Между Падшим и Вампиром

Время перестало существовать. На похороны Амиталь пришли выразить сожаления только работники лазарета — из вежливости, святой отец и какие-то люди, которых Лиар не знал. Под пасмурным небом и начинающимся холодным дождем похороны выглядели не просто скорбно, а жалко. Не было ни одного человека, кто попрощался бы с княжной, как должно, с уважением или хотя бы, искренностью. Проводы богатой душой мягкой княжны, чье сердце навсегда было занято Лиаром, прошли сухо, бездушно и бесчувственно. Галена, как ответственная королева, не позволила Лиару присутствовать на похоронах. Она распорядилась, чтобы они прошли на неназванном кладбище, ведь принц уже зарекомендовал себя изменником, бегая в лазарет, не хватало еще, чтобы бегал на могилу. Так она высказалась, так с ней и согласились. На это решение Лиар не проронил ни слова. Всеми его следующими действиями будто управлял другой человек. Единственное, куда он мог вырваться после смерти княжны — это ближайший столичный храм. В скорби тело одеревенело, а в разуме не осталось ни единой мысли. Придя в храм и сев перед алтарем, юноша и не заметил, как минул день, за ним ночь, а за ней наступило утро. Лиар не реагировал, когда к нему обращались храмовые служители, когда ходили туда-сюда удивленные и испуганные прихожане, как менялись стражники, поставленные охранять венценосную особу. Он не чувствовал голода и не желал пить, не ощущал усталости, кроме той, что измотала его душу. Несколько раз к нему приходил святой отец Кальн, но не желающий слушать никаких слов: ни осуждения, ни утешения, не просящий помощи вообще, Лиар каждый раз требовал от стражника немедленно выпроводить своего ментора. И стражник не мог ослушаться его прямого приказа. Несколько раз к сидящему принцу приближались умудренные старцы, каждый из них пытался помочь словом или советом, спрашивали, что сделать, чтобы облегчить его душевные переживания. Они произносили избитые слова скорби, вырванные из трактатов, что Лиар выучил наизусть еще в детстве, каждый их них хотел, чтобы боль потери ушла, но с каждым словом та становилась только сильнее. В середине ночи, когда храм полностью опустел, и большая часть служителей ушла на отдых, к Лиару подошел послушник. Он ничего не говорил. Лиар долго не смотрел на него, глядя пустым взглядом на молитвенный алтарь, где зажег уже немыслимое количество свечей и произнес бесчисленные слова сожаления и просьб о прощении. Принц повернул усталый взгляд и увидел, что молчаливый послушник держит разнос. Юноша отводил взгляд и скрывал лицо воротником монашеской рясы. Лиар бы подумал о том, что ему знакомы эти странные глаза, но не пожелал. Послушник так же без слов аккуратно встал на колени и поставил разнос на пол. На нем было только три предмета: глубокая чаша с родниковой водой, миска риса и длинная, слегка изогнутая вилка. Послушник склонил голову, встал с колен, и поспешно ушел из зала. Лиар равнодушно проводил его глазами. Принц провел в храме целые сутки, надышавшись ладаном и запахом тающего воска от свечей, во рту у него не было и маковой росинки, но так и не притронулся к храмовой еде. Не из брезгливости, просто он совсем не чувствовал голода, не испытывал самого слабого желания что-нибудь поесть. На него не шел и сон, хотя горящие в полумраке свечи и приятный запах вкупе с благостной тишиной могли бы свалить кого угодного своим умиротворением. Лиар не чувствовал течения времени и тогда, когда рассвело и прозвонили колокола. Он не двинулся, когда с новым днем пришли новые прихожане, что немедленно стали перешептываться, не сошел ли принц с ума, целый день провести в храме, даже не меняя позы. Казалось, что Лиар просидит так всю свою дальнейшую жизнь, став бесчувственной мертвой статуей. Но спустя полусутки пришедший гонец решительно прошагал к сидящей фигуре. Он неаккуратно встал у разноса и опрокинул плошку с водой. Лиар, посмотрев на мокрый пол, протянул руку и поставил уже пустую плошку обратно. Звук упавшей керамики потревожил покой молящихся прихожан, которые тут же прислушались. — Ваше Первое Высочество. Я пришел из замка. Лиар не ответил. Он заметил, что одна из его свечей уже почти полностью сгорела, и, потянувшись, поспешил заменить ее новой, длинной и узкой. Гонец неуверенно потоптался. — Вы слышите меня, Ваше Первое Высочество? Я пришел из замка. Лиар опустил подбородок. — Я слышу. Его голос звучал надломлено и гонец даже испугался. Когда он заговорил снова, то совсем разнервничался и начал заикаться. — Ваш-ше Пер-рвое… Ее Величество прика… Отец…. То есть, король Реньяр и королева Галена беспокоятся о Вашем состоянии. Вы здесь уже больше суток, проп-пустили советы… приемы пищи, Ваша с-супруга… Лиар почувствовал себя утомленным. Гонец сказал всего-то несколько слов, а принцу показалось, что он послушал суточную лекцию. — Они… требуют, чтобы Вы вернулись в замок. Сейчас же. Ваше мнение…. То есть, Ваш отказ не может быть принятым, король сказал, что Вы должны помнить о заветах… к своим живым родным и близким. Вы должны… вернуться в замок в моем сопровождении, Ваше Высочество. Что ж, матушка и отец не стали долго терпеть, хотя Лиар и не рассчитывал. Он бы хотел, чтобы его оставили в покое. Сначала ему хотелось покоя несколько часов, затем сутки, затем, когда минуло утро, ему хотелось бы покоя до своего восхождения на престол. Или больше. Гонец совсем растерялся, так что неосторожно опрокинул плошку еще раз, и снова Лиар аккуратно поставил ее на разнос. Его правый рукав вымок в пролившейся воде, и Лиар машинально отжал ткань. — Ваше Высочество, пожалуйста, пойдемте. Лиар устало вздохнул, заменил еще несколько свечей и только после этого встал. Когда он вышел из затемненного храма, светлое небо и солнце нещадно ослепили, и он шел до паланкина с закрытыми глазами. Дорога отняла вполовину меньше времени, чем шел он в храм пешком. Принц очень желал оттянуть момент встречи с королевской четой. Юноша оправил одежды, отряхнул пыль даже с подола, а затем вошел в тронный зал после того, как гонец распахнул двери. Однако тронный зал был пуст. Проходя мимо зеркала в северном крыле, Лиар задержался и взглянул на себя. Удивительно, но он выглядел не менее презентабельно, чем всегда, несмотря на сутки, проведенные в храме. Волосы уложены все так же, и вовсе не растрепаны, одежды не смяты, разве что рукав влажный. Лицо не искажено гримасой боли. Только края губ совсем опустились, веки опухли, да уголки глаз выглядели более красными. Лиар не обратил на это внимания. По его мнению, он выглядел довольно сносно для скорбящего человека. И потому без колебаний зашел в приемный кабинет своего отца. Как и представлял, его ожидали сразу пятеро людей. Волосы его отца, короля Реньяра, уже давно тронула седина, и все же он не считал нужным краситься, светя длинным прямым всегда ухоженным водопадом серебристых волос. В его юности происходили ужасные вещи. Война и смерть родителей оставили на душе и теле Реньяра свой особый след. Когда он отбивался от убийц, даже не успев оплакать потерю, убийца оставил ему шрам на память: ото рта наискосок подбородка, прямо по шее. Удивительно, что этот удар оказался не смертельным. Святые служители говорили, что это небо было благосклонным, и защитило будущего короля от смерти своими ладонями. Лицо Галены было мрачным, суровым. Она поджимала белые от ярости губы, и было сложно поверить, что эта величественная госпожа каждый день твердит, что беспокоится о каждом члене ее семьи, так как за каждого болит и ноет ее сердце. Похоже, сейчас, оно исходило от боли настолько, что Галена готова была собственноручно убить источник своих переживаний. Один старший святой отец, умудренный почтенный старец, Фалькан глава Ордена Святого Писания в храме при замке, тоже был здесь, вместе с Кальном, который скрестил руки на груди. Как и Галена, они смотрели сурово, осуждающе, с нескрываемой долей презрения, которое не должно вообще касаться служителей небес. Только Аглая не смотрела на него с презрением. В ее широких глазах читалось невероятное сочувствие и искреннее желание утешить. Если бы ей было позволено, она бы немедленно заключила Лиара в свои объятья, прижала бы его голову к своей теплой груди, и обнимала бы, обнимала так долго, пока он не выплачется. Но Лиар не плакал. Ему казалось, он уже никогда не заплачет. Принц, осмотрев собравшихся людей еще раз, поклонился по очереди каждому. — Отец, Матушка. Святые. Моя супруга. Король Реньяр дернул краем рта. — Мне рассказали, что произошло там. Рассказали все, даже Корнелий! Несмотря на мои просьбы, несмотря на мои приказы, на мои увещевания и даже на слова святейших! На мою веру в тебя и твое достоинство, Лиар! Ты осмелился ослушаться моего приказа! Моей прямой просьбы! Лиар опустил глаза в пол. Ему не хотелось сейчас оправдываться, не хотелось смотреть в глаза людям. Не из стыда или чувства вины. Он просто не желал с ними говорить, потому что знал, что это ни к чему не приведет. Все его оправдания и слова… как мед на душу, и ему не следовало его лить. — Я наделся. Доверял. Почему? — резко спросил Реньяр. — Почему ты ходил в лазарет, к Амиталь?! Почему, отвечай! Лиар промолчал. — Отвечай, это приказ твоего короля и отца! — Реньяр повысил голос, и принц издал тяжелый утомленный вздох. — Я ходил туда, дабы утешить больного человека. Трактат о милосердии говорит, что сердце человека тем больше, чем больше в душе его сочувствия и желания помочь. — Ради этого ты подвел мое доверие? — Одним поступком? — Лиар вскинул голову. — Я говорил тебе правду и просил о помощи. Если бы ты прислушался… Галена резко сказала: — Ты просил о помощи, а теперь прикрываешься мнимой жалостью и добротой, потому что желал ее тела! Обычная подстилка замахнулась на то, чтобы стать членом королевской семьи, а далее и королевой! Она не заслуживала сочувствия! Аглая спокойно сказала: — И самая падшая женщина заслуживает милосердного обращения и выздоровления. И тем более, Амиталь не была шлюхой. Она была благородной княжной. Святой отец Фалькар мягко сказал: — У молодой госпожи Аглаи доброе сердце. Она знает, что небеса не терпят обид и мстительности, и прощает принцу его ошибку. Это похвально, поднимает ваше достоинство! Но королева Галена права. Амиталь не имела права на отношения с принцем, это запретил святой орден и сам король, это запретили небеса. — Никто не в состоянии запретить человеку испытывать то, что он хочет, — резко сказал Лиар и сам удивился своему голосу. — Будь то любовь, скорбь, гнев или ненависть! Отец Кальн потер руки одна о другую. — Небеса не прощают ни гнева, ни ненависти. Эти чувства разрушают душу и если эти чувства будут столь сильны на земле, то небеса воедино осколки не соберут. Мы с принцем изучали этот трактат — Достаточно, — резко сказал Реньяр. — Лиар. Ты нарушил мой приказ. Нарушил приказ Святого Ордена! Даже осмелился пойти к королеве с просьбой! Как ты оправдаешься?! Этого короля народ будет видеть через полгода? Бегающего по девкам в грязные лазареты, тогда как у него есть уже беременная супруга?! — Твое поведение предосудительно, аморально. Народ не последует за таким человеком, — заметила Галена холодным голосом, и Лиар отчего-то почувствовал себя не молодым человеком, что сейчас переживал очень болезненную потерю, а глупым ребенком, который не так уж и серьезно нашкодил. — Трактат Мая, Святого Ликом и Руками говорит в пятой главе: никто не осудит человека за его любовь. Ни служители небес, ни служители земли, не служители глубинных царств под землёй, покуда чувство его искренне и лишено лжи для всех людей, с которыми он говорит. Король Реньяр явно разозлился, однако голос Галены прозвучал раньше, чем его гневное слово слетело с губ. — Любовь между мужчиной и женщиной, искренняя и лишенная лжи, может быть лишь в браке. Любовь между мужчиной и мужчиной, как и между женщиной и женщиной не может быть связана брачными узами, значит, и не может существовать чистой, как писал в своем учении Святой Май. Наряду с двумя пунктами, подобным не могут забавляться и люди, не положенные друг другу по статусу. Лорд и свинопаска, псарь и принцесса, шлюха и принц, ибо они лгут друг другу. — Королева Галена абсолютно права в своем суждении. Послушайте себя, Ваше Первое Высочество. Ложь, что Вы произносите себе сами, заставляет Вас даже сейчас перед отцом и матерью, перед небесами и их слугами лгать прямо в глаза, перевирать учения, умудренных, живших до вас людей, благосклонно на бумаге делящихся своей мудростью. И если мы простим Вас за оплошность и лживые слова, боги не будут столь милостивы. Если уж они решат наказать вас… — Я сам накажу! — Реньяр вскочил со своего места и приблизился к Лиару. Он никогда не позволял рукоприкладствовать, и Лиар был уверен, что и сейчас отец не посмеет наказать его физически. Он взглянул в разъяренные глаза отца, и без удивления отметил, что у того нет к нему сочувствия. Страх и слабость лишили его умения жалеть и понимать. — Ваше Величество… — Святой Фалькар начал было протестовать, но замолчал. — Быть может, ему рано вставать во главе королевства, — предположила Галена, приблизившись к супругу, и под лопатку Лиара будто вогнали ледяной нож. Под одеждой было не видно, но по плечам пробежала крупная дрожь. — Он столь импульсивен, эмоционален. В его сердце нет добродетели, лишь эгоизм, ложь и похоть. Он не готов, Реньяр. Я считаю, ему нужно время. Быть может, год? Два года? Его дитя подрастет, у твоего наследника будет свой наследник, тогда мы сможем короновать его. Лиар двинулся вперед. Он приоткрыл губы, собираясь высказать много нелесных слов, собираясь сказать правду. Если его восхождение затянется еще на год, как ему смотреть в глаза Мэн Каю? Тому самому монаху, сбежавшему из общины, что он звал пленом. Что он, несмотря на риск, пришел к нему с отчаянием и слепой яростью в глазах, пришел просить справедливости. Настоящей справедливости, для него, для души умершей девушки. Его названной сестры. Что скажет ему будущий правитель? Получается, что он солгал, солгал по-настоящему. Станет ли Мэн Кай выслушивать его объяснения, почему это должно его интересовать? Не получив желаемого от обещания, по закону, он пойдет вершить суд сам. Он умрет, добившийся справедливости для себя, уничтожив Каньхира, но и сам не избежит петли. Или линчевания. Галена не станет мешкать, она будет наслаждаться каждым движением, которым будут сдирать кожу с живого сбежавшего монаха-отшельника! А может быть, он столь могущественен, что способен спалить весь Арсоль, как Амелин когда-то. Почему Лиар должен был плевать на данное обещание? Но если он выскажется сейчас, о троне можно забыть навсегда. — Возможно, мы сможем решить эту проблему сейчас, не затягивая наказание на столь долгое отречение. Его Высочество должен искренне раскаяться. Произнести молитву, — сказал Фалькар. — Он должен отказаться сегодня от той лжи, что говорил всем и каждому, а главное себе самому. Он должен отказаться один раз и навсегда, и больше никогда не ярить небес. Святой Отец Кальн поможет ему, как и всегда помогал. Лиар нахмурился. Он же никогда не лгал. Он никому не лгал. Ни отцу, ни мачехе, ни Аглае, с которой провел несколько ночей ради зачатия, а не из любви. Она знала это. И он никогда не лгал себе. Амиталь была его любовью. И сейчас, ради трона и данного живому обещагия, ему придется встать на колени и отречься от любви к уже ушедшей девушке. Что почувствует ее душа, узнав о том, что он решил отречься от своей любви к ней, прошли лишь сутки с ее смерти? Он даже не оплакал ее, как следует. Лиар даже не знал, где ее похоронили, чтобы возложить последние цветы. Она любила пионы. Он вспомнил это прямо сейчас. Если бы наследник знал, где ее могила, ее бы не было видно за тем, что весь холодный камень зарос бы пионами. В глазах Лиара сверкнула сталь. Он бы наплевал на все Святое Писание прямо сейчас. Он собственноручно сжег бы любой трактат, что попался бы ему сейчас под руку. Даже самый древний и безгранично ценный. Принц шагнул вперед, сжимая кулаки. Не сможет. Не сможет предать Амиталь и свою любовь к ней. Он клялся ей. Клялся, что никогда не оставит, клялся, что будет с ней до смерти, клялся, что будет любить ее, несмотря ни на какие невзгоды. Клялся… А сейчас святые требовали, чтобы он стер в пыль все свои прошлые клятвы. Во имя будущего тысячи людей. Может быть, это и было, по их мнению, правильно, но что может более унизительного и болезненного, чем самому предавать свои чувства? Лиар уже собирался отказаться. Он был готов ждать хоть целых три года, хоть десять лет, невзирая на любое унижение, что он услышат в спину, смотреть на всполохи огня, сотворенные тем послушником, однако его взгляд упал на Аглию, что стояла за плечом Галены и Реньяра, и те не могли видеть лица девушки. По ее взгляду, Лиар понял, что она его прочитала. Аглая поняла, что он хотел сделать. Поняла, что хотел отказаться. В ее глазах мелькнул страх. Не за себя или за ребенка, а за него, Лиара, сейчас загнанного в угол, напоминающего несчастное животное в капкане, не способное вырваться, окруженное голодными хищниками, оттягивающее момент расправы. Увидев, что Лиар смотрит на нее и глаза его сверкают, она несколько раз уверенно покачала головой. Аглая прижала руку к сердцу, ее лицо выражало решительность, и она, помедлив, снова покачала головой. А затем одними губами прошептала три слова. «Я с тобой». Двое святых и королевская чета ждали его решения. Губы Реньяра побелели, Галена вздернула подбородок, как вздергивают его только люди, уверенные в своей безоговорочной победе. Лиар отодвинулся. И хотя все его тело, все его существо, сопротивлялось, он медленно опустился сначала на одно, а затем на второе колено и покорно опустил голову, словно бы приговоренный к казни. Опустился под топор палача. — Я, Лиар Арсоль, прошу прощения у небес, земли и подземных царств. Не было предела лжи моей небесам и земле, нет предела порока в сердце моем. Похотью охваченный, я не ведал, что творю, отворачиваясь от истины, закрывая для нее сердце, — проговорил принц глухо, но ровным голосом, будто действительно раскаявшийся человек. — Я прошу отпустить грехи мои перед взорами всех, кто смотрит на меня сейчас, ибо, как человеческое мое тело слабо к искушению, и я не устоял к лю… к пороку блудной княжны, не смел оторвать от нее рук, сердца и души, но поныне хочу быть свободным от греха. Простите меня небеса, перед матерью и отцом, прости меня, земля, что меряет шагами люд, кто изведал лжи. Прости меня царство под землей, за то, что я войду в твое чистое святилище греховный и грязный, недостойный спокойствия и умиротворения. И не допусти последнего раскола моей неустойчивой души. На середине молитвы голос Лиара сорвался и задрожал. Он задыхался от чувства несправедливости, что накатило на него. С него будто лоскутами сдирали кожу, так он чувствовал себя, произнося слово за словом. Он никогда не чувствовал себя большим лжецом и предателем, чем в этот момент. Стараясь вернуть спокойствие голосу и не разрыдаться, стоя на коленях, Лиар продолжил: — Прости меня, отец, своего блудливого сына, что отвернулся от твоей истины и позволил греху застить мне мои глаза. Я ослеп, но желаю прозреть, желаю прозреть всем сердцем. Простите меня, матушка в земле и матушка на земле, за то, что я посмел оскорбить Вас недостойным мужчины поведением. Прости меня, моя супруга, я оскорбил твою душу изменой, грехом падения в похоть, не ведающий, что лишь твоя любовь истина для меня и на небесах, на земле и под землей. Лишь она одна несет спасение для души моей, и лишь его спасения желаю я сейчас. Простите меня, святые отцы, за глухоту и слепоту, впавший в соблазн, я закрыл свое сердце от вашей мудрости. — Лиар ощутил, как его трясет внутри. Невидимая рука вонзала нож в сердце с каждым произнесенным словом. — Я немедля жажду наказания, за свои мысли и действа, я готов кровью омыть свое преступление перед святыми отцами, справедливыми служителями небес. Аглая прижала ладонь ко рту и отвернулась. Ей было невыносимо это зрелище. — Я прощаю тебя, супруг мой. Перед небесами, землей и царства под землей я отпускаю его прегрешения, — глухо сказала она, подавляя слезы. Галена смотрела надменно. Она медленно, но без охоты повторила слова Аглаи, только назвала его не супругом, а сыном. Лицо Реньяра смягчилось. — Я прощаю тебе прегрешения, сын мой, и пусть служители будут мне свидетелями. Что же скажут они сами? Святой отец Кальн повторил заученные слова. Святой отец Фалькар принял его молитву, а затем велел подняться. Вставая на ноги, Лиар вдруг ощутил, что у него кружится голова. Ему стало совсем плохо. Где-то в душе, где-то в середине груди сжался в тугой узел комок. Он мешал дышать и Лиар приоткрыл бесцветные губы. Аглая шагнула к нему. Она первая заметила, что что-то не так. — Принц Лиар оступился так серьезно всего один раз, — мягко сказал отец Фалькар. — Он не убийца, и не пошел против воли неба недостойными умениями. Божества отпустят ему этот грех, доколе каждый, перед кем он извинился, его простил. Его душа в целостности, после покаяния, как и водится, чиста и невинна, словно едва рожденная… Аглая перебила мужчину возгласом. — Лиар! Из носа у побелевшего принца быстрой струйкой потекла кровь, обогнула губы, осталась ровной линией на подбородке. Капли крови, срываясь, закапали на белоснежную рубашку, расплываясь жуткими багровыми кляксами. — Лиар! — Отец небесный… Король Реньяр придвинулся. Лицо принца оставалось прежним, он смотрел усталым, но осознанным взглядом, и будто не замечал струи крови, что обильно текла из его носа. В голосе короля послышалась нешуточная тревога. — О небеса! Лиар! Сын! Принц ощутил, что губы стали мокрыми от крови. Ноги перестали его держать. Он только понял, что первым человеком, кто к нему бросился, был не отец, не мачеха, не святые отцы. А Аглая.