Между Падшим и Вампиром

Фабьен был тем хорош, что никогда не мешкал. Несомненно, он мог подолгу обдумывать принятие сложного решения, в чем-то сомневаться, взвешивать свои риски и просчитывать варианты. Но когда решение было принято, он действовал, не задумываясь, и именно это по-своему восхищало Вильгельма. Его отец был таким, по рассказам советников. А вот дядя много мешкал. Как и его женушка, как и мачеха. И от нее же пошли и такие же мешкающие дети, воображающие, будто они одни ее достойны. Но и Вильгельм не был решительным, от чего страстно пытался избавиться. И то решение избавиться от княжны, оскорбившей его, посягнувшей на его свободу, именно таким дикарским, чудовищным, как сказали бы люди, способом, далось ему впервые легко, непринужденно и без колебаний. И что еще важнее, Фабьен не стал его отговаривать. Спустя час после завершения бала и банкета, Вильгельм расслабленно стоял возле окна, вдыхая запах прохладной ночи, чувствуя себя почему-то живее, чем вчера. Спустя двадцать минут оглушительные крики девушки за железной дверью смолкли, а еще через десять минут, Фабьен вышел с флягой. На его лице не было ни разочарования, ни осуждения, ни радости. Только холодное спокойствие человека, выполнившего свой долг, и не важно, что он думал о нем. Он протянул флягу принцу, и, встав у его плеча, наблюдал за тем, как молодой человек делает глоток за глотком, поднимая донышко фляги все выше. Когда Вильгельм отнял флягу ото рта, его губы были окрашены в алый цвет. При свете свечей казалось, что он выпил багряного золота — так блестел его рот. Вильгельм опустил руку и судорожно позвал. — Фабьен. — Да? — Помнишь наш первый личный разговор, я говорил о человечности. О том, что боюсь ее потерять. Гемм-медик кивнул. — Я помню. — Я сейчас обрек на страдания и смерть девушку. Вряд ли у нее за душой были тяжелые прегрешения, и она заслужила такой участи. Уверен ли ты, что я все еще человек? Фабьен долго молчал, глядя на засыпающую столицу, в которой, вопреки всему, не гасли некоторые уличные огни. С высоты окна в башне, в которой они находились, легко можно было увидеть розовое сияние красных фонарей у любимого борделя Вильгельма. — Она оскорбила тебя. Ты вскрыл ее лживую и гнилую натуру, словно устрицу. Воспользоваться браком ради власти из своей личной выгоды, ограничить и сломать тебя и все, что ты любишь. Ты наказал ее так, как захотел. Уверен, семья за тем и решила выдать ее замуж, чтобы уничтожить тебя. Кем ты сам себя считаешь в данную минуту? Вильгельм дернул краем окровавленного рта. Он достал платок и вытер губы, приводя себя в приличный вид. — Я никогда не чувствовал себя более человеком, чем сейчас, — признался он тихим, но взбудораженным голосом. — Ведь желание ответить на оскорбление это всегда человеческий порок. Фабьен хмыкнул. — Возможно, но я бы не назвал это пороком, Вильгельм. Это желание отстоять свою честь и свободу, ничего зазорного и порочного в этом нет. Даже небеса наказывают глупца, что оскорбил их, чего ждать от человека, что подобен муравью для небес? Вильгельм опустил голову и коротко покивал этим словам. — Да, это была моя месть. Потому что я устал терпеть насмешки. Отец говорит, никто не смеет смеяться над будущим императором, но всю свою жизнь я только и делал, что терпел все эти плевки. Да, в глаза они говорили, сколь я прекрасен, завидный жених. Но я слишком хорошо умею срывать эту лживую вуаль, и под ней вижу отвратительную правдивую плоть. В ней кроется отвращение, презрение, желание сделать больно. И я пришел к выводу, что, наверное, буду жестоким правителем. Одиноким и жестоким. Фабьен внимательно взглянул в лицо принца. Хотя Вильгельм говорил совершенно спокойно, его ресницы дрожали. — Вилл, — мягко молвил медик. Этим сокращенным именем его называли только отец и дядя. — С чего ты взял, что будешь жестоким? Вильгельм поднял руку с флягой. В ней было достаточно крови на два приема. Принц поболтал ее и Фабьен удивленно приподнял брови. Судя по звуку, фляга оказалась пуста. — Сколько крови в теле человека? Два литра? Больше? У меня нет меры того, сколько я могу выпить, в отличие от человеческой еды. Я ею насыщаюсь, а кровь пью, как блаженный нектар. Так мало времени прошло, а я пристрастился, но скажу больше. Сейчас это был не акт исцеления. — Все это время Вильгельм стоял спиной, и только сейчас повернулся к Фабьену. Его глаза сверкали. — Это была месть, и для меня от осознания кровь стала сладкой на вкус, хотя в первый прием я бы признался, что не пробовал ничего омерзительнее. Голос Вильгельма опустился до возбужденного полушепота. Его ресницы продолжали дрожать, но Фабьен мог поклясться: слезы, это последнее, что прольет первый принц этой ночью. — Не моими руками, но из-за моей прихоти человек попрощался с жизнью. И меня не пугает это, потому, что я хотел, чтобы так все кончилось. Я не буду наказан и не понесу даже осуждения, потому что никто не узнает. — Вильгельм моргнул, даже на мгновение не ставя под сомнение преданность гемм-медика. — Это власть, не как у дяди, не как у отца, не как у Ансиаля, и не как у самого могущественного императора, и пьянит она по-особенному. И склоняюсь к тому, что княжна только первый шаг. Фабьен вздернул подбородок. — При дворе много тех, кто оскорбляет тебя за спиной, и не чурается грязных слов, — мягко продолжил он за принцем. Вильгельм улыбнулся. Улыбка вышла плотоядной. — Именно. И если пропадет еще пять человек, народ начнет страшиться. Бояться меня. Тот, кто боится, или ненавидит, или уважает. Так я считаю, пусть ненавидят. Раз чужая кровь делает меня таким сильным, раз по слухам и клевете я так жуток, я ей последую внешне. Потому что, кто скажет мне нет? Кто заставит меня остановиться? И кто осмелится меня остановить? Фабьен только взял пустую флягу из руки принца. — Ты меня осуждаешь? Мужчина качнул головой. — В своей жизни я видел много людей. Хороших и плохих, тех, которых не стал лечить, и тех, за кого боролся. И должен сказать, что ты явно той категории, на кого я бы непременно бросил все свои силы и умения. И дело даже не в том, что ты будущее огромной империи, и только от тебя зависит, как будет жить простой народ. Сейчас ты по уши в интригах и пытаешься поставить себя. Это не может вызывать осуждения. Если ближайшее окружение не боится, как будет уважать народ? Если унижает высшее общество, как будет плеваться плебс в тебя? Считаю ли я это допустимым? Нет. Я приехал, чтобы помочь тебе, не зная, кто ты. Сейчас я узнал, и радуюсь тому, что смог стать другом принцу. Хранителем его самого главного секрета. Единственное, что меня безумно сильно тревожит — это твое одинокое положение. Вильгельм хмыкнул. — О-о? Одинокое положение? Фабьен кивнул. — Да. Ты одинок, Вилл. Кроме меня, у тебя никого нет. — У меня была сестра. Николь. Дочь моего дяди, Афрама. — Была, — напомнил Фабьен. — Но сейчас ее нет. Вильгельм опустил взгляд. Да. Красавица Николь, завидная партия, племянница императора. Если бы кровосмешение было допустимо, Вильгельм был уверен, Николь с радостью вышла бы за него замуж. Потому что тогда она была бы свободна. Но дядюшка с бокалом вина в руках, с мягкой отеческой грустью сообщил, что Николь встретила там человека, к которому воспылало ее сердце. Целый месяц ее на острове было не видно, не слышно, она только и знала, что бывать с возлюбленным человеком. Так и бывает, говорил Афрам с улыбкой. Отвергаешь всех, отвергаешь, не желаешь замужества, а там как найдешь человека по душе, своего человека, и уже не отпустишь его. И хотя Амелин был совсем не рад родниться с чужим с далеких островов, Афрам принес ему извинения и сообщил, что не смеет разбивать сердце родной дочери. Так плакала она, так горько плакала, когда он сообщил, что им пора уезжать. Молила отца оставить ее на острове. Сказала, что там она нашла свою судьбу. И будет писать, непременно будет. Не пройдет и года, как вернется на родину. Уже с мужем и ребенком. — Она бы сказала мне лично, что у нее все в порядке. — Думаешь, случилось что-то плохое? Вильгельм покивал. — Зная, что Афрам гнилой до мозга костей, я уважаю самый старый труп больше, чем его. Но… Николь его дочь, часть его семьи, часть императорской семьи. Не мог же он… я уже послал людей, чтобы они принесли мне от нее хоть какую-нибудь весточку. Я там никак не могу ей помочь, а она — не может помочь мне. Вильгельм горько переживал утрату любимой сестры, шпионки, единственной, кто был из всего замка целиком и полностью на его стороне. Он был уверен, что она вернется, что бы там ни случилось. Вернется, найдет его. Или же он найдет ее самостоятельно. И все станет между ними, как прежде. Она станет его советницей. Будет руководить паутинной сетью, в ночь докладывая ему о самых неутешительных и даже тайных новостях этой империи. Но сейчас ее не было, и Вильгельм оставался без опоры, без прикрытия и козырей в рукаве. От этого он чувствовал себя неуютно, неловко и боязно, будто внезапно весь двор увидел его обнаженным. Фабьен щелкнул пальцами у глаз Вильгельма, привлекая его внимание. — Вилл! Принц моргнул. — Прости. Что ты говорил? Фабьен терпеливо повторил: — Я говорил, что пока Николь нет, тебе нужно найти друга. Сестра не может быть с тобой вечно, а что, если Афрам не сказал и слова лжи? Что, если она действительно влюбилась и дворцовые интриги, твои интриги, твоя защита ей больше не нужны? Тогда ты потерял последнюю опору. Вильгельм сглотнул, а Фабьен продолжил: — Тебе нужен друг. Настоящий. Тот, кто пройдет проверку временем, испытание страхом и предательством. Того, кто станет тебе по душе, не посмотрит ни на твои увечья, ни на твое положение, ни на опасности, которые тянутся за тобой. Тот, кто не испугается. Ни тебя, ни того, что за тобой. Это, увы, не я. Вильгельм крепко задумался над этим советом. Фабьен был прав, у него не было друзей. Только Николь, но и она уехала в счастливую жизнь, только пожелала в ее отсутствие держать ухо востро, и никому не доверять. Никого не слушать, поступать так, как велит ему интуиция и душа, даже если поступки эти будут кровопролитными и жестокими. «Помни, где ты живешь, помни, кто ты. Помни, что в этом мире, нет никого, кто за тебя». И нужно найти хотя бы одного единственного… Аран постучал в дверь и вошел после приглашения. Хотя паж раньше выглядел несколько бледным, не уверенный в том, что знает, чем занимается Вильгельм, но умеющий держать рот на замке, сейчас он, похоже, сумел принять тяжесть настоящего. — Ваше Первое Высочество. За Вами приехал эскортник Кристиан. Вильгельм приподнял уголки губ. Полдня тело его было напряжено, но сейчас он познает сладкое чувство расслабления. — Хорошо. Сообщи ему, что я уже спускаюсь. — Это еще не все. Когда он прибыл, … Заранее решил попросить у Вас прощения. Этой ночью в бордель нагрянул Ваш ментор, святой отец. Паж отвел взгляд. Он знал об отношении Вильгельма к Святому ордену. Принц закатил глаза. — Повесил бы просто так. Как только хочу лечь в постель, тут как тут. С чего он вообще решил придти? — Сегодня по писанию ордена некий праздник. Э-э-э, — Фабьен приблизился к календарю и склонился над ним. — Хм-ф. Забавно. Праздник чистой души. Паж закивал. Фабьен остановил палец на календарной цифре. — В этот день запрещается заниматься плотскими утехами, пьянить разум даже легкими спиртными напитками и сигаретами. В этот день все порочные и падшие люди, должны попросить прощения у неба, и впредь не изменять природе и чистоте помыслов, ибо в дальнейшем небо покарает их страшным наказанием. В этот день все грешники должны отказаться от своих грехов навсегда — лучший день для омовения души и тела. Никакого плотского удовольствия. Вильгельм усмехнулся. Он пропустил уже тысячу подобных праздников, и не молился ни в один из них. Точно так же, как Амелин когда-то. — Если кому-то это нужно, они могут это сделать. Но я предпочту выкурить опиума и взять Кристиана прямо в карете, всем назло. Лишь бы не приставали. Аран снова покивал. И хотя вся его семья была набожной, сам он пытался привыкать к дарованной свободе от писаний и святых храмовых уставов. «Мы не в храме живем, чтобы еженощно блюсти чужие законы», — так однажды жестко отрезал Вильгельм. Аран почесал уголок глаза. — Вот он и пришел в бордель наставлять грешные души. Насколько знаю, прогнал несколько девушек. Я не видел, но говорят, пришел с нагайкой. Сама матушка сводница его не может выпроводить, он и по ней… прошелся. — Блядский лицемер, — процедил императорский наследник. — Никакого плотского удовольствия, а мне больше всех известно, какой экстаз он получает, когда бьет людей. Еще и прикрывается писанием! «Побои не зло, но врачевание от любых душевных болезней. Побои — врачуют, вытекающая от побоев кровь — есть ничто иное, как избавление тела от грязи. Посему женщинам дозволено врачевать своих детей, а мужчинам — дозволено врачевать женщин». Выслушав эти слова, Фабьен не был удивлен. — Все святоши еще большие грешники. Он поднимал на тебя руку? — Посмел только один раз, — отозвался Вильгельм. Аран, поклонившись, скрылся за дверью. Его присутствие здесь потеряло всякий смысл. — Когда я сказал, что волен любить, кого захочу, он ударил меня плетью по шее. Не сильно, но это было ощутимо, на коже вспыхнул кровавый рубец. Он сообщил, что моя воля — это бесовские проказы. Каждый человек волен делать что-то только по заветам, ибо сам он — животное, облеченное в иную двуногую плоть, и каждому человеку необходим наставнический путь. Уклон от него, своя воля, пререкания… все это отворачивает, раскалывает душу… и прочая псевдосвятая чушь, — выплюнул Вильгельм. — И что потом было? — с интересом спросил Фабьен. Ему сложно было представить, что кто-то может наказать такого юношу, как принц Аркана. Вильгельм лениво ответил: — Потом? Об этом узнал отец. Он отобрал у него нагайку и сказал мне ударить. Не один раз, а десять. Так сильно, как я того захочу и куда захочу. И я ударил. Потому что никто не смеет поднимать руку на отпрыска правящей династии, даже святой ментор. Потом я сказал, что больше не нуждаюсь в его проповедях. Хотя, как видишь, он снова и снова достает меня, и не стыдится показывать свою властность в борделе. Действует… якобы из духовных и чистых побуждений. Но я слишком хорошо знаю, что он получает от каждого удара. Фабьен коротко кивнул. — Надеюсь, этой ночью, хотя бы его душа откажется от греха, — с усмешкой проговорил медик, провожая принца. — Доброй ночи, Ваше Высочество. И все же, спускаясь к открытому экипажу, запряженному лошадьми, принимая поцелуй в ладонь от Кристиана, Вильгельм крепко запомнил слова гемм-медика, хотя и понятия не имел, как именно претворить их жизнь. Каким способом. Самостоятельно ли делать это или же отдаться на волю небес и путь случайности? «Ищи того, кто не испугается. Ни тебя, ни того, что за тобой». «Он придет к тебе. В сполохах огня и криках ужаса».