. Сильный и здоровый, благовоспитанный юноша без греха, почитающий Святой орден так же, как он чтил отца и мать. Не чета Вильгельму, который жил только ночью, и проводил свое время в обществе пропащих распутников, которых Святой орден хотел бы вешать без суда. Его собственный ментор убеждал его отказаться от трона в пользу младшего брата. Отче обещал, что Вильгельм никогда не потеряет своего статуса первенца. Он будет жить и благоденствовать. Но ради счастливой жизни, наследник должен отказать от власти. Вильгельм не должен был мечтать о ней, о том, что не могло принадлежать ему. Сколько горьких слез принц выплакал в детстве. Сколько унижений, прикрытых благородными жалостливыми словами, снес. Сколько времени он был убежден в этих словах. Но то время минуло, смытое этими горькими слезами. Амелин же говорил Вильгельму о том, что передаст трон только ему, несмотря ни на чужие слова, ни на болезнь. Он не позволил бы Святому ордену вмешиваться во власть слишком открыто, и править по своему, используя чужие руки. Увы, за годы попыток, Амелин так и не полюбил Ансиаля как своего сына, равно как и не полюбил Авиру, как супругу. С ними держался учтиво и холодно, подчас даже равнодушно. К этому привел насильственный брак, и спустя годы Вильгельм понял, что Ансиаль потому и тянется в Святой орден, туда, где в него как будто бы верят. Компенсирует мудрыми отцами отсутствие от родителя признательности и любви. Что ж, нельзя его было за это винить. Но можно было за все остальное. Ансиаль вырос гордецом, слепым к чужим бедам, уверенным в своем благе настолько, что не видел плохого ни в чем, что бы он ни совершил. Потому ни сейчас, ни в будущем Вильгельм не собирался сдавать своих позиций перед младшим братом, на которого молились консервативные небесные судьи. Больной или нет, наследник он, и пусть небеса покарают его за правильность решения. Старейшины не были с этим согласны. Не смея больше давить на принца, который с возрастом стал слишком резким и вольным, они решили говорить с его отцом о возможном падении державы, едва Вильгельм возьмет бразды правления в свои руки. Но и это не дало плодов. Услышав резкие слова появившегося в покоях сына, Амелин ухмыльнулся, явно не собираясь учить Вильгельма вежливости и подобающему отношению. Он разделял его взгляды. Разделял полностью и безраздельно. Дабы сын не распалился еще больше, Амелин свел руки в широких рукавах. - Господа, на сегодня я услышал достаточно. Оставьте нас наедине. Святейшие не могли воспротивиться приказу, и тихим шагом удалились. Медик остался молчаливой тенью, каменным истуканом, не говоря ни слова. Будто его здесь вообще не было. - Почему ты до сих пор слушаешь эти прошения? – вырвалось у Вильгельма. Амелин устало сел в кресло и похлопал по креслу рядом. - Так велит императорский долг, слушать то, чего тебе меньше всего хочется слышать. Страх толкает людей не необдуманные и безумные решения, а ты уже вошел в пору расцвета, и они дрожат от того, что их может ожидать. - И пусть боятся, - фыркнул Вильгельм. – Уже устал от лизоблюдства двора перед этими старыми свиньями. Только и делают, что думают, как переубедить тебя и отослать меня! Даже Афрам на их стороне, хотя он этого так и не показывает. О его жене и моей названной матушке вообще молчу! - Вильгельм. - Я еще не взошел, не показал себя, а меня уже осуждают! Возникает желание вырвать всем пятерым языки и сослать их в монастырь, стоять лицом к стене и всю жизнь каяться за свои грехи. Подобные мысли не могут не быть грехом. Еще скажи, что ты со мной не согласен! - резко проговорил юноша. - Не удивлюсь, если это станет первым твоим приказом, и я не смог бы терпеть дольше! - рассмеялся Амелин. Его смех потек, словно звонкий теплый ручеек, и юноша ощутил, что на сердце становится тепло. Амелин закончил смеяться тяжелым и сокрушенным вздохом. - Ты был резок. Они, разумеется, не теряют возможности сказать, какой Ансиаль прекрасный наследник для Арканы, и что он куда внимательнее к простому народу, чем ты. Но они пришли сегодня по другой причине. В верхнем кругу столицы есть один судья с фамилией Данетт. Буквально на днях он судил молодого человека, обвиняемого в особо жестоком убийстве двух маленьких мальчиков. Они не были связаны кровным родством, он в пьяном состоянии… заманил их, связал и надругался. Затем поочередно перерезал обоим горло. И старшему, и младшему. Мне сказали, старшему сравнялось всего лишь семь. Однако… Данетт не вынес ему смертельного приговора. Даже не отправил его на каторгу. Вильгельм нахмурился. Он всегда относился к закону с должным почтением, и презирал людей, для которых деньги были важнее правосудия. - Почему он не осудил его за убийство детей? - Как оказалось, этот осужденный является далеким родственником… супруги небесного чина. То есть, его невестки. Вильгельм скривил рот. Амелин продолжил: - Когда до меня дошли эти слухи, я попросил своих людей вмешаться в это дело, сказал, что будут вершителями моей воли. И узнал, что Данетт отпустил осужденного. Он сфальсифицировал абсолютно все доказательства, сказал, что в тот день дети были в лесу, а вовсе не вблизи у того места, где видели осужденного, и разодрал их дикий зверь. Сказал, что у человека железное оправдание, после пьянки в трактире, он, не сворачивая, пошел домой, и это подтвердил купленный трактирщик. Родители погибших детей… не нашли утешения. И преступник оказался на свободе. Когда я обо всем узнал, приказал, чтобы его скрутили, и завтра утром казнили. - А святые отцы? - Вместе с убийцей на эшафот пойдет и небесный чин и судья Данетт. Их прегрешения будут зачитаны во всеуслышание перед народом, что придет смотреть на казнь. Половина их имущества будет передана документально в руки пострадавшей семье, как… компенсация за фальсификацию и убийство. Узнав о моем приговоре, святые отцы пришли говорить от имени пленного небесного чина. Говорили, что родственная кровь не имеет себе равных. Что небесный судья не мог допустить смерти родственника супруги, то семья всегда важнее любых законов, и их обход не может считать небесами грехом. Я так запутался во всех этих связях, - устало признался Амелин. – Они убеждали меня, что правильно казнить убийцу, но неправильно казнить тех, кто выступал в его защиту. Простить оступившегося человека, убеждали, что это нелепая случайность, что Данетт и небесный судья, хотели как лучше во благо. Они наивно полагали, что семья, потерявшая обоих детей, будет куплена и откажется от обвинений, но глава той семьи пришел прямо ко мне. Не испугался. Вильгельм поджал губы. - Неужели они не понимают, что сами предают свои же трактаты? Все святое писание. Это так лицемерно, и они еще говорят мне, что я - проклятие! - Нет, Вилл. Когда дело касается других грешников – они первые хватают плеть, и прикрываются писанием. Но когда кто-то другой берет плеть для них, они молят о всепрощении и милости, о пощаде, о мнимом искуплении, и мысли, что они действовали исключительно во благо. Не верь таким людям. Никогда. Вильгельм уверенно покивал. - Да, отец. - Но у меня есть и хорошие новости, Вильгельм. Скоро состоится твоя помолвка. Принц приподнял брови. - Ты нашел мне невесту? Кто же это будет??? - Княжна Райла. Ее портрет – на моем столе. Вильгельм обернулся, приблизился к отцовскому столу, и взял с подставки блюдо с портретом. Белокожая, похожая на принцессу девушка, с надменным, даже презрительным взглядом. Вилл прищурился, чтобы лучше рассмотреть. Внешне она не пришлась ему по душе, но юноша не стал говорить отцу о своем разочаровании. Видевший пример собственного родителя, Вильгельм понимал, что однажды уподобится ему. Женившись, он ляжет с супругой в постель всего один раз. А там, будет дитя от него или нет, невелика потеря. Ему всегда было, к кому за этим придти. - Ее родовая ветвь – в провинции Каррен. Я ее подчинил одной из последних, когда тебе было еще только три года, - лениво сказал Амелин, глядя на заинтересованный вопрос Вильгельма. – Каррены никак не хотели сдаваться, и поэтому пришлось на них надавить. Я думаю, что их остатки почтут за честь стать правящей верхушкой. В конце концов, не желающие ломаться, моментально согласились на этот брак. Вильгельм поставил блюдо обратно на подставку и поправил ее. - Она тебе нравится? – поинтересовался Амелин. - Что толку в бездушном изображении. Мне бы ее ощупать, попробовать на вкус, или хотя бы… поговорить. А там видно будет. Но даже если и не придется по вкусу, долг есть долг. - Вильгельм без сожалений пожал плечами. – Если так надо, я женюсь на Райле Каррен. Только отведаю ее сначала, хотя бы в разговоре. - Признаться, я хотел бы соединить тебя брачными узами с Эмбер Арсоль, младшей наследницей королевства. Но она уже помолвлена. Так что, к сожалению, здесь я совершенно бессилен. Мы с тобой довольно долго откладывали этот вопрос, я надеялся на твое скорейшее исцеление. - Амелин устало вздохнул и опустил веки. Несмотря на минувший уже пятый десяток, мужчина выглядел более, чем молодо: узкое лицо, лишённое морщин, кроме тех, что собираются от усталости вокруг глаз, крепкое и жилистое телосложение. Его волосы даже не тронула седина, а шаг все так же был упруг, как у юноши лет двадцати, который только идёт навстречу этому неласковому миру и падает в объятья неожиданностей. Вильгельм пошел внешностью в отца. Тот же размер глаз и форма губ, тот же разворот плеч... Только волосы его были цвета темного шоколада, тогда как волосы Амелина имели цвет неразбавленных чернил. Вильгельм присел рядом и положил руку на колено родителя. - Не тревожься, отец. Болезнь тебя не возьмет. У нас с тобой ещё есть время. Уже пятый год три императорских лекаря бились с неизвестным недугом императора Амелина. По ночам, в особо глубокие часы, император задыхался, после чего кровь шла у него горлом, сознание плыло, и он не мог ни говорить, ни слышать, ни действовать. Каждый человек императорской семьи, каждый приближенный ко двору, каждый князь, что был императору близким знакомым: каждый боялся, что в какой-то момент одна такая ночь станет для Амелина роковой. Неизвестно, что пугало их больше всего: что император умрет, не передав трон, или, что он умрет, как раз таки во всеуслышание объявив Вильгельма первым наследником. Не только народ не хотел его становления, но и люд повыше. Может быть, они боялись последствий болезни, может быть, боялись, что она передается. Но было решено лекарским советом, что ныне каждый из трёх великих королевских знахарей, станет дежурить поочередно ночь в императорской спальне, чутко следя за чужим состоянием, сразу реагируя на приступ и купируя его течение. И пока это продолжалось, люди были спокойны. Хотя приступы не появлялись уже целых два месяца, лекари не давали гарантии, что они не вернутся вовсе, и потому все так же дежурили, не позволяя себе спать и расслабляться даже на мгновение. Вильгельм тоже боялся за отца, но в этом случае его не интересовал императорский трон. После скончавшейся матери у него не было человека ближе. Разве что Николь, дочь Афрама, но и та, пусть по крови и была ему младшей сестрой, больше приходилась подругой, шпионкой и доносчицей, нежели близким душевным человеком. Вильгельм еще не встретил такого человека, и Амелин об этом знал. Однажды по секрету, стоя на балконе летней ночью, он сообщил Вильгельму о том, что, несмотря на прожитую жизнь, несмотря на людей, что встретились ему на пути, сам Амелин, император, да и просто здоровый властный мужчина, не смог найти себе друга, с которым можно было связать душу. В этом отец с сыном были похожи. - Твои спутницы... уже порадовали тебя? - осторожно спросил Амелин. Вильгельм знал, что скрывается за этим вопросом, и покачал головой. - Нет. - Медики сказали, что твоя болезнь на это не влияет. Вильгельм сказал резче, чем ему хотелось бы. - Не влияет, я уверен, но я не могу так рисковать. Одна ошибка мне может стоить репутации, это ты знаешь. Уж лучше быть мужеложцем, чем отцом десятка непризнанных бастардов. Чье происхождение ещё попробуй доказать, и одно ли дело сопоставить сроки проведенной ночи, другое дело... цвет кожи, глаза... Все младенцы одинаковы, что, если деньги казны уйдут в рот человеку, который не имеет ни капли моей крови? Да и Святой орден мне съест все мозги этим. Они же не признают бастардов, считают их грязным ответвлением и вообще советуют топить при рождении. Если нет последствий ошибки, то, значит, и ошибки не было. - Дитя, рожденное даже без союза, потомок высшей знати, не может быть ошибкой. Последствием, да, но не ошибкой, а исходом, и каждому велено нести свою ответственность за этот исход. А если отцы святого ордена утверждают так, то они и сами не чисты на совесть в данном вопросе, - спокойно и холодно сказал Амелин. Несмотря на безумное количество женщин, мужчин, наложниц и любых добрачных связей, ни одна из них не принесла ему на руках внебрачное дитя, которое стало бы еще одним продолжением его рода, что не могло не омрачать императора. Никак эти самые отцы и постарались, решив замолвить слово там, где он не велел. - Они, может и не признают твое первое дитя. Но зато это сделаю я. Вильгельм внимательно взглянул в глаза отцу. Иные люди посчитали бы это весомым поводом для признания своего сына греховным, грязным и аморальным. Однако сейчас Вильгельм видел ни что иное, как безграничное отцовское признание и любовь. Признание его таким, какой он есть, несовершенным, исключая все внешние факторы. И император, будто почувствовав нежность сына извне, мягко улыбнулся. Его рука скользнула по красивому овалу лица Вильгельма. - Почему у тебя нет других детей? Детей от наложниц. Их же целых пятеро. Вильгельм прикусил язык уже после того, как сказал эти слова. Амелин не разгневался, даже не изменился в лице. - Если бы у меня были дети от наложниц, ты бы не был первым, - мягким бархатным голосом пояснил император. – Орава детей – хорошо с точки зрения Святого ордена, ибо ничто не двигает на молитву так, как мысль о прокорме семьи. Бедные люди уповают на небеса, когда у них ничего нет, особенно еды для голодных ртов. - Но тебе это не грозит. Никогда не грозило. - Голодный рот это не только о еде. В моем случае – это о власти. Там, где выбран первый преемник, вспыхнет зависть между равными. Ты едва уживаешься с Мартой и Ансиалем, если бы таких было не двое, а шестеро, как бы тебе жилось? За каждым присмотри. Каждому дай власть и контролируй ее. В святых писаниях говорилось об обязательной любви между братьями и сестрами, связанными родной кровью, однако… Их кровь связывала лишь частично. У Марты и Ансиаля была другая мать, никоим образом не относящаяся к Вильгельму. Госпожа Авира Сарон. Строгая. Консервативная, с вечно недовольными поджатыми губами. Если она участвовала в воспитании детей, они непременно получали строгие выговоры. И спустя детство стали как солдаты, подчиняющиеся приказам своей матери, которая никак иначе не пользовалась своей властью. У Авиры и Вильгельма были холодные отношения. Сторонница Святого ордена, она, как и многие отцы-настоятели, убеждала Амелина, что больной наследник на троне – непременный крах. Никого, кроме Авиры, Вильгельм так не сторонился. Ей было, что противопоставить ему. Марта и Ансиаль. Всего два человека, и одно безусловное преимущество – они выходили на солнце, не боясь обжечься. - Марта, Ансиаль. Уже почти орава, да еще и Авира не пешка на этой доске, а полноценная фигура, которую не срубишь. Она давно точит на меня зуб. Примерно с тех пор, как ты всем сообщил, что я твой первый наследник, и твое мнение не будет изменено. - Пусть точит. Однажды он сломается от не прекращающейся заточки, и хищник останется без своих последних клыков. - Ты справляешься, я глубоко восхищен, отец. Но в руках Авиры наверняка есть козырь, о котором мы не подозреваем. Ты же не хотел жениться повторно. - Не хотел. Пришлось прогнуться. Есть вещи, над которыми даже я бессилен. Император должен быть в браке, иначе небеса не одобрят его правления. - Амелин закатил глаза. – Будто небесам есть дело, одарю ли я кого еще своим семенем или нет. Вильгельм посмеялся. - Орден сожрет меня за бездетность и безбрачность, с ними будет сложно справиться. Как думаешь, у меня получится противостоять им так же, как у тебя? – с вызовом спросил Вильгельм. Первый принц ожидал быстрого ответа, но Амелин смотрел на него невероятно долго, словно не было конкретного решения этого вопроса. Спустя долгие минуты тишины, император наклонился. - Ты никогда не станешь мной, - тихо произнес император. На мгновение Вильгельму показалось, что Амелин сказал это с облегчением, будто рассеял застоявшиеся опасения. – И это хорошо, Вилл. Это правильно. Что до детей – мне хватает троих на всю империю. Ее я отдаю в надежные руки – небольшой округ твоему брату и сестре. Уверен, под твоей рукой они не раздерут землю на клочки, как кусок бумаги – уже за это я с того света буду тебе безмерно благодарен. - Но ты объединил разрозненную землю под своим началом, встал во главе, дал людям свободу, установил власть независимой от мнения ордена. А что, если Марта или Ансиаль разрушат все, чего добился ты, и продолжу я? - Вряд ли у них хватит разума на это. Марта слишком юна для правления, а Ансиаль… - Амелин скривил губы, - что ж, вот у кого праведность часть крови, непонятно отчего. - От Авиры, не иначе. Он-то горазд слушать этих старых кашолок, дай ему волю, будет в храме ночевать. - А ты ночуешь в борделе, тебя он осуждает не меньше, чем ты его, - лениво уронил Амелин. Внезапно его голос наполнился горечью. – Увы, Вильгельм, я залог твоих будущих неприятностей. Мне безумно горько от этого и хочется просить прощения. Брови Вильгельма приподнялись. - О чем ты? - Я могу сделать то, чего от меня требует. Сквозь нежелание, скрипя зубами, но сделать. Но не в силах заставить себя испытывать те чувства, которые должно. Вильгельм опустил глаза. - Это уже воздвигло стену, только я один в этом виновен, прости. Но я не могу любить его. Не могу и все. Когда дело дойдет до меня в вашем разговоре, пусть проклинает меня за это. Помни, что я заслужил много нелестных слов от Ансиаля, - Амелин расправил уставшие плечи. - Что до ордена… ничего, если ты будешь не женат. Ничего, если у тебя не будет законных наследников. Я уверен, что ты не забудешь о моем желании и постараешься исправить эту ситуацию в будущем. Я понимаю, в чем дело, но не беспокоюсь об этом, и тебе не советую. Может быть, женщины не хотят тебя, пока ты принц, но возжелают, когда ты станешь императором. Вильгельм улыбнулся, ощущая влагу в глазах. - О, когда стану владыкой, уже я буду выбирать, а не они, - посмеялся юноша. Однако, нечто не давало ему покоя. - Но что, если… что, если я выберу мужчину? Император повел бровью. - Святой орден будет кружить над тобой, словно стервятники. За закрытой дверью спальни можешь делать, что хочешь. Но на виду у всех – не показывай своего увлечения слишком явно. - Амелин откинулся в кресле. - Я хочу отдохнуть. Вообще пора уйти на покой и дать дорогу новому поколению. Пока свободному от старых политических интриг и давления. Амелин продолжал слабо улыбаться. В свое время и ему хотелось бы быть таким же свободным, как Вильгельм. Любить ту женщину, которую хочется. Находиться там, где хочется. Наплевать на волю небес и поставить себя выше божества, о котором твердили святые отцы. Но стоило получить заветный титул, и свобода оказалась так недосягаема. Принц встал. - Отец, мне пора идти. Ночь коротка, а я лишь в ней живу, - мягко напомнил Вильгельм, не позволяя Амелину погрузиться в свои мысли. Мужчина вновь огладил лицо сына, поправил его воротник заботливым движением. - Ступай, - молвил он и напутствовал. - И не бойся ночных последствий. Помни о моем признании, и ни один святоша не пойдет против нашего с тобой решения.