Между Падшим и Вампиром

Принц Аркана не мог усидеть на месте. Он нервно мерил шагами зал перед сидящим отцом и стоящим в стороне Фабьеном и крутил в пальцах флягу, чтобы хоть чем-то занять руки. — То есть, они просто… пропали? Как сквозь землю провалились, и никто не их не видел? Император Амелин, будучи хмурым, под стать утреннему небу, опустил подбородок. — Ни одного человека не нашли. Ни близ заброшенного кладбища, ни по округе. — А семьи? — Исчезли, Вильгельм. Даже моя подпольная сеть не в состоянии их найти. Вильгельм сжал флягу в руках, его костяшки побелели. — Это невозможно! Прошла ночь и сутки, они должны были где-то появиться. Они должны были отчитаться, что случилось! За ними должны были выехать, их семьи, дети, родственники, кто угодно, должен был немедленно взят под стражу и допрошен! — Вилл, мы никого не нашли. — Амелин поднялся. Его рука тряслась, и мужчина спрятал ее в рукав. Вильгельм взглянул в лицо отцу. — Выглядит, как будто я сошел с ума, я знаю. Но уверяю тебя. Они напали на меня в борделе, до смерти напугали Кристиана, убили матушку-сводницу! На моих глазах! И меня бы убили, если бы… Амелин положил руки на плечи сыну. — Успокойся. Я задействую все наши внутренние ресурсы, но узнаю, кто за этим стоит, и ты сам вынесешь ему приговор. Нападения на наследников это не диковинка в нашей империи, Вилл. Я знал, что рано или поздно это произойдет, да и ты тоже. Сейчас тебе важнее всего успокоиться. — Но, отец!.. — Тш-ш. — Амелин прижал палец к губам сына. — Тише, не нервничай. Ты выжил, это главное. Теперь поостерегись столь открыто ходить по публичным домам. Проще вызывать их во дворец, и распутствовать хотя бы в пределах своих покоев. По крайней мере, если на тебя нападут там, ты знаешь, куда бежать и что делать. Афрам и твоя мачеха должны обо всем узнать. Я расскажу совету. Даю тебе отсрочку в неделю, можешь не являться ко двору. Вильгельм угрюмо посмотрел на родителя. — Я думаю, что Афраму нет смысла говорить. Наверняка он стоит за этим покушением. Он и Ансиаль. Фабьен, чтобы не выдать интереса, опустил взгляд в пол. Он ожидал, что император накричит на первенца или скажет, что подобное обвинение слишком низко и недостойно. Но голос Амелина остался ровным, и в нем даже зазвучали заинтересованные нотки. — С чего ты так решил? — С того, что я твой наследник. Ансиаль хочет получить трон в обход меня, потому что жадный и носит маску, которую обожает народ. А Афрам хочет служить ему, потому что тот разделяет его старомодные взгляды и подход к управлению чужой жизнью! Так спеться — не веская причина, чтобы убрать меня? Моя смерть развяжет им руки, и даже ты ничего не сможешь предпринять и как-то отсрочить наследование! Амелин поднял брови. Фабьен изумился тому, что император был настолько спокоен. — Все это звучит разумно, не спорю. Но есть ли у тебя прямые доказательства, помимо подозрений? Вильгельм покачал головой. — Никому не говори об этих обвинениях, — мягко велел Амелин. — Если ты найдешь доказательства причастности Афрама и Ансиаля, если вдруг они сами где-нибудь оступятся, и я об этом узнаю… — Взгляд Амелина стал холодным. — Что ж, тогда всем станет известно, что первенец мне дороже и любимее, чем все остальные дети и брат. Скулы принца стали розовыми, и он поспешил отвернуться. А затем глухо сказал: — Отец, у меня есть подозрения, что Николь не по своей воле осталась там, на островах. — Ты что-то узнал? Вильгельм покачал головой. — Ты сам-то веришь, что она осталась по любви? Ты поверил его словам? Император замялся. Было видно, что ему не слишком хотелось отвечать на вопрос. Или ответ был очевиден, или приходилось лгать. — Я не… — Она никогда не оставила бы меня без весточки, мне лично, а не через дядю или кого-то еще. Если бы все было так гладко, как стелет Афрам, она бы сказала мне сразу, она бы подписалась под каждым словом, что это правда. Я не верю ему. Но ничего не могу доказать, от Николь нет вестей! И никто не может ее найти, наша сеть не распространяется так далеко. Император вдруг стал мрачен. — Твои подозрения заходят далековато, Вилл. Да, Афрам не образцовый отец, но он не стал бы подвергать Николь такой опасности. Шах, что правит там, славится своей властной натурой по отношению к женщинам, оставить там Николь… Принц поджал губы. — А что, если он поступил так? Что его ждет? Император задумался. Он долго не отвечал, пока его взгляд блуждал по лицу первенца. — По закону святого ордена нельзя проливать кровь родственника, это приравнивается к страшному наказанию свыше. И я не хотел бы наказывать брата, пока нет вещественных доказательств. Но если таковые будут, Афрама ждет заточение, а за ним — виселица. За продажу… своей дочери. Я не отступлюсь во имя святого писания, виновник — будь то богач или бедняк, наказание по императорскому закону понесут одинаковое. Но это только в том случае, если доказательства будут неоспоримы. Ты меня слышишь? Вильгельм кивнул. Строгий взгляд Амелина говорил больше любых слов. Серьезное предположение, и те паче обвинение требовало доказательств, а у Вильгельма их не было. Взгляд отца стал предостерегающим. Лучше не лезть в это дело, ничего не имея на руках. Император слишком засиделся в кабинете чужого знахаря, слишком надолго оставив своих сопровождающих за дверью. Ему пришла пора принимать лекарство, и поэтому, мягко коснувшись лица первенца ладонью, он пообещал, что виновные обязательно понесут наказание, и ушел. Фабьен, поднявшись, скользнул в другую, потайную комнату с железной дверью, находившуюся за стеллажом. Вильгельм, помедлив, шагнул следом. В первый раз, увидев прикованного к стене человека, Вильгельм не сдержал испуганного вскрика. Он еще пожалел, что решил увидеть, как Фабьен добывает ему особый специальный напиток. Но теперь, спустя время, Вильгельм прошел мимо прикованного пленника, как если бы прошел мимо неживого чучела. И не взглянул в его сторону, словно видел подобное каждый день. Прикованный человек не стоял, а свисал, его руки безвольно болтались, спутанные волосы завесили белое испуганное лицо. Человек мог только мычать из-за кляпа во рту. Фабьен взял колбу с кровью, внимательно ее осмотрел и удовлетворенно заявил: — Он чистый. Чистый, значит, без болезней, требующих лечения. Принц никогда не пил грязных и заразных людей, слишком бережно относясь к крови. Реакция Вильгельма была холодной и незамедлительной. — Тогда режь. Вильгельм и сам не понимал, в какой момент он стал так халатно относиться к чужой жизни. Фабьен, не колеблясь, взял остро заточенное лезвие. Словно мясник к жертве, ничего не чувствующий к живому существу, одним отточенным и выученным движением Фабьен сделал надрез. Вильгельм повернул голову. Человек дернулся в цепях, захрипел, явно прося его отпустить, его недолгий крик на секунды заполнил всю комнату, а затем все стихло. Как только кровь начала течь, Фабьен подставил флягу, крепко прижав ее к чужой шее, чтобы ни одна капля не прошла мимо горлышка. Вильгельм скрестил руки на груди. Человек на его глазах умирал. Умирал медленно и не гуманно, чтобы он, принц империи, мог жить и здравствовать. — Кто этот человек? — Тот, кто считал, что тебе нужно умереть от любовной болезни. Сифилиса, к примеру. Он злорадствовал, представляя, как тебя разложит после бордельных шлюх, и ты умрешь в своей кровати, исходя кровью, а на трон взойдет его любимый Ансиаль. Вильгельм ничего не ответил. Фабьен никогда не брал людей, которые не провинились. Только тех, кого было не жаль за их внутреннюю сущность. Вильгельм облизал губы. Та самая власть, которая заставляла его быть кровожадным. Или идти на крайние меры. Он ведь мог и обойтись без крови. Или уже не мог? — Солнце тебя все так же жжет? — поинтересовался Фабьен. Вильгельм провел рукой по боку, где находился порез и почувствовал ноющую боль. Да, рану обработали спиртом, огнем и мазью, затянули эластичным бинтом, сделав фигуру юноши под рубашкой еще более тонкой. Но все это теперь не имело никакого значения, и Вильгельм знал, что для него это досадное недоразумение. — Да, жжет. Ничего не изменилось, кроме регенерации. — Тебя не было сутки. А солнце вчера палило весь день. Ты не до конца рассказал императору о нападении. Фабьен обо всем догадывался. И все еще не осуждал, только интересовался, и глаза его все еще были полны доверия. — А отец не рассказал мне, почему не заметил моего отсутствия во дворе на целые сутки. Не спорю, я и раньше пропадал, но всегда сообщал ему. Неужели он не забеспокоился? Голос принца стал ядовитым и требовательным. Фабьен продолжал стоять, ожидая пока наполнится фляга. Он коснулся руки человека и заметил: — Остывает. Будничным и спокойным тоном, словно с самого рождения касался остывающих холодных тел. Вильгельму было все равно. Он ждал свою кровь. — Я скажу тебе, почему он не заметил, — спокойно произнес Фабьен, и отодвинулся. Он толкнул эмалированный таз и вытянул голову умершего человека так, чтобы кровь стекала не на пол, а на дно. Лекарь протянул принцу флягу. Еще месяц назад, Вильгельм бы почувствовал острый позыв тошноты, и явно опустошил бы желудок. Но сейчас он принял флягу и сделал глотки так, как если бы пил вино. Только оно не окрашивало губы алым. Принц сделал еще несколько глотков, не стесняясь, не отказывая себе насладиться вкусом, а затем, отставив флягу, потянулся к рубашке. Он расстегнул одну пуговицу, за ней вторую и третью, являя Фабьену белоснежность собственной кожи и красоту крепкой гибкой фигуры. Фабьен, приблизившись, начал медленно снимать бинты. После пары глотков в них уже не было необходимости. — Афрам и несколько министров вызвали Амелина на срочный совет. Они говорили, что им необходимы отряды специально обученных воинов, затем сообщали, что им нужна армия для нападения. — Армия? — Королевство Арсоль — ваш единственный союзник на материке. Твой дядя считает, что Арсоль — не может быть другом империи Аркана, что слабый и низкий король Реньяр не союзник такому могущественному правителю, как Амелин. — Гладко стелет. Мой отец крепкий орешек, сильный и свободолюбивый. Но называть его могущественным… — Император Амелин держит всю империю в ежовых рукавицах. В этом есть свое могущество. Ты бы смог так? — Фабьен поднял подбородок. — Я не вижу в тебе правителя. Повесу и бездельника, бордельного постояльца и кровопийцу — да. Но не правителя, Вильгельм. Принц улыбнулся. — Казнил бы за такие слова. Будет тебе известно, что моими руками было ужесточено наказание для насильников и преступников против детей. Фабьен выронил ту часть бинта, которую сматывал, белая полоса ткани размоталась по полу. — Что? Вильгельм взглянул лекарю в глаза. — Мой дядя и его жена считали, что насильники женщин могут получить амнистию в определенные дни святых праздников. Якобы Небесные судьи и так накажут их после смерти. С той же позиции высказывались и продажные министры. Почему продажные, потому, что я знаю, чем их покупают. Они говорили, что здесь, на земле, людское наказание за прегрешения против женщин и детей, разумеется, должно быть, но так, чтобы и самим не брать грех на душу, исходя из законов Святого ордена. Они собирались сажать их в тюрьмы не неопределенный срок, надеясь на то, что их перевоспитают силой, а затем амнистировать, когда наступят благостные дни и когда Святой орден благословит преступников. — Вильгельм желчно усмехнулся. — Моего отца не было на этом совете, а я присутствовал. Он много лет искоренял коррупцию, и добился того, что слуги народа покупаются, трясясь с головы до ног, или не покупаются вообще. Только самые отчаянные и безрассудные сейчас могут стать коррумпированными. Но ненадолго. Как человек, который большую часть своей жизни жил во тьме, выходил в ночь, я видел все зверства, что там творились. Мне самому приходилось выручать… попавших в такую беду. И я сказал об этом. Я сказал, что люди, однажды покусившиеся на тело другого человека, без согласия последнего, что люди, покусившиеся на неприкосновенность ребенка, не должны жить в нашем мире. В моем мире. — Голос принца стал жестким. — Я потребовал ужесточить наказания, и после долгих и горячих споров, после осуждений со стороны Ордена о моем радикальном решении, отец все же встал на мою сторону. После моих слов, насильники не живут в тюрьмах и не освобождаются ни по закону, ни по писанию, ни по просьбе. Фабьен медленно опустился. Он подобрал бинт и начал неловко заматывать его обратно. — Значит, с твоей подачи совершаются казни этих преступников? — хрипло спросил мужчина. — Только не говори, что ты тоже считаешь это радикальным решением, и людей можно было бы и пощадить. В глазах Фабьена сверкнула сталь. — А они щадили, когда совершали насилие? — резонно спросил мужчина. Вильгельм, вернувшись мыслями в день их самой первой встречу, в ту ночь, когда кровь из фляги замарала крыльцо, вдруг вспомнил, о чем он не спросил. — Фабьен, у меня есть вопрос. — Да? — Не зная меня, ты решил мне помочь. Ты догадался, через книги и собственное предположение, что нужна человеческая кровь. И убил… сам? Без гласа совести? Фабьен выпрямился. — Да, — прямо сказал он. — Почему? Ты… что-то хотел этим? Или мое покровительство развязало тебе руки. Или ты хотел чего-то добиться через меня? Положения? Фабьен качнул головой. Его рука скользнула дальше, он снял бинт с изящной талии. Там, где еще утром зиял глубокий косой порез от стали, кожа белела даже без намека на шрам. — Моя жена… погибла от рук изувера, которых сейчас наказывают по твоему закону. Давно. Мой сын… стал этому невольным свидетелем, — справившись с собой, сказал медик. Он прямо глядел на Вильгельма, и хотя голос его оставался спокойным, он был наполнен все той же неугасающей горечью утраты. — Они надругались над ней у него на глазах, и, видимо, так как он смог бы опознать их, посчитали, что оставлять его в живых было рискованно. Они убили и его, и супругу. Принц ощутил, как в горле стало черезчур сухо. Он прижал кулак ко рту и кашлянул, чтобы скрыть возникшую хрипотцу в горле. — Я… соболезную. — Он был похож на тебя внешне, — внезано сказал Фабьен, не позволяя Вильгельму продолжить. — Сейчас он был бы твоим ровесником. Почему у них так много шрамов на сердце. Вот даже Фабьен ранен в самое больное. Он, который был совершенно далек от чужого осуждения, и неволи. — А ты… почему ты принял такой закон, до которого никому не было дела? Вильгельм застегнул рубашку и, чтобы унять щекотку в глотке от сопереживания, сделал еще пару глотков крови из фляги. — Я много видел. — Но что-то ведь должно было послужить толчком? Вильгельм согласился. — Однажды, когда я был с юношей Нарциссом, в дешевом заведении, где я принимал опиум, я услышал крики. Кричала девушка. Я всегда… очень трепетно отношусь к человеческим крикам, поэтому в тот момент не смог усидеть. Я вскочил со своего места и взглянул наверх, на лестницу второго этажа. И увидел ее, в разорванном платье. — Принц опустил руку с флягой. — Подол был в крови, кровь текла между ее ног. Она была заплаканная, ее губы были разбиты. Она свесилась с перил и закричала, чтобы ей помогли. Кто-нибудь. Кто угодно, так пронзительно и отчаянно она кричала. Я не знаю, почему и зачем, но я тогда сказал ей прыгать. Прыгать с этой лестницы. Прыгать прямо вниз. — Губы Вильгельма дернулись. — С моей стороны, я видел, что позади нее находится человек, он приближался, выходя из той же комнаты, что и она. Похоже, люди решили, что я велю ей убиться на месте, дабы она не мешала моему развлечению и отдыху, но я понимал, что если он — причина ее крика, ей уже не убежать от него. Ни в одну сторону, ни в другую, только прыгать вниз с лестницы. Фабьен смотал бинт. — И что потом? — Она прыгнула. Возможно, она поняла все, что понял я, и прыгнула. Не знаю, что случилось, но помню, что я поймал ее. Очень неуклюже, неловко, не так плавно, как в романах, но я ее поймал и собой заслонил. А тот, кто вышел, не поверишь, был старикан! Старикан, постарше моего отца. Лет под восемьдесят. Та матушка-сводница, подбежала ко мне и рассыпалась в извинениях. Потянула руку к девушке, а я ее отбросил. Сказал, что я покупаю эту девушку на всю ночь. Сегодня она будет моей с этой самой минуты. Ты бы видел, как рассвирепел тот старикан. Похоже, он не слишком хорошо видел, не понял, кто я, но он свесился и заорал, что он уже купил эту шлюху, и она будет подчиняться только ему. Орал, что он отдал баснословные деньги за ее тело, такие, что теперь ее тело… формально может принадлежать ему. И матушка, к моему ужасу, это подтвердила. Чуть позже я узнал, что ее продали сюда за карточные долги отца, и большая часть приходивших, и покупавших ее были те, кому он задолжал. Чтобы поглумиться вдобавок ко всему. Ее продали, как скот, а я выкупил, как человека. — В восемьдесят лет мужчины уже почти теряют потенцию. Маловероятно, чтобы у него стоял, — медленно протянул Фабьен. Вильгельм скривил губы. — Лично он ее купил не для плотских утех. А для издевательств. Раздевал, бил, резал. Но мне удалось ее выкупить, а старика этого… Вильгельм отвернулся. — Я сказал Кристиану старика этого прирезать в ближайшем переулке. Что он и сделал с радостью. Может, не своими руками, но этой смерти он был рад. Фабьен наклонил голову. — Почему ему было в радость? Этот дедуля ведь не над ним издевался. — Солидарность. Если Кристиан пришел в бордель добровольно, зная, на что идет, то Нарцисса туда продали насильно. В двенадцать. Продали родные родители, поскольку… не хотели дальше тянуть этот груз, что породили. Вильгельм издал тяжелый вздох. — Его первым клиентом, был старик почти такого же возраста. Он не издевался, но от этого мальчику было… не лучше, не думаешь? — Вильгельм шумно вздохнул и застегнул последнюю пуговицу на своей рубашке. — Теперь ты все знаешь. — Да. Но это не то, что я хотел бы знать, хотя благодарен за доверие и искренность. — Фабьен сел в кресло. Он налил себе и принцу вина, после чего взял со стола соленое печенье. — Зачем же Афраму армия? Он хочет подчинить себе Арсоль? Как последнее королевство на нашем материке. Медик кивнул. — Да. После того, как он вернулся с островов, то и дело я слышу, как он болтает о неземных богатствах. Империя Аркана процветает, но она должна засиять так, чтобы не было даже ближайших союзников. Арсоль весь в страхе, подчинить его не составит труда. Однако, император отказал ему в этой просьбе. Отказал очень и очень жестко. Сказал, что Афрам не знает, что такое война. И зря строит из себя завоевателя. Вильгельм поправил волосы. Он никогда не думал, через что пришлось пройти Амелину, чтобы стать императором. Собрать под рукой столько земель, и править всеми, всех держать в узде. Афраму было до него далеко, но видно невооруженным глазом — как младший брат пытается уподобиться старшему. — Вилл. Ты сказал, что сбежал с борделя и что за тобой гнались. Тебя не было сутки, ты не уточнил, где провел их. Не сказал Амелину. Может, он и поверил, или не придал значения, но я-то знаю, как губителен для тебя солнечный свет. Ты бы не вылез на солнце даже с крайней нуждой, а они бы не отпустили тебя, даже если бы выбились из сил. Это было спланированное убийство, они просто немного не выждали, и это стало их ошибкой. Они могли ее исправить на месте — ты был безоружен, растерян и в полном одиночестве. Но принц выжил, а они пропали вместе с родственниками, обрубив абсолютно любую связь. Как ты оторвался от преследования? Где прятался, будучи раненным. Кто помог тебе? Вильгельм вздохнул. Ему совсем не хотелось рассказывать о своем случайном ночном приключении, почему-то душа потребовала оставить это втайне от отца. Тяжелое предчувствие заставило его увести разговор с родителем в иное русло, но проницательный Фабьен сразу понял, что за душой принц что-то недоговаривает. И хотя он с уважением относился ко всему, что Вильгельм предпочитал скрывать, сейчас это касалось чужой безопасности. Гемм-медик увидел то, что не увидел Амелин. Вильгельм сделал ещё пару глотков и сел в другое кресло. — Я каким-то образом попал на кладбище, — неловко начал говорить принц. С каждым словом он все сильнее погружался в предыдущую ночь, четко восстанавливая цепочку событий и вспоминая детали. — Там не было освещения, хотя на каждой улице у нас стоят фонари и даже городское кладбище освещено. Я не знаю, с чем это связано, но отсутствие света помогло мне скрыться из вида. Конечно, они пошли за мной на территорию, но они шли вслепую и меня не видели. А потом… — Вильгельм поднял руку и положил ее на место выше виска. Ещё прошлой ночью у него была массивная и болезненная шишка, отдающаяся пульсацией при каждом прикосновении. Но сейчас она исчезла без следа. На мгновение Вильгельму показалось, что ее там и не было. И он сошел бы за сумасшедшего, если бы Фабьен не заметил движение. С тех пор, как Вильгельм открыл способность к регенерации от крови, привычка ощупывать старые травмы осталась, вот и сейчас он потянулся к шишке, которой уже не было. — А… Стыдно сказать, я был так напуган, что упал в яму. В разрытую могилу. И потерял сознание. Она была далеко от ограждения, но не так уж, чтобы в глубине… Брови гемм-медика приподнялись от удивления. — Ты потерял сознание от удара, — уточнил он. — Да. — Но твоя же стража не смогла найти тебя в нескольких метрах в разрытой могиле. Это была верная смерть, ты понимаешь?! Вильгельм спрятал лицо в ладонях. Он все ещё чувствовал отчётливый запах крови, брызнувший из глотки матушки-сводницы. Она прибежала на шум, прибежала самой первой, как Вильгельм когда-то. Она знала, что Кристиану никто не причинит боли. Осталась здесь ради него, принца, хотя ничем не была обязана его защищать. Отвлекла на себя чужое внимание, драгоценные минуты стоили ей жизни. — Они меня не нашли. Если бы нашли, я был бы мертв, ты же знаешь. — Как и не могли просто сдаться, — заметил Фабьен. — Приказ поступил от кого-то, кому ты мешаешь. Венценосных особ убивают быстро, без лишнего шума и свидетелей. Ты сбежал, и это должно было вызвать у них страх и панику. Они не выполнили задание, не справились, теперь ты выжил и знаешь, что кому-то нужна твоя смерть. У них была лишь ночь, чтобы найти тебя. Стражи искали бы даже до рассвета, прикрываясь любым надуманным приказом. Но с той самой ночи и до восхода их никто не видел. Фабьен поставил бокал на стол. — Это наводит меня на мрачные мысли. Вильгельм поднял глаза: — Какие? — Или эта попытка повторится. Или эти люди уже понесли наказание. Итак, ты упал в могилу, они тебя не нашли, хотя за одну ночь могли раскопать сами хоть сотню. Ты так и пролежал весь день под солнцем в могиле? Вильгельм покачал головой. — Когда рассвело, я увидел молодого человека. Он сказал, что его зовут Стефан. — Стефан? Вильгельм кивнул. — Сказал, что случайно наткнулся на меня. Дал свою куртку и, зная, что для меня губительно солнце, отвёл в закрытый и старый склеп. Я не знаю, кто похоронен там, я весь день не двинулся с места, думая только о том, как попасть к отцу и тебе. Стефан уходил, затем возвращался с едой, дал воды. Стыдно перед ним, я, разумеется, понял, что это заговор и ошибочно посчитал, что он причастен. Что он не случайно оказался здесь. Что каждый незнакомый мой потенциальный враг… Но он ничего мне не сделал. Я просидел в склепе до первых сумерек, а затем он вывел меня наружу и с территории кладбища. Сам он там остался. — Не думаю, что он причастен. Ты бы не дожил до сумерек. Здесь даже оружие в ход пускать не надо, просто заткнуть тебе рот и вытащить на солнце. Лучи сожгут тебя быстрее, чем возьмет клинок или яд. Принц поджал губы, чтобы не выдать, как они дрожат. Он редко сталкивался с ужасом и пониманием, что он так же смертен, как и все. — То есть? Солнце не просто… — Оно не просто обжигает, — подтвердил Фабьен серьезно. — Вилл. Я узнал это еще на второй день. Помнишь, я взял у тебя склянку крови? Юноша кивнул. Слова гемм-медика прозвучали резко: — Твоя кожа сгорает под солнцем подобно бумаге под огнем. Плоть обуглится от солнца, как от огня, А кровь… выкипит. Очень долго думал и решил проверить. Твоя кровь испаряется на солнце, как капля воды на раскаленной сковороде. Если я это понял, поймут и другие люди. Тот мальчик, Стефан, не причем. Он бы просто вытолкнул тебя, если бы был со стражами заодно. В течение получаса солнце бы сожгло твои открытые участки кожи, кровь бы испарилась, боль при таких травмах человек не способен выдержать. Вильгельм ощутил, как у него перехватило дыхание. Если знает Фабьен, вскоре об этом могут узнать и другие, и дело не в том, что гемм-медик кому-то проболтается. Чтобы медик не продолжал, Вильгельм перебил его: — Скорее всего, он просто случайный могильщик. Помню, что позади него в могиле была лопата. А может быть, он просто мальчишка, работающий за гроши? У нас в империи на каждом кладбище, даже самом заброшенном, нет-нет, да найдешь сторожа. — Я так не думаю, — внезапно сказал Фабьен. — Рыцари, что гнались за тобой, бесследно исчезли вместе с родственниками. А Стефан появился внезапно и ниоткуда, пусть и наутро. Что, если он не могильщик и не работяга? Вдруг он охранник усопших? Вильгельм, услышав два последних слова, ощутил, что по спине у него пробежали мурашки, а длинные пальцы затряслись. Странно было представить принца-кровопийцу, который чего-то испугался, как дитя, но сейчас Фабьен видел в этих золотых глазах неподдельный первобытный страх. Даже сильнее, чем от того, что он поведал ранее. Губы Вильгельма стали белые, что молоко, принц Аркана не удержал флягу, и та упала на пол. С горлышка выплеснулась багровая кровь и медленно расползалась пятном на полу. — Думаешь, Стефан… Он — некромант?