Между Падшим и Вампиром

Последний совет стал для Лиара невыносимым кошмаром. Отец не давал ему сказать и слова. Говорили чины, святые отцы, представитель Арканы, живший в Арсоль уже неизвестно, сколько лет. Резко высказывалась Галена, даже Эмбер внезапно заявила о необходимости ей самой пышной свадьбы, чтобы не жалели средств. Чтобы народ знал о том, что принцесса выходит замуж. Королевское событие, как-никак. Посол Арканы сообщил, что он непременно передаст эту весть в империю, дабы на торжество союзником приехал Его Высочество Вильгельм. Однако, он упомянул, что принц болен, и его передвижение ограничено дневным светом, на что Галена позже сказала, что непременно бы избавилась от такого ребенка. Болезнь в роду — нестираемый позор, тем более такой страшный, ограничивающий жизнь и передвижение. Она считала, что правящий род не имеет права быть хилым и слабым. От ее слов сказал и король Реньяр, что именно по этой причине он выбрал себе в жену женщину безумно сильную телом и духом, дабы она продолжила его род такими же сильными детьми. Когда Лиар спросил, чем же таким болен принц Вильгельм, посол замялся ответить. Сообщил, что эту информацию столь подробно ему не было велено разглашать. Было решено построить еще один храм, на границе между Арканой и Арсолем. Так сообщил святой отец, сидящий в совете от имени небес. Сказал, что это укрепит союз. Даже если у Арканы появится желание напасть, они не смогут пройти мимо здания небесного суда, и засомневаются в своих постыдных решениях. Так, рассуждал он, мы укрепим наш мир, отсрочим возможное вторжение, при необходимости сможем воззвать к чужой совести. Было решено провести коронацию Лиара в середине сентября, когда тепло отступает, дни становятся короче, а ночи длиннее. Это знаменовало природную смену власти, бесконечный круговой цикл, и так Лиар должен был сменить своего отца на троне. Лиар смотрел на Галену спокойным взглядом. Она отвечала ему тем же. Это было молчаливое соперничество между принцем и его мачехой, борьба за власть, и Лиар не сомневался, что выиграет. Так или иначе, его долгом было ожидание. А уж когда он взойдет на трон, в тот же день призовет Мэн Кая и отдаст Каньхира ему на растерзание. А после отошлет Галену со двора, во всеуслышание рассказав о ее прегрешениях против него. О ее лицемерии во благо семьи, жестокости по отношению ко всем, о манипуляциях через Корнелия и о голоде в пяти городах. И Корнелия отошлет при всех за его покровительницей — ни к чему лишний раз оставлять подле себя людей, что навсегда шли по жизни рука об руку. Талый сидел долго без слов, а затем с тревогой сообщил, что в нижних округах люди начали умирать от чахотки. Им не хватает провизии, не хватает одежд, не на что купить лекарств, да и в аптеках нижнего города ничего не найдешь особо кроме разведенного и дешевого спирта, который зачастую принимали внутрь, чтобы крепко спать. Лиар пожелал было язвительно заметить, кто же повинен в этом распространении, если теперь лекари не имеют права лечить законом Ее Благороднейшего Величества. Кто ж виновен в том, что все лекарства уходят во дворец, пока люди умирают. Но первой высказалась Галена. Сочувствующе вздохнув, женщина сообщила, что болезнь — послание и решение небес, не больше, тем более что такое массовое. Небесные повелители вычищают землю от неугодных своими способами, тем более в нижнем кольце, где никаких достойных людей никогда не жило. Возможно, с подачи неба, сообщила она, грядут крупные перемены для каждого человека, и эта зачистка ниспослание малого несчастья за большее счастье. Может быть, корона и могла бы предоставить лекарства для бедняков, сирот и убогих бездомных людишек, но кардинально это ничего не поменяло бы. Только отсрочило неизбежную смерть. Так она думала и об Амиталь, когда приказала Корнелию ускорить ее смерть. К ужасу Лиара, король Реньяр с ней согласился. И если бы принц не знал своего отца, он бы решил, что тот повредился разумом. Но с каждым годом, король все больше и больше уступал во власти и высказываниях своей супруге, неспособный принимать решения, которые были бы его собственными, а не высказанными ею. Некогда доверяющий своему сыну, тепло любящий его, король Реньяр становился все более раздражительным на своего первенца. Закатывал глаза и поджимал губы, заставлял Лиара молчать, и не попадаться на глаза. Несмотря на прошлые взаимоотношения, теперь Реньяр отстранялся все больше, с каждым днем все дальше, и Лиар понимал — медленно и верно, он теряет своего отца. Последнего близкого человека, который бы верил ему и верил в него. Реньяр же говорил, что Галена — та самая королева, которая нужна этому миру, что Аглае следует учиться у нее. Что когда власть сменится, мир, возможно, потеряет железную и надежную руку своей леди. Разумеется, она останется подле принца, дабы наставлять его правильно. Лиар молчал. Он же считал, что мачеха обладает не железной, а мертвой хваткой. Она убьет каждого, кто встанет на ее пути к власти, которая ей не принадлежит. Убьет каждого, кто посмеет ей перечить, и если Лиар уже стал ее главной целью, говорить о других нечего. Совет проходил в неприятной обстановке и закончился ближе к середине полудня. Пропустив вперед Галену, Лиар прошел вслед за ней, оставив отца в зале одного. Говорить с ним не было никакого смысла, это он понял еще в первый раз, когда вместо сочувствия услышал резкие слова о том, что он снова провинился, пойдя в храм дабы молить за упокой отошедшей души своей шлюхи. Принц направился левее, в трапезную, однако, один из слуг, вышедший из коридора, поравнялся с ним. Лиар ощутил легкое прикосновение, а затем с удивлением обнаружил, что слуга вложил бумажку в его ладонь. Лиар развернул послание и увидел короткую надпись незнакомым почерком. «Приезжайте после заката на Улицу Меланхолии, в сторожку у дома терпимости. Есть информация. Мэн Кай». Желая побеседовать с Аглаей относительно неизвестной записки, Лиар не сумел найти ее ни в покоях, ни у лекарей, ни в библиотеке, ни в храме, тем более, что из храма его поспешил выпроводить молодой послушник, пряча глаза. Он сообщил, что ныне это место опорочено принцем, тем, что он пролил кровь. Теперь здесь нет людей, чтобы очистить здание от чужой скверны, принц не должен переступать порога еще тридцать дней и еще три ночи. Если до последнего дня срока храм останется в целости, значит, он очистился. Если рухнет — значит, преступление принца приблизило конец святого места, навсегда его запятнав. Если бы Лиар не был так озлоблен, он непременно бы задохнулся от возмущения и наглости, но после чужих слов покорно склонил голову. В глубине души, принц не хотел переступать порога ни одного храма. Больше никогда в своей жизни. Люди говорили, что это место свято, но Лиар понимал — более зловонного рассадника мерзости не сыскать. Может быть, Амелин был прав, что упразднил власть ордена в Аркане. Может быть, поэтому сейчас империя, омытая кровью, так процветала, а Арсоль загибался и чах от удушения трактатами. Может быть, стоило побеседовать с этим наследником, Вильгельмом, и придти к общему соглашению, спросить о его жизни и невзгодах. Арсоль боялся Аркану до дрожи, а Лиар всеми силами желал узнать будущего правителя и прикинуть свои шансы на будущую дружбу. Ведь именно дружба — залог успеха. Если Арсоль будет задыхаться от голода, Аркана не откажет. Если Аркане понадобится помощь — Арсоль встанет рядом. Если их обоих постигнет беда, они не отрекутся друг от друга. Что бы там ни говорили небесные судьи, как бы не выражались святые отцы, как бы ни проклинали, и не называли его душу расколотой, Лиар не чувствовал, что поступал неправильно. Окруженный фальшью, он и сам сфальшивил. Он не собирался раскаиваться за свою любовь к Амиталь. И если светлое чувство действительно по воле небес раскалывало душу, Лиар подумал, что оставит все, как есть. Все это уже неважно. Ближе к закату, облачившись в черные одеяния, Лиар оседлал лошадь и, вооружившись коротким кинжалом и длинной саблей, выехал за пределы замка и первого кольца. Улица Меланхолии находилась в театральной области, где жили самые мелкие труппки актеров, которые не добились признания знатью. С подачи верховного церемонимейстера, им было запрещено покидать театральный округ, только если они не желали на законном уровне полностью сменить профессию. Посему люди, единожды ступившие на этот путь, не добившиеся уважения, так до конца шутами и оставались, получая оплеухи от каждого зрителя. И оплеухи были отнюдь не словесными. Найти Дом Терпимости было несложно: посреди пристроек к театрам то и дело прилегали бордели, где уставшие зрители могли вкусить что-то интереснее новых премьер, а порой и забрать на ночь невинную актрису, раз уж она нигде больше не в силах добиться положения. Единственное, что было хорошо, здесь люди были чуть более обеспеченными, чем в других подобных округах. Лиар прошел рысью вдоль улицы, цокотом копыт нарушая тишину, возвещая о своем приезде. Потянул уздечку, объезжая длинный покосившийся серый дом, нелепо обтянутый в округ красной тканью у окон, а затем, увидев небольшое сооружение у угловой стены, остановил коня и спешился. Принц и сам не понимал, почему решил поехать. Возможно, окружение толкало его на этот отчаянный шаг. Возможно, он был слишком заинтересован в Мэн Кае и тому, что еще тот может ему рассказать. В конце концов, он собирался быть королем, а значит, такие, как Мэн Кай, должны быть, как и все, под его защитой. А защищать и оберегать людей легче, когда знаешь их. Заведя руку за спину, и почувствовав ладонью успокаивающее тепло кинжальной рукояти, Лиар приблизился, толкнул хлипкую дверь и переступил порог. Эту пристройку было сложно назвать даже хибарой. Четыре стены из бревен, обмазанные глиной, были больше похожи на кладовую или слабенький загон для скота, нежели на человеческое жилище. Возможно, это было то самое место, где собирались люди, которых святой орден называл потерянными и падшими. И Лиар не видел ничего зазорного, чтобы войти в данное помещение, четко и ясно помня слова главы о том, что душа его уже потеряна и неважно, как сильно он раскается и перед кем. Раз небеса уже отвернулись от него за нарушение их порядка, что же ещё должно произойти? Между горизонтально сложенных брёвен было много прорех, не замазанных глиной и не прикрытых соломой. У одной такой прорези стоял Мэн Кай, все в тех же длинных и протертых одеяниях, с неряшливой, несобранной прической, что разительно отличало его от всех людей, коих часто приходилось видеть Лиару. И принц нашел в его внешнем виде свой очаровательный бунтарский дух. На лицо падшего монаха падал жёлтый фонарный свет, и оно казалось зловещим. Молодой человек внимательно смотрел на улицу сквозь небольшое отверстие, однако сам оставался незамеченным. Мало кто обратил бы внимания на эту убогую постройку, и уж тем более не стал бы присматриваться в затемнённые щели. Лиар закрыл за собой подобие двери и поднял руку с бумажкой. — Ты прислал мне это послание. Что ты хотел сказать? На мгновение оторвавшись от прорехи между брёвен, Мэн Кай взглянул на принца очень тяжёлым взглядом. На его лице скользнуло удивление, когда он увидел бело-молочный глаз, но Лиару было уже все равно на чужое отношение. Теперь куда ни глянь, все только и говорили о том, что принц наполовину слеп. Все только и твердили о том, что сами демоны клеймили его, что теперь он король с увечьем, Слепой Король, Грешник без глаза. И не только плебс, но и высшая знать. Не стесняясь. — Я знаю, что ты ждёшь, когда я исполню обещанное. Моя коронация наступит, но до тех пор я не могу ускорить события. — Дело не в этом, — густым голосом отозвался Мэн Кай. Темный монах вскинул руку и перевел указательный палец в дальний, самый затемнённый угол. Приглядевшись, Лиар увидел, что в пристройке их было не двое, а четверо. Там, в углу, сидели ещё два человека. Теперь не только Мэн Кай, но ещё и неизвестные мужчины из тени внимательно смотрели на принца, и Лиар занервничал. Внезапно к его удивлению, Мэн Кай издал звонкий щелчок пальцами и четыре огарки свечи, стоящие на полу, мгновенно зажглись, озарив пристройку тусклым жёлтым светом. Лиар не видел этих огарок, и это стало неожиданностью. Он невольно отступил на шаг. Потому Арсоль и боялся Аркану. За древнюю магию, за колдовство. Хотя в Аркане была запрещена только некромантия, колдунов там не гнали, а считали себе равными. В Арсоле же их вешали за неподчинение ордену. Ибо только сами небесные боги могут управлять нечеловеческими силами. Остальные же, уподобляясь им, оскорбляют истинных божеств, и потому только смерть станет им искуплением. И Мэн Кай был тем, кто должен был умереть по заветам ордена. И это объединяло их с Лиаром еще больше. Неизвестный третий встал из-за угла, тогда как четвертый остался стоять, вальяжно откинувшись о стык между бревнами и стеной. Человек в черных одеяниях приблизился ровным шагом и откинул капюшон. Лиар попятился и уперся спиной в дверь. Это был мужчина. Уже в летах, с седыми прядями в густых черных волосах, собранных в пучок. Старше Лиара и Мэн Кая, но моложе Реньяра и Корнелия, с изможденным ликом и блестящими глазами. Присмотревшись, Лиар увидел, что губы мужчины вздрагивают, а глаза опухли от слез. Этот человек, кем бы он ни был, пережил страшное горе. — Лишь небо знает, как мне хочется лишить эту верхушку наследника, короля — дочери, но Кай сказал, что это не решит моей проблемы. Наверно, нет смысла лишать жизни непричастного. Однако, это не умаляет желания возмездия. Это сказал человек, оставшийся в тени. Лиар лишь крепче сжал рукоять кинжала. Если этот человек сделает еще шаг, он непременно вынет кинжал из ножен, хотя обучавший его оружейник, строго настрого запрещал ему вынимать оружие просто так, без нужды. Или тем хуже, для бессмысленной угрозы. Лиар никогда не угрожал старикам, но после произошедших событий, ни в ком он не видел друга. Или хотя бы того, кому можно доверять. Раз никто не верил ему, почему он должен был? — Кто ты? Чем я оскорбил тебя? Неизвестный, стоявший в углу, прячущий свое лицо в тени, мягко сообщил: — Это мой названный старший брат. У него нет имени с рождения, его зовут Койот, потому что подобные шакалы, по слухам, его вырастили. Уже неизвестно, истина это или нет, да и вопрос не в том, кто он, а чего хочет. В низах ведь, знаете как, кто отнесся по-доброму, тот и душа родная. Взгляд Мэн Кая стал вызывающим. Было видно, что он чего-то нетерпеливо ждет. Но Лиар не мог понять чужих требований, все было слишком туманно. Только осознал, что эти трое вовсе не те, за кого себя выдают. Не крысы, но волки, которых вынудили прятаться в подполье. Вся верхушка, во главе с орденом вынудила прятать свою сущность. Мэн Кай повел рукой. Пламя на четырех огарках поднялось, вытянулось, и света стало больше. Сейчас перед принцем, будущим королем, Мэн Кай не побоялся воочию показать свои умения, и наверняка это была та самая малая толика, коей он владел. Лиар сглотнул и ослабил пальцы на прохладной рукояти кинжала. Пусть страх отступал, тревога все еще сжимала его мышцы. Принц неловко спросил: — И чего же хочет человек по прозвищу Койот? Лиар перевел взгляд на седовласого мужчину, и внезапно заметил, что глаза его стеклянные. Стеклянные, как у человека, чья душа уже давно покинула тело, человека, который уже умер, и все же он стоял здесь, своими силами, никем не поддерживаемый. Только губы его продолжали вздрагивать. Может быть, просто что-то внутри него умерло, или он просто слеп… Стоит ли обращать тогда внимание на мелочные увечья. — Скажи, чего ты хочешь? — мягко спросил Лиар и, потянувшись, коснулся чужой руки. Даже зная, что это бестактно и невежливо. Но его прикосновение определило все. Человек был холодным. Осознав это в мгновение ока, принц отшатнулся. — Я говорил, что он догадается. Только идиот остался бы в счастливом неведении, — лениво произнес Мэн Кай. — Нет смысла устраивать это представление. Расскажи как есть, расскажи все. Лиар ощутил, как волосы на его голове зашевелились. В хибаре их было четверо, но только трое оставались живыми, с теплой кровью и бьющимися сердцами. Седовласый старец по прозвищу Койот был мертв. Лиар почувствовал, что дрожит. Он привык видеть умерших людей там, где они и должны быть после смерти — в могиле в гробу, на своем последнем ложе, укутанные в саван. С закрытыми глазами, словно навсегда уснувшие. Отрекшись от мирской суеты. Но не стоявшими перед ним со стеклянным взглядом, и трясущимся ртом, силясь подать признаки жизни, которых давно не осталось. На мгновение Лиар хорошо понял своего отца и его первобытный ужас перед восставшими мертвыми телами. Но только на мгновение. — Его сердце остановилось сегодня утром, — отозвался человек в тени. — Но он был еще молод, чтобы умирать. Ваше Высочество, причина его ранней смерти в Вашем двоюродном брате, маркизе Каньхире. Лиар невольно сжал кулаки. Если бы он мог, он бы за шкирку приволок сюда распутника, и позволил бы двум магам выпотрошить его как овцу. Он бы сидел, наслаждаясь каждым движением и каждым криком. И даже не подумал бы о святых писаниях, взывающих к милости и всепрощению. Есть люди, которые не заслужили прощения. — Он мне не брат. Он мне никто ни по крови, ни по рождению, ни по титулу, — выдавил Лиар сквозь зубы. После всего, что сделал Каньхир, было позорно считать его своим родственником. Даже самым дальним. — Скажите, что он сделал? — Моя племянница училась лекарскому делу. Она хотела быть травницей. Как чернокнижник, я помогал ей в этом, учил ее не только разбираться в лекарствах, но и самых легких техниках магии, способных вернуть человека к жизни. Легчайшим, настолько незаметным, что даже самый зоркий глаз не сообразил бы. Это были зачатки, даже не магия, а умение просто вылечить и помочь. Не далее, как четыре дня назад, она пришла на поле близ первого округа. Человек, что обратился к ней за помощью, жаловался на опухоли, на то, что больше лечение не помогает. Она пошла за майораном, алое и альпинией, все они росли на том самом поле. Но наткнулась на двух молодых людей. Один из них был королевский лекарь, Корнелий, кажется. Лиар скрипнул зубами. Ну почему все сложилось так отвратительно? Может быть, Корнелий все же показал себя с более благородной стороны? Но он отказал в ничтожной просьбе самому Лиару, что уж говорить… о какой-то безродной девочке? Он почти представил, что произойдет дальше, но слова человека в углу подтвердили его догадку. — Знаете, что он сообщил ей? Что это поле не является местом, где простой плебс может собирать травы для своих никчемных попыток в медицину. Что плебс не заслуживает своими грязными руками касаться этой святой и чистой профессии. И хотя моя племянница была вежлива, она сообщила, что земля — это дом каждого человека. И каждый может брать с нее все, что захочет, если способен созидать и отдавать в ответ. Вы согласны с ее утверждением, Ваше Высочество? Лиар сглотнул. Как он мог быть не согласен с неизвестной девушкой, наткнувшейся на самого скупого и бесчувственного медика. — Да. — А Корнелий не был. Он сказал, что земля принадлежит королеве Галене, и доколе она не подписала письменного разрешения, то ни одна грязная крестьянка не имеет права что-либо срывать. Он прогнал ее. Грубо, хотя и без рукоприкладства. Моя племянница была девушкой тихой, не злопамятной, очень робкой, воспитанной и вежливой. Впечатлительной. Она ушла в слезах, но, не сумев убедить Корнелия, сказала, что придет время, взойдет на престол Его Высочество, и не будут больше высшие чины так унижать простых людей, что тоже хотят жизни мирной и без болезней. Человек из тени наклонил голову. Лиар увидел, что волосы его свесились. Подувший сквозь бреши сквозняк затрепал пряди. — Похоже, ее слова оскорбили Корнелия до глубины души. Не ошибусь, если скажу, что он натравил на нее Вашего драгоценного брата. — Он мне не брат, — снова сказал Лиар. На сей раз резче. — Она пропала на сутки, не больше — не меньше. А нашли мы ее… — Мужчина усмехнулся горько и зло, — прямо здесь. Вы стоите на том самом месте, где она умерла, Ваше Высочество. Лиар сделал шаг в сторону, и случайно наступил на огарок, потушив одну из четырех свечей. Он вдруг отступил не от отвращения, а от неожиданности. Внезапно воздуха ему стало совсем не хватить. — Когда мы нашли ее, она была еще жива. Замучена, избита, со сломанными руками, изнасилована, но жива. — Молодой человек из тени вскинул подбородок. — Однако, нам не удалось ее спасти. Она умерла в течение ночи, от внутренних травм, что нанес ей Каньхир. И как бы ни было велико мое мастерство, я уступил в этом небу и позволил ее забрать. А следом умер и Койот. От разрыва сердца. Но задайтесь вопросом, позволю ли я себе уступить Каньхиру? Думаете, после этого поступка, он останется безнаказан? Мэн Кай скрестил руки на груди. — Пока Вы ждете коронации, Каньхир, Корнелий и Галена не отказывают себе в разгуле. И мы двое — те люди, которым не страшно все рассказать. Мы не единственные, кто страдает от их бесчинства, но большего Вам никто не расскажет — народ затравлен и запуган, народ умирает. А король Реньяр слепнет. Вы можете нас казнить, вы можете назвать нас лжецами, притащить ко двору, чтобы выслужиться перед своей мачехой…. Но истину Вам не изменить. Ожидание приводит к необратимому горю, и народ не будет долго ждать. Бунт… сметет всю верхушку, и если Вы не предпримите действия сейчас, то будете сметены вместе со всеми. Вы ни в чем не виноваты, кроме бездействия. Никто больше не может ждать и не может терпеть. Неизвестный из тени вышел на свет и приблизился к Лиару. Старше, но моложе седовласого, с красивым лицом и собранной высокой прической. Он был почти ровесником наследнику Арсоль, если бы не затаенная боль в глазах, лишавшая его присущей юнцам легкомысленности. — Мое имя Самэл. Именно я позвал Вас через Мэн Кая. Знаете ли Вы, что могут сделать два мага с целой страной? Лиар облизал пересохшие губы. Он это знал только в теории, из книжек, но был уверен, что даже самая хорошо описанная книга не передаст ужаса настоящего. — Я… представляю. Самэл был холоден, вежлив и не нес угрозы. Пока что. — Некромантов и чернокнижников в Арсоль не считают за людей. Большинство из них, уважаемые ученые мужи, лекари и творцы, созидатели и хранители умерших душ — скончались в грязи и нищете по вине вашего отца и мачехи, принц. У меня чешутся руки утопить все королевство в крови, чтобы каждый, кто однажды решил управлять чужой жизнью, понял, насколько гордыня лишает человечности. Не сочтите за грубость, но мое предупреждение не пустые слова. Если Ваша воля крепка, и Вы действительно тот правитель, которым хотите стать… найдите меня. Если Вам не благоволит небо, Вам будет благоволить чернокнижник. Последний и самый сильный в Арсоль. Иначе и Вам участь — утонуть в пущенной мной крови.