Между Падшим и Вампиром

Вильгельм и не представлял, что два месяца могут минуть, как пара скоротечных дней. Княжна Райла была изящной девушкой, и двигалась в танце настолько изумительно, что казалось — тонкие ножки в золотистых туфельках даже не касаются пола. Вильгельм провел с ней уже четыре вальса за один вечер. В конце последнего танца он поцеловал ей руку, отстранился и теперь стоял с краю зала, попивая прохладное вино, периодически бросая на девушку заинтересованные взгляды. Он давно был готов к своему браку, и знал, что ему предстоит сделать. Уничтожить на корню любые недопонимания, стать друг для друга опорой. Половинами целого, идти рука об руку, даже если в этом союзе нет любви. Вильгельм, может, и не смог бы полюбить насильно, со сталью у горла, но он смог бы уважать и принимать женщину — как человека, которого он должен защищать и беречь в первую очередь. Но сейчас Вильгельм думал не о Райле. Сегодня был второй день седьмого месяца. В свой расцвет, в этот день Вильгельм познал с собой такого же молодого человека, как и он сам. В ту ночь, на простыни, с красивым музыкантом, все было иначе, чем с излюбленной и изящной работницей дома терпимости, и совсем не так, как было в первый раз, с немой девушкой, при наставнице. Вильгельм не думал, что молодой флиртующий музыкант со скрипкой так легко окажется с ним в постели. Он не ожидал от самого себя, что даст себя так очаровать и между ними произойдет интимная связь, которую так яростно порицал Святой орден, и к которой так настороженно относился Вильгельм, еще не зная, что это. Его звали Мэль. Это имя Вильгельму врезалось в память, как врезался в память первый глубокий поцелуй. И никто не знал, что свой первый поцелуй принц отдал не будущей жене, не наложнице, даже не любимой проститутке, а скрипачу, которого знал меньше суток. Это было его личной тайной и по сей день, приятным и теплым воспоминанием. Как поцелуй перерос в ласки, и Вильгельм до сих пор не знал, было ли это от выпитого вина, или опиума, или белой порошковой дорожки, которую он вдохнул, не задумываясь, что болезнь его бережет. Но из-за той ночи он навсегда запомнил, какие шелковые волосы были у его партнера, каким горячим и умелым был его рот. Каким он был покорным, податливым, каким, для бедного скрипача, было изящным его тело. Пожалуй, он был бы лучшим работником столичного борделя, не будь просто проезжающим музыкантом. И, хотя Мэль, три раза переспав с принцем за одну ночь, лежа под Вильгельмом, сообщил, что он впервые в жизни захотел остаться здесь, в обширной империи, именно здесь, в этом заведении, неважно, на каких условиях и кем. Здесь, чтобы быть к нему ближе. Мэль был теплым, искренним. Первым и настоящим, без фальши, лжи и оглядки на социальное неравенство. Кто бы мог подумать, что Вильгельм испробует сокровище. И станет жадным до него. Как бы он сам не хотел оставить Мэля при себе, сделать его пажом и личным первым любовником, он внезапно пожелал, чтобы Мэль уехал. Уехал, чтобы не оставаться здесь. Чтобы не стать чужой слабостью. Лежа на груди Вильгельма, Мэль сказал, что все понимает. Они не равны, слишком очевидный ответ. И тысячи людей встанут между ними. Да это была не любовь, только страсть, облеченная похотью, как вуалью, но еще ни с одним человеком ему не было так хорошо. Еще до рассвета, при свечах, Мэль сообщил, что он подчинится. Он уедет, чтобы они больше никогда не встретились. Напоследок скрипач взял в руку ладонь Вильгельма. Принц взглянул на этот жест. Изящная белая кожа, случайно тронутые места солнцем — застарелые шрамы. Что увидел тогда Мэль в этих обычных для людей изогнутых линиях? Скрипач сказал, что его бабушка была гадалкой и научила его хитростям. Но, увидев линии, прочитав что-то неизведанное, он улыбнулся с грустью и триумфом. — Я смотрел о любви. Хотел увидеть, кто будет с Вами. Вильгельм подался вперед. Наивно было думать, что он придаст этим словам большое значение. — В моем сердце для тебя останется место. Я буду любить тебя. Мэль кивнул. — Будете, — сказал он с теплотой. — И еще одного человека. — Кто это? — Этот человек будет сильным. Сильным телом, но еще более сильным духом. Вы встретите его во всполохах огня, окруженного криками. Там будет запах крови и ощущение ненависти. Не ищите намеренно, человек придет случайным образом, самым случайным там, где Вы не будете ожидать встречи. — Это будет девушка? Сильная девушка? Она станет моей императрицей? Сколько детей она мне подарит? — Вильгельм схватил Мэля за плечи. Его душа была потревожена предсказанием. Но Мэль улыбнулся снова грустно и триумфально. — Это будет мужчина, — сказал Мэль. И хотя Вильгельм вопреки словам, пытался искать намеренно, все попытки были бесполезны. Он сдался, а сейчас вспомнил. Вспомнил некстати, и почему-то улыбнулся, вызвав недоумение у своего нового пажа. Им стал молодой человек по имени Фрай Кассель, совсем недавно выпорхнувший из уютного дома обучения, и поступивший на службу во дворец. Это произошло так быстро, что Вильгельм даже не успел заметить. Мягкий и заботливый, наивный и доверчивый. Теперь он одевал принца, прислуживал, сопровождал, как личный слуга. Сейчас он стоял у правого плеча и, увидев, что Вильгельм улыбается, поинтересовался причине чужой радости. — Я радуюсь банкету и своей судьбе, — ласково сказал принц Судьба… Полгода до коронации. Еще два месяца до свадьбы с красавицей-княжной. Император Амелин пребывал в добром здравии и переговаривал с Афрамом, вернувшимся из долгого морского плавания. Уплывший с Николь, Афрам вернулся на том же императорском корабле, под радостные возгласы, рукоплескания народа и знати. Один. Тяжело переступающий через себя Вильгельм теперь пил кровь каждый день, предпочитая не задумываться о том, откуда она берется, каким способом, и сколько уже глоток вскрыл для него Фабьен. Они с медиком договорились: быть немыми союзниками в этом непростом деле. Через месяц после принятия багряного напитка, отдающего настоящей человеческой теплотой, Вильгельм понял, что его природная регенерация вышла сначала на обычный для человека уровень, а после понял, что на уровень вовсевыше человеческого. Любое ранение, любая вспыхнувшая кровоточащая на солнце рана высыхала и затягивалась моментально после пяти глотков. То же самое было и с ранами абсолютно другого характера, в этом Фабьен убедил Вильгельма лично, однажды резко проведя ножом поперек его запястья. Кровь обогнула нефритовую кожу, оставив красную бороздку на руке, упала тяжелыми каплями на белый лист бумаги, после чего гемм-медик протянул Вильгельму стакан, наполовину заполненный чужой теплой кровью. Едва Вильгельм сделал последний глоток, чувствуя тепло выпитой жидкости, как рана на его руке немедленно начала преображаться. Сначала стекающие капли остановились, кровь стала более густой, пока не начала покрываться корочкой, а уже через несколько мгновений края пореза стянулись, и белая плоть вновь стала безупречной, без единого намека на травму, о которой говорила взявшаяся ниоткуда кровавая бороздка. — Кто угодно может считать это Вашим личным проклятием, — медленно сказал Фабьен, удивленный не меньше Вильгельма, — но я бы считал это благим даром. Какая бы травма ни была нанесена, тело восстановится, стоит только выпить кровь. Это невероятно! Об их личном открытии не знал никто, кроме императора Амелина, которого подобное известие, вопреки всем наветам ордена, нисколько не огорчило, наоборот, обрадовало. Вот и сейчас глаза его сверкали всякий раз, когда он смотрел на Вильгельма. Он радовался за сына так, как только отец может радоваться за отпрыска. В тот день он сказал ему, что грядущие перемены им обоим только на руку. Вильгельм знает, как вести империю дальше, несмотря на протесты ордена, несмотря ни на какие трудности. А теперь его и убить станет не так-то просто. Его не возьмет ни яд, ни стрела, ни уж тем более ядовитая стрела. Только солнце способно спалить его наследника, думалось ему, но еще никто не смог управлять солнцем там, где хочется. Княжна Райла взяла бокал вина с подноса и пригубила. Она была весела, ее щеки и губы алели от выпитого алкоголя, и тех танцев, которые она провела с принцем. Но еще больше она цвела, как женщина, ведь на том балу ее богатая и знатная родня договорилась с Амелином о будущей помолвке. На душе Вильгельма было легко. Ему не придется выбирать сейчас, что уже избавляло от одной непосильной задачи. Мэль мог сказать все, что угодно и Вильгельм бы поверил. Никто не мог знать, что простой скрипач солгал. Так же никто не мог знать, что скрипач сказал правду. Но, как и много лет назад, как тогда, в постели, будучи обнаженными, являя единое целое, переплетясь телами, Вильгельм поверил ему. И сидя на банкете сейчас, глядя на будущую супругу, он все еще верил. Потому, что так подсказывало ему сердце. Это будет мужчина. И Вы будете любить его, как меня. Найдите меня в нем. Он придет ночью во всполохах огня, окруженный криками и ненавистью. И хотя, Райла была теперь помолвлена с ним, Вильгельм понимал, что она, может, и пришла внезапно, но точно не в криках и без языков пламени. Можно было ждать всю жизнь пророчества, которое могло быть просто красивой ложью. Или ждать, одновременно действуя по-своему. В конце концов, когда он станет императором, кто запретит ему брать в постель тех, кого он пожелает. Кто откажет ему? И кто посмеет казнить человека против его воли? — Говорят, Вы освободили грешника от заслуженного наказания. Тем более, мужеложца из борделя. Райла улыбнулась проходящим дамам. За ручьем музыки она не услышала их вопроса, однако явно догадалась, почему они остановились подле принца. Старательно обходя танцующие пары, княжна приблизилась ровно в тот момент, что Вильгельм ответил: — Он не был грешником, и не заслужил наказания. — О чем идет разговор? — вежливо поинтересовалась она. Три дамы в платьях, как одна, свели широкие веера. — Об этом проституте, который милостью нашего принца ныне хвалится своей свободой. — Святой орден негодует — скоро порок и разврат выйдет за границы своих обителей, если не обуздать его сейчас. Раньше можно было вырвать на корню, словно сорняк, уничтожить, выжечь. А теперь и наказывать нельзя. — Да-да! — подхватила третья. — Нынче проституток даже плетьми не порят! — Так не должно быть. Всякий, кто работает в борделе, заслуживает хорошей плети, — заметила Райла, не дожидаясь ответа Вильгельма. — Вдобавок, мужчина, который ублажал мужчин. Такие люди вообще не должны ходить по этой земле. Святой орден правильно делает, что пытается избавить Аркану от этой мерзости. Наш долг — всеми силами помогать ему, а не препятствовать. В глазах придворных дам отразилось восхищение. Вильгельм едва не закатил глаза. — Он не добровольно пошел этим путем. И если бы у него был выбор, он бы никогда не избрал эту дорогу. Флавер в ту ночь, едва услышав о том, что тепеь свободен, медленно опустился перед Вильгельмом на колени. Не сдержав эмоций, он разрыдался прямо там, прижав руки к побелевшим губам, и говоря, что никто не делал для него большего. Вот так просто, ничего не требуя. Он надеялся на Святой орден, потому что верил ему, и верил, что вытерпит ту боль, что заслужил. Но когда Вильгельм поднял его с колен, то сказал, что ни один человек не заслуживает боли, что несет плеть. Тем более тот, кто стал жертвой обстоятельств. Разве хоть кто-то спросил его о том, что привело его сюда? — О небеса, еще скажите, что он был продан собственной матерью, думаете, я поверю в эту нелепицу? — Сколь же слепы люди, уверенные в свете того мира, в котором они живут, — лениво уронил Вильгельм. — Не всякая мать достойна зваться ею, только потому, что выносила в своем теле дитя. Дамы посмотрели на него с осуждающим презрением. Одна из них распахнула веер и стала быстро-быстро махать у лица, словно пыталась разогнать слова Вильгельма. Вторая поджала губы в тонкую полоску. Существование таких заведений, как бордели, всегда было женщинам отвратительно. Ведь там были те, к кому могли в ночь уйти их мужья. Уйти от них, благопристойных, духовных и высоконравственных, воспитанных женщин, к тем, кто торгует телом. — Вы идете против слова и решения Святого Писания, а оно, на минуточку, гораздо, гораздо старше Вас, Вашего отца и даже прадеда, — смело заявила Райла, и дамы восхищенно вздохнули. Вильгельм обратил внимание на девушку, но ее взгляд был направлен в сторону. — Стоит ли подвергать себя такому риску, бросая вызов столетним записям, по которым мы и должны жить и следовать? — Если они древние, ещё не значит, что они верные, — резонно заметил принц, забирая с подноса бокал с красным крепким вином и неспешно делая глоток. — Вы даже не можете быть уверены в том, что Святое Писание написано небесами, а не людьми. — Сомнение в установленных правилах, это именно то, что отворачивает общество от Вас! — воскликнула та дама, что агрессивно обмахивалась веером. — О Вашем вопиющем поступке уже говорит вся столица, и, поверьте, то, что они говорят, отнюдь не делает Вам блага! Освободить мужеложца, грязного проститута, без наставления, без раскаяния, за деньги, плаченные людьми! Это ужасное преступление! — Именно. Думаете, люди будут этот терпеть? — Если бы то был невинный ребенок, или просто человек, попавший в беду! Вильгельм снова сделал глоток. — Он и был человеком, который попал в беду. Он не заслужил участи быть до конца жизни избитым. — Если он ложился под мужчину за деньги, значит, заслужил. Как и те шлюхи, которым Вы покровительствуете, — резко сказала Райла. Ее губы изогнулись в улыбке, когда она встретилась взглядом с Ансиалем. Вильгельм сжал ножку бокала, уверенный, что не удержит тот в своих руках, если младший подойдет. Но Ансиаль был слишком занят разговором с духовником и не соблазнился другой компанией. — К тому же, очищение руками духовников, не избиение, а благостное право! — Одна из дам свела руки на уровне груди. — Небеса все видят. Они не могут сами покарать грешников, поэтому используют нас, в нашем же благе — подчиниться и следовать их велению. Вильгельм не сдержал презрительного оскала, а следом и истерического смешка. — Что-то я не вижу в храмах очередей из желающих очиститься от скверны. Взять хотя бы Вас, уважаемая. Двух Ваших слуг запороли до смерти, под видом очищения, с Вашего же согласия. За что? Что то, что они посмели просить о браке. Вас, их хозяйку, хотя давно уже люди должны были стать свободными от так называемых хозяев. Это посягательство на чужую жизнь, а это преступление. Не против писания, но против закона, — Вильгельм ещё раз пригубил вино. — который был написан мной и императором. Дама приоткрыла розовые губки, задыхаясь от этих слов, а Вильгельм, не сводя с нее хищных глаз, плотоядно ухмыльнулся. — Вы!.. Вы!.. — Не переживайте, — ласково сказал Вильгельм. Улыбка обнажила его жемчужные зубы. — Я сохраню в тайне Ваш маленький грязный секрет, если Вы боле не будете вести себя столь заносчиво и псевдодуховно в моем присутствии. Вторая из девушек открыла рот, чтобы высказаться, однако Райла предупреждающе схватила ее за руку. Будто бы невзначай. — Ах, законы Амелина и первого принца. Разумеется, все мы их чтим так же, как и священные тексты, ведь они идут рука об руку, — сказала княжна с ласковой улыбкой. — Прошу, оставьте меня с моим будущим супругом наедине. Дамы послушно поклонились и отошли на почтительное расстояние. И хотя скулы их были розовыми после разговора с ним, Вильгельм понимал, что это вовсе не от смущения, а от гнева. Только щеки Райлы были белее, чем снег. Забывшись в воспоминаниях о Мэле, вернувшись на пару месяцев назад к Флаверу, Вильгельм не заметил главного. Райла хоть и была весела, держалась учтиво и любезно, говорила спокойно, глаза ее блестели обреченной ненавистью приговоренного человека. Когда Вильгельм повернулся к девушке, то впервые за вечер увидел, что она старательно избегает смотреть на него, словно боится его взгляда. И сердце подсказало, что он не ошибся. — Княжна, — позвал принц. — Понимаю, что Вы согласны с ними, а не со мной, я не надеялся на другое мировоззрение. Но что за отстраненность? Не желаете смотреть на меня? — Вы проницательны, — с легкой улыбкой, направленной в толпу, отозвалась Райла. Вильгельм, в отличие от девушки, немедленно стер улыбку со своего лица. Райла была красива, гибка. Бутон, который готов раскрыться, не иначе. Но он задумался о том, о чем старательно отгонял мысли. Вильгельм скривил край рта. Он был слишком прям и дерзок, чтобы говорить загадками. — Впрочем, не удивлен. Вы встревожены, напуганы и злы. И никакая улыбка этого не скроет. Райла снова пригубила вина. Ее губы стали еще алее. — Ох, какое нелепое предположение. Больше всего на свете он ненавидел лжецов и лицемеров. И по этой причине он ненавидел каждого, кто собрался на этом балу. Просто не ожидал, что он вскроет свою будущую супругу так быстро. — Нет нужды играть в притворство и прикрываться счастьем. Может быть, эти наивные дурочки и верят, но я хорошо умею отличать ложь от правды. Райла и сама не стала долго играть. Видимо, нервы сдали. Или же она просто не привыкла к светскому сарказму. — Знайте, принц, как моя семья зовет меня? Избавительницей Арканы. А знаете, как зовет народ? Жертвенная императрица! Вильгельм не удивился и не расстроился. Однако он почувствовал, что от этих слов появилось ощущение, словно под ребро всадили спицу. — И что это значит? — То, что никто добровольно не пойдет замуж за монстра, каким Вы являетесь. Кровопийца, — презрительно и тихо бросила она. — Развратник, изменник, принц, которого презирает народ. Думаете, Ваш поступок с тем проститутом, благородный? Нет, он мерзкий и отвратительный. Я невинная жертва, отданная в Ваши грязные лапы, но я знаю, на что иду. Принц не повел и бровью. Эти слова ничего не вызвали в его душе. — Вы все ещё можете переиграть, — спокойно сказал Вильгельм. — Тогда иная счастливица станет императрицей. — Я знаю, что должна делать. Это моя священная миссия, спасти Аркану от Вас. Слишком славный, лакомый кусок, чтобы теперь просто так его отдавать, — процедила Райла, и улыбнулась проходящему отцу с матерью, которые вновь приблизились к Амелину. — Ради этого кусочка можно и потерпеть общество такого создания, как Вы. Да и отказывать Вам на глазах у всех — недостойно. Вильгельм повел бровью. — Создания? — переспросил он тихим шепотом, явно не сулящим ничего хорошего. Но девушка, уверенная в собственной безопасности, не заметила резкой перемены в его голосе. — Что бы там ни говорили слухи, я был и остаюсь человеком. В моем теле имеется сердце, оно бьется. По моим венам бежит кровь, моя душа может болеть, как и у всех живых людей. Невежливо называть меня созданием. Райла посмеялась. Кокетливо, что люди, глядящие на нее, умилились, и даже прослезились. Подумать только, молодая девушка уже открыто и свободно говорит со своим будущим супругом, невероятно довольная положением. Теперь-то они смогут вздохнуть. Не только чудовище будет ими править. Уж Райла то усмирит ненасытного монстра. — Ваше Первое Высочество, Вы можете убеждать в этом кого угодно, но я знаю Вашу истинную натуру. Благовоспитанный человек… не перешагнет порог борделя. Разумеется, я знаю, что Вы… предпочитаете там делать, и с кем. Мужеложство запрещено нашими предписаниями. А Вы мужеложец. Глаза Вильгельма сверкнули ядовитым золотом. — И что Вы хотите от этого брака? — Разумеется, положенный титул императрицы Аркана. Все, что он дает. — И власть надо мной? — уточнил Вильгельм. Райла кивнула. — Разумеется. Женщины не так похотливы, как мужчины. Святой орден одобрил этот брак, потому что верит, что я смогу усмирить вашу похотливую натуру. Этот долг любой женщины — обуздать неуемного и слишком темпераментного мужа. Нельзя просто так распутничать без продолжения, и я не хочу видеть ваших бастардов в этом доме. Так что Святой орден верит в меня, и я не подведу наши традиции. Вильгельм криво улыбнулся. Ее слова рассмешили его. — Как же забавно! Вы думаете, что брачный союз заставит меня изменить своему привычному досугу? Вы думаете, что Святой орден сможет вмешиваться в наш брак с Вашей подачи? — Разумеется, он сможет, ибо я буду доносить настоятелям о каждом разделенном ложе, как и подобает верной и правильной супруге, — уверенно заявила Райла. — Упавшего человека нужно поднимать, это дело благое и угонное. — Райла поправила челку. — Однако, это не изменит прошлого. — Наивно, — холодно выплюнул Вильгельм. — Святой орден не лезет в мою постель сейчас и этого не будет после свадьбы. — Поверьте, первый принц, мой будущий супруг, все изменится, ибо я не так похотлива и более сдержанна. Если Вы будете распутничать, это узнают все. Если Вы станете изменять мне, об этом узнает каждый, уж я приложу к этому руку. Если я увижу подле Вас хоть одного бордельного мальчика, поверьте, я найду повод сделать его евнухом. Или повесить. Второй вариант мне даже нравится больше. С нашей руки мы закроем все питейные заведения, опиумные и курильни. Тем более, что принц Ансиаль полностью со мной согласен. В этом мы едины. Вильгельм ощутил прилив настоящей тошноты. Будто почувствовав ее, Ансиаль, все еще проводящий свое время с духовным наставником, издали улыбнулся старшему брату. На ум Вильгельму пришел резонный вопрос: — Что ж Вы не вышли замуж за Ансиаля, в котором нашли родственную душу? Райла опустила глаза. — Судьба не готовит мне блаженство с достойным человеком, а бросает вызов исправить недостойного. Когда я пройду этот тернистый путь, — голос княжны стал по настоящему мягким, вкрадчивым, с оттенком женской нежности, — Небеса даруют мне свое благословление на жизнь с тем, кто подобен мне. Вильгельм облизал губы. Внезапно он ощутил голод. Не тот голод, что чувствует человек, который не ел целые сутки. Но тот, что требовал нечто внутреннего, душевного. Он бы хотел, чтобы сказанного Райлой никогда не произошло. И знал, как это сделать. Он наклонился к уху девушки и прошептал: — Все могло быть иначе. Вы сейчас бросили судьбе решающий вызов и должен открыть Вам страшную правду. — Принц повернул голову, скрывая нижнюю часть лица за высокой прической княжны. Подтверждая слова, он кончиком мокрого языка провел по чужому изгибу уха, заставляя девушку вспыхнуть и застыть статуей. Он увидел, как от этого прикосновения по белой спине Райлы прошла крупная дрожь — от гнева и смущения. — А Ваша судьба — я. И все, что я решу. Горло Вильгельма пересохло, его щеки стали бледнее, а кончики пальцев свело легкой приятной судорогой. Такое он чувствовал лишь во время первого поцелуя. С Мэлем, когда язык того так обласкал его, что казалось, душа покинула тело, чтобы воспарить от блаженства. Тогда он не мог остановиться, желая сделать его незабываемым, и целовался до боли, будто пытался навсегда запечатлеть, запомнить это мгновение. — Ваши слова звучат так, будто Вы уже стали императрицей. Райла одарила его злой улыбкой. — Это решение, которое приняли за нас, и ничто не может меня так радовать. — Люди всегда радуются, когда знают, что могут ограничить кого-то. Больше всего их пьянит возможность лишить человека свободы, — Вильгельм к своему удивлению, улыбнулся невероятно плотоядно. Он был уверен, что сейчас выглядит именно таким, каким его видит народ. Монстром, чудовищем. Но если месяц назад он отчаянно боялся переступить ту незримую черту, то сейчас отчего-то ждал этого момента всей своей душой. — Вы… — Не забудьте моих слов. Я — Ваша судьба. А, теперь, прошу меня простить, барышня, мне что-то стало совсем нехорошо, — лениво, даже не скрывая лжи, уронил Вильгельм. Мимо проходил слуга, и он поставил свой бокал на его поднос. Дабы не привлечь лишнего внимания, принц приблизился к Афраму, под предлогом принять у него поздравления, и когда дядюшка, уже хорошо выпивший, прекратил сыпать поздравлениями, словно драгоценными камнями, Вильгельм задал мужчине тревожащий его вопрос. — Дядюшка, а где же Николь? Афрам шумно и тяжело вздохнул с натянутой и горестной улыбкой. — Помнишь, я говорил, вдруг она встретит там себе супруга? Я не думал, что небеса так сильно посмеются надо мной! Вильгельм нахмурился. Ложь. Николь бы не осталась в чужом королевстве ради любви. Никакой мужчина не завоевал бы ее сердце за два месяца. — Она встретила там юношу, сына богатого купца. Говорят, у него хорошая репутация, прославленный древний род. Я все два месяца только и заставал ее в обществе этого молодого человека. Говорил ей, Николь, ужинать, Николь, обедать, Николь, нам пора прогуляться. А она мне, отец, я не хочу уходить, я не хочу идти, я не хочу кушать, отец, меня повсюду сопроводит Лин-Лаль. В конце концов, я понял, что девочка наконец-то нашла, похоже, мужчину своей мечты. Хотя я предпочел бы самостоятельно выдать ее замуж… — Афрам прижал руку к груди. — Ты бы видел ее глаза, Вилл! Рука не поднялась разбивать девичье счастье, когда пришло время возвращаться! Вильгельм подался вперед. Слова, сказанные Афрамом, были такими горькими и счастливыми, такими искренними. Настоящими. Ненастоящей была вся рассказанная им ситуация. Николь никогда бы не потеряла голову от мужчины, она всегда относилась к ним с предостережением. Она никогда не хотела замуж, и уж точно не заключила бы в себя в брак добровольно на чужбине, без прав и законного титула. — Она осталась? Князь обреченно кивнул. — Осталась. Сказала, что выйдет замуж там, сказала, … что на родину вернется уже замужней. Что будет писать каждый день, что у нее все хорошо. Если хоть кто-то тронет мою девочку! Ты знаешь, что я сделаю! Вильгельм кивнул. Афрам поспешно поклонился принцу еще раз и отошел с бокалом вина к молодой девушке, которая попросила у него внимания. Наследник Аркана поджал губы. Да, это могла быть любовь с первого взгляда — такое может случиться с каждым, когда ты не ныряешь, а буквально падаешь в любовь с огромной высоты, барахтаешься, стараясь сохранить остатки здравого смысла, а затем безудержно тонешь, и позволяешь любви полностью поглотить себя. Вильгельм был счастлив в глубине души. И понимал. Если бы было так, как сказал Афрам, Николь написала бы своему брату об этом лично. Она бы возвестила о том, что все в порядке, но Вилл не получил от нее даже коротенькой записки. Понимая, что копнет глубже в дальнейшем, Вильгельм увидел Райлу, что приближалась к нему с матерью. Принц осознавал, чем грозит ему встреча со старой княжной, своей будущей свекровью, и немедленно скользнул в толпу под благовидным предлогом. Там он увидел Фабьена, который с интересом жарко спорил о чем-то с первым императорским медиком. Спор грозился перейти в жаркую дискуссию, и все же подошедший Вильгельм разрядил обстановку. Двое мужчин, немедленно замолчав, склонились. — Ваше Первое Высочество! — Ваше Первое Высочество! Вильгельм мягко сказал: — Оставьте меня с моим медиком наедине. Это не займет много времени, скоро я его верну. Первый лекарь не стал возражать. Только кивнул и, спрятав руки в рукава, отодвинулся на почтительное расстояние, а затем и вовсе растворился в многолюдной толпе. Фабьен взглянул в лицо принца. — Ты бледен. Что случилось? — обеспокоенно спросил он. — Тебя отравили?! — На меня не действуют яды, ты забыл? За прошедший месяц они с Фабьеном уже достигли той самой незримой черты когда, оставаясь наедине, могли обходиться без формальностей. С того самого дня, когда Вильгельм открыл ему свою душу в первый раз. — В чем дело? Я могу увести тебя с банкета. — Увести, правда, надо, но не меня, — холодно сказал Вильгельм, и сердце его стало биться чаще в приятном предвкушении. — Я хочу крови. Иной человек бы не на шутку встревожился, услыхав такое жадное и жестокое пожелание, тем более от самого императорского наследника. Фабьен сдвинул брови. — В моем кабинете есть свежая порция. Я отлил ее пару часов назад — уверен, она уже остыла, но если положишь пакет в горячую воду, она станет теплой…. — Мне не нужен старый отлив, я оставлю его на ночь, — перебил Вильгельм, неотрывно глядя на княжну Райлу, мило беседующую со своей матерью. Обе женщины бросали Вильгельму ласковые улыбки и прятали за ними змеиные клыки. — Я хочу сегодня выпить кое-что особенное. Своего рода, императорский напиток, достойный самого наследника. Вильгельм с нежностью, присущей молодому человеку, улыбнулся женщинам. Фабьен проследил за его взглядом, и только усилием воли заставил свое лицо оставаться спокойным. Он все понял. Его голос стал тихим и испуганным. — Вильгельм, ты сошел с ума?! Она же твоя… Она же… — Она не будет мне женой. О причинах я предпочту умолчать, просто поверь, что она никогда не станет мне женой. Но я не могу сказать об этом отцу, это слишком сильно его ранит. Он отчаялся, мое заявление доведет его, не хочу, чтобы Амелин беспокоился. Да и весь двор знает о нашей помолвке, все решено. Что они скажут после моего отказа? — Вильгельм выплевывал слова, словно они были гадостью. — Такой монстр еще смеет морщить нос на ту, которая согласилась быть его супругой, делить с ним ложе, рожать ему детей. А он смеет отказываться, если не она, кто еще согласится на подобный шаг? Фабьен опустил веки. Вильгельм говорил резко, однако никакой тон не мог скрыть от гемм-медика ту боль, что пытался задушить оскорбленный принц. Он взглянул на Райлу. — Полагаю, наивная душа решила, что раз помолвка состоялась, то ты теперь заложник ситуации, как и она. Что он сказала? — Что лишит меня свободы и поставит на колени перед Святым орденом Что люди, защитником которых я выступал, так или иначе будут казнены, и что век свободы и воли будет ею похоронен. Что уж она-то обуздает этого… монстра. На нее, несчастную, вся надежда Арканы. Пройдет тернистый путь со мной, и будет блаженствовать с Ансиалем. Полагаю, это был тонкий намек, о покушении, не иначе. Жаль, что ее мечтам не суждено сбыться. Фабьен вновь не изменился в лице, оставаясь внешне спокойным и умиротворенным. Но в душе его поднялась мятежная злоба. Он сам не понаслышке знал, каково это — отнять чужую свободу. Упиваться своей властью над человеком, которому никуда не деться. — Как мне увести ее? Если она пропадет, все решат, что я причастен. — Не решат. Я скажу, что сопроводил ее в покои, а наутро… она сбежала. — Вильгельм надменно вздернул подбородок. — А что же твоя душа, Вилл? Не говорит о том, что ты становишься настоящим кровопийцей? — Оскорбление принца это преступление против власти. То, что я порой закрываю на это глаза при плебеях, не говорит о том, что я бесхарактерен и рыхл. Это скорее скажет о моей милости, повод задуматься, что я правлю как-то не так, неугодно для людей. Но кто пострадает от ее смерти? Мне не нужна империя, задушенная Святым Писанием, и чем подводить к плачевному итогу, я лучше решу проблему тихо и с пользой. Мне просто нужна твоя помощь. Фабьен опустил голову. Он был согласен с каждым словом. И даже если бы Вильгельм решил как-то иначе, гемм-медик все равно не воспротивился бы. Уже давно они были в нерушимой связке, и никто из них даже подумать не мог о предательстве и порицании. — Сегодня? — Да. Сделай все чисто и быстро, чтобы никто не знал. Когда все поймут, что она бесследно исчезла, я скажу, что она подвела нас всех. Сбежала. Опозорила свою семью, мой род и народ, который так на нее уповал. Ее семья пусть ищет беглянку. Райла нанесла мне оскорбление, никто не смеет сбегать от принца, и пусть они благодарят небеса, что я не требую прилюдно кровью смыть это оскорбление.