Между Падшим и Вампиром

Как Вильгельм ни боялся, как ни радовался двор облегчению болезни, но император Амелин слег. Несколько приступов повторялись в течение ночи, лишая мужчину голоса и дыхания, и консилиумом было решено оставить императора в постели, несмотря на предстоящий совет. Три дня к нему не пускали ни супругу, ни брата, ни детей. Только говорили, что император нуждается в непрерывном покое, и сейчас даже слегка участившееся сердцебиение может спровоцировать новый приступ. Вильгельм не находил себе места. В конце недели он пришел к покоям отца перед советом, чтобы поговорить с ним наедине, убедиться, что первенец должен говорить от лица императора. Однако, главный лекарь, вышедший из покоев на тихий стук, сообщил, что Вильгельму не дозволено видеть владыку. Юноша опешил. — Я его первенец, по какой причине меня не пускают к отцу? Мужчина в белых одеждах поджал губы. — Прошу прощения, Ваше Первое Высочество. Это приказ князя Афрама. И, должен сказать, что мы не можем с ним не согласиться. По затылку Вильгельма пробежал холод. — Что это значит? — процедил принц. Медик избегал смотреть на юношу. — Простите за откровенность, но Вы и сами знаете, что не здоровы. Ваше шаткое и неизвестное заболевание, как предположил Афрам, может бить по ближайшему человеку и быть заразным, однако, проявляться по-другому. И, учитывая, что император всю жизнь был здоров, и лишь после Вашего расцвета захворал, князя это навело на определенные мысли, что, — медик нервно сглотнул, — это Вы косвенно причастны к болезни Его Величества. Вильгельм ощутил, как правый глаз у него нервно задергался. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не начать разносить зал перед покоями, и тихо сказать: — Где сейчас князь Афрам? — Полагаю, на совете. Вильгельм нервно взмахнул рукой и чеканным шагом вышел. Он и сам не заметил, как в мгновение ока пересек ползамка и оказался в совершенно другом крыле, на другом этаже. Принц легким взмахом руки велел стражам убраться, но не успел он коснуться ручки двери, как она сама распахнулась. Юноша мгновенно отшатнулся и отвернулся. Глаза вспыхнули болью, вмиг скопившаяся влага слез обогнула края глаз. Распахнутые двери впустили в темный зал солнечный свет, и он ударил прямо Вильгельму в лицо. Юноша закрыл глаза ладонью пытаясь справиться с болью, и мысленно проклиная всех, кто сегодня встанет у него на пути. — Ваше Первое Высочество, с Вами все в порядке? — Ваше Высочество, Вы плачете?.. — Пропустите! Голос Афрама был подобен колоколу. Приблизившись, он силой отнял руки Вильгельма от глаз, но сразу же отстранился. — О небо… Вильгельм и сам знал, как выглядит. Когда он смотрел на солнечные лучи или когда они светили ему в лицо, задевая глаза, маленькие кровеносные сосуды мгновенно лопались, заливая белки кровью, веки опухали, а слезы текли независимо от желания человека. В такие мгновения Вильгельм почти терял человеческий облик, становясь по-настоящему похожим на кровожадного и голодного вампира. Юноша промокнул глаза и нервно встрянул руку от крови. — Дядюшка, у нас с Вами есть важный разговор. Зашторьте, пожалуйста, окна в зале совета. Афрам улыбнулся. — Нет нужды, Ваше Высочество. Совет уже закончился. — Что?! Вильгельм не удержался и вскрикнул. Люди, уходящие из зала, удивленно озирались. Некоторые остались в коридоре и жадно напрягали слух, чтобы после передать последние новости всем другим людям из двора. — Мой милый племянник, к чему беспокоиться? — любезно спросил Афрам. — Я решил начать совет раньше, чтобы избавить людей от необходимости понапрасну терять время. Встал, утренний туалет и сразу на совет, а там уже… — А как же император? — Император болен, ты сам знаешь. — Я говорю о его голосе на совете, кто говорил от его имени, если я первенец?! — Вилл, прошу, успокойся, — мягко сказал Афрам. Его голос сквозил заботливой любезностью и всякий, кто его слышал, явно считал, что юный наследник только зря сотрясает воздух, пытаясь привлечь к себе забытое внимание. — Тебе ни к чему так тревожиться. Я говорил от лица Амелина, поскольку он сам мне сказал действовать так. Полагаю, ты так зол, потому, что не попал к отцу, но послушай, мой милый, — Афрам положил напудренные ладони на плечи племянника. — Все мы знаем, что ему сейчас необходим покой. Твое лицо только еще больше встревожит его, ведь всякий раз, когда тебя видят, думают только о твоей болезни, и больше ни о чем. Каждый человек думает, этого не изменить и не исправить. Даже если ты полностью исцелишься, ты все равно для кого-то останешься… боящимся солнца, как сейчас. Поэтому я приказал тебя к нему не допускать, чтобы не бередить еще больше. Разве ты не желаешь выздоровления собственного отца? Неужели такого исхода ты желаешь для Арканы? Ресницы Вильгельма дрогнули. Но не от обиды или слез, а от гнева. Он смотрел на оголенную часть шеи своего драгоценного лицемерного дядюшки, и во рту собиралась слюна. Попуская слова мимо ушей, он желал впиться в нее своими белоснежными зубами, сомкнуть ряд клыков на пудренной матовой надушенной коже. Чувствовать, как плоть расходится под напором под оглушительный и истерический крик жертвы, как из прокушенной артерии в рот Вильгельма хлынет кровь, не просто горячая, а обжигающая, ароматная и густая, с соленым металлическим привкусом, но что главное — кровь виновника. Вильгельм сморгнул наваждение. Афрам улыбался. — Ты же согласен со мной, да? Вильгельм не услышал последнего вопроса. Он нервно сбросил с себя чужие руки. — Власть, которую Вы пытаетесь присвоить, вашей не станет. Можете делать что угодно, подкупать кого угодно, лить медовые речи, но первенцем был и остаюсь я, — бросил Вильгельм предупреждающе. — А еще мне очень жаль семьи тех несчастных, что потеряли купленных кормильцев из-за Вас. — Кормильцев, о чем ты? — Афрам был в замешательстве. — Не лгите мне. Кому я мешаю больше, чем Вам, дядюшка? У кого было больше мотивации подкупить мою же стражу, чтобы она убила меня в борделе? Не у Вас ли? Афрам спал с лица. Его щеки запылали от праведного гнева. — Как ты можешь обвинять меня?! Я бы не пошел против члена своей же семьи! Я никогда бы не пошел против тебя, неважно, насколько я недоволен твоими нововведениями! Это грех, грех! Вильгельм не стал слушать дальше. Он знал, чем все это закончится. Афрам просто распсихуется, а затем начнет убеждать всех и каждого в своей непричастности, только еще больше распространяя слухи. Как мог Вильгельм обвинить любимого и единственного дядю? Возводит на него напраслину, завидует, что не он стал гласом отца. Или боится потерять свой трон, на котором его и без того не хотят видеть. Ну, еще бы… Трон ведь — его единственная надежда на спасение. А если не станет императором, … То закончит свою жизнь в канаве. И слез по нему никто не прольет. Из-за этого инцидента принц на время позабыл о своем новом кладбищенском знакомом. Вильгельм так и оббивал порог отцовских покоев. И хотя во всеуслышание медики заявили, что бояться нечего, и что император совсем скоро встанет на ноги, первого принца так и продолжали душить полной неизвестностью и невозможностью увидеться с родителем. В отсутствие Амелина, говоря от его голоса, Афрам назначал советы в самые внезапные и разные часы. Рано утром, когда Вильгельма еще не было в замке, когда спали еще даже самые нищие слои населения, не говоря уже о знати. Или же в разгар солнечного дня, когда принца больше всего клонило в сон. Или же на закате, раскрыв все шторы, чтобы солнечный свет заливал пространство. Вильгельму никто не докладывал и никто ничего не говорил. Из-за этого принц преследовал собственного дядюшку, перестал спать и покидать замок, но хитрый Афрам сообщил, что на этой неделе советов и собраний уже не будет, так как все важные вопросы оказались решены. От его пропавшей сестры Николь все так же не было вестей. Сеть Амелина встала, так как ее глава слег и больше не мог никого принимать и контролировать. За время болезни императора Святой орден, через младшего принца Ансиаля, медленно просочился в жизнь граждан Арканы. И от этого верховная знать ликовала, как никогда. Вильгельм считал это странным. Как могут люди, имущие богатство, власть и возможность позволить себе любой каприз, так радоваться обузданию низменных страстей? До тех пор, пока не понял, что все это делается ради его свержения. Они-то, подкупающие святых и лживо кающиеся, не боялись быть в глазах народа вампирами и кровопийцами. А он, пусть и живущий в свободе, никому не причинивший зла, уже был клеймен с самого рождения. Проклятье императора. Понимая, что ему не позволят вот так просто попасть к отцу в покои через дверь, спустя несколько дней раздумий Вильгельм решился на отчаянный шаг. И хотя чужие слова заставили его засомневаться в своей чистоте, Вильгельм просто хотел взглянуть на своего родителя. Убедиться, что все действительно хорошо. Поэтому следующие несколько ночей Вильгельм обходил коридоры и рассматривал узкие балки, которые формально могли вывести его к широкому балкону в покоях императора. Он проверял пальцами прочность каркасов, и сомневался, смогут ли они удержать его, хотя Вильгельм с самого детства был гибким и жилистым телосложением юношей. Наконец, он нашел свой краткий, хоть опасный путь. Один из балконов выходил чуть выше, чем остальные, и почти примыкал к отвесной стене, а еще выше — к балкону императорского покоя. В первую ночь, обувшись в сапоги с мягкой и бесшумной подошвой, не удобные и непривычные ступням, Вильгельм мало-помалу пробрался на стену. Когда он полз, то в кровь содрал пальцы острым каменным шпилем. Он не ожидал, что эта отвесная стена будет так украшена, так как никогда не смотрел на детальный чертеж. В полуночный час, опасно свесившись, молодой наследник не рискнул ступать дальше, решив дать себе время для тренировки. Если он сейчас соскользнет с отвесной стены, то облегчит задачу любимым родственникам, да и народу, мечтавшим для него о самой мучительной и нелепой смерти. А если он не умрет, то останется калекой, и тогда не останется иного выхода, кроме как уговорить Фабьена перерезать ему горло. Долгими и упорными попытками, но Вильгельм, в конце концов, совладал со стеной, за ней — с зубчатыми башенками, где ему пришлось перепрыгивать с одной на другую. Следом шла длинная и узкая балка, которую необходимо было пройти на цыпочках, плотно прижимаясь к стене спиной или грудью, ну и уже потом последний и решающий короткий рывок наверх — зацепиться руками за каменные балконные балюстрады. А дальше дело умения — подтянуться и встать на балконный пол, скрывшись за широкой стеной от посторонних глаз. Таким образом, увидеть Вильгельма могли только снаружи, да и то, случайно взглянув наверх. Ночная темнота скрыла Вильгельма. Он решил навестить отца именно этой ночью, доверяясь собственному чутью. А еще потому, что сегодня в покоях отца горел тусклый желтый свет. Ступив носочками на гладкие плиты пола, Вильгельм прижался спиной к стене. Теперь, чтобы увидеть его, необходимо было продвинуться дальше по выходу и пройти прямо к балюстрадам. Внутри кто-то находился, он нервно вышагивал по мягкому ковру. Принц, переведя дыхание, аккуратно заглянул сквозь занавеси из плотной и дорогой органзы со свисающими рубинами, украшающими выход. Он был уверен, что никем не замечен, а потому не побоялся выглянуть совсем слегка. В покоях императора вышагивал глава одного из столичных храмов, духовный наставник отец Леонард. Одетый в черную рясу, умело скрывающий под рубахой дарственное Афрамом золото, Леонард со вздохом произнес: — Это не только мое прошение, Ваше Величество. Но так же прошение Вашего брата, супруги, медиков, и двоих оставшихся детей. Неужели Вы не понимаете, чем Вам грозит его присутствие? Вильгельм навострил уши. Духовный наставник… говорил о нем?.. Амелин ответил, когда прокашлялся. Вильгельм не видел его лица за пологом, но голос мужчины был слабым, хриплым, словно болезнь нарушила чужие голосовые связки. Вильгельму стало больно. — Вы просите невозможного. — Напротив. Очень даже возможного! — горячо возразил Леонард. — Поверьте, Ваше Величество, так Вы сделаете благо. Благо не только для двора, или для ваших других детей, но и для всей Арканы! А может быть, и для всего мира! — Неужели Вильгельм вам такая кость в горле, что одно только его присутствие угрожает всему миру? Леонард поджал губы. — Больные люди — это всегда угроза, неважно, в каких масштабах. А Ваш первенец, мало того, что нечист телом, но еще и греховен душой. Мы уже закрыли глаза на то, что его досуг составляет компания в борделе. Знаете ли Вы, кого он избрал в свои фавориты? — Леонард повысил голос. — Любящий отец всегда закроет глаза на капризы своего первого ребенка, я все понимаю, прекрасно понимаю! Но его пристрастие — это юноша, еще более падший, чем женщины. Вы знаете, как мы, приверженцы чистого морального пути, относимся к таким молодым людям. Они оскверняют нашу землю, порочат ее одним своим присутствием. Мы бы поняли, что Ваш сын хочет избавиться от них, но он их защищает. А что еще хуже, он довольствуется не только ими! — В каком смысле? — Позавчера одна из девочек-служанок, пришла ко мне на исповедь, — неохотно признался Леонард. — Она сказала, что первый принц грубо домогался ее! Не просто домогался, но грязно! Называет ее непотребными словами, прочил ей место в борделе, обещал иметь ее… когда захочет! Лишил ее невинности прямо в коридоре, ночью, когда она возвращалась к себе после тяжелой уборки. Вы повелели, чтобы служанки и слуги были порознь, но не замечаете, как Ваш сын забывает о чужой неприкосновенности! Губы Вильгельма задрожали от ярости. Он никогда не желал служанок, поскольку не желал себе и без того дурных последствий вроде круглого живота спустя пару месяцев! Его окружали мужчины, даже свиту он бы себе собрал из мужчин! И если бы он возжелал служанку, то уж точно не стал бы домогаться. В коридоре, как животное, не ведающее приличий. Неужели именно таким он был в глазах святого ордена? Как преступники, которых его же указом отправляли на виселицу. Амелин ничего не отвечал, и Вильгельм ощутил, что сердце его начало биться быстрее. Он что, поверил этой лжи? Поверил Леонарду? — Вы должны…. ДОЛЖНЫ отослать его. От двора и из замка, отречь от трона. Как духовный наставник, я желаю блага империи, и забочусь о ее будущем. Поверьте мне, Ансиаль куда лучше усидит на троне, нежели Вильгельм. Народ любит его, принимает, жаждет ему служить и уподобляться. Вильгельм же… вовсе не плохой человек, кто бы что ни говорил. Но на роль государя совсем не годится. А вот в вашем имении жить ему будет хорошо, без обязательств и угрозы для жизни, — убедительным голосом сказал духовный отец. Подол его деяния зашуршал, и Вильгельм увидел, что мужчина присел у изголовья. Амелин не отвечал. Именно из-за его молчания Вильгельму становилось плохо. Ему безумно хотелось выйти в покои прямо сейчас, со стороны балкона, и высказаться так, как он не позволял себе до этого. Отстранить вообще весь орден от совета и входа в императорский замок. Но главное, спросить, как смеют они решать за него, куда он годится и где жить ему будет хорошо? Юноша медленно сполз по стене. Амелин прокашлялся и сухо сказал: — Быть может, народ и верит, что его надежды сбудутся. Но правила и законы, писанные до нас, мы изменять не в праве. На престол заходит первенец, Вильгельм — мой первый сын. — Вы правы, — любезно сказал Леонард. — Вы правы, Ваше Величество. Поступить так, значит пойти в обход закона, но Святой орден простит Вам подобное, ведь это… не из дурного помысла, не из корысти, но во благо. Аркане нужен чистый правитель, незапятнанный болезнью, тем более такой редкой и неизлечимой. Вильгельму уже двадцать, но до сих пор он не женат, не думаете ли Вы, что это еще сильнее ударит по будущему престолу? Когда Вильгельм умрет, Ансиаль уже не сможет исправить все последствия его правления, и даже Святой орден не смоет порчу! Посему лучше предупредить проблему до ее начала. Именно за это мы боремся, Ваше Величество. Все мы безумно боимся, что случится непоправимое. Прошу Вас прислушаться к моему совету. — Сколько раз Вильгельм хотел зайти? — Бессчетное количество. Мы не пускаем его к Вам, — мягко сказал наставник. — Боимся, все мы боимся. И медики, и Ваш брат правы. Вы излечились только потому, что не контактировали с первым наследником. Если бы он сидел у Вашего изголовья, Вы бы никогда не пришли в себя, и наша надежда погибла бы с Вами. Отошлите Вильгельма в имение за пределами столицы, и Вы сами увидите, как Ваши силы вернутся! И дня не пройдет, еще столько же лет будете править! Голос Леонарда звучал так сладко и убаюкивающее, так убедительно, что Вильгельм почти сам поверил в это. Его глаза наполнились жгучими слезами, дышать стало тяжело из-за комка в горле. В голове отчаянно билась одна мысль… «Не слушай их! Не отсылай! Не отрекайся от меня!» Ведь ссылка в имение означала именно это. Позорное изгнание, отречение отца от первенца, его отречение от трона, от двора, да и от семьи в целом. Именно этого и добивался Афрам. Убить Вильгельма не получилась, ведь его не брал ни один яд, сколько бы красавиц с отравленными кольцами и иглами к нему ни подсылали. Убить его необходимо было с самой первой попытки — нещадно, не оставив свидетелей, но и тут неугодный вампир выжил. А теперь они решили выжить его из собственного дома, вытравить из Амелина всю любовь к нему, а хуже всего то, что Амелин молчал. Долго молчал перед каждым ответом, словно бы задумывался над тем, чтобы удовлетворить это чудовищное прошение. Он ведь знал, что это значит. Не мог не знать. Вильгельм не желал слышать его последнего ответа. В глубине души, это был самый главный страх юного принца. Для взрослых людей такой пустяковый, детский и нелепый. И дело было совсем не в потере трона или власти, вовсе нет. Это была просто боязнь быть разлюбленным и преданным собственным отцом. Вильгельм тенью шагнул на узкий каменный парапет. Возможно, его шумное дыхание услышали, потому что Леонард решил раскрыть занавеси. Но в тот момент, когда духовный наставник вышел наружу, Вильгельм уже сидел высоко над балконом. Оттуда было легче всегда спуститься обратно — по коротким спускам, не рискуя упасть и свернуть себе шею. Горькие слезы душили Вильгельму горло. Оказавшись внутри замка, он вдруг по-настоящему ощутил свое одиночество. Юноша был один, совсем один. Вильгельм провел рукавом по влажным векам, смаргивая слезы. Но все могло измениться этой ночью. Все могло измениться в склепе, где горел только один огарок свечи под рукой последнего в Аркане некроманта. Стефана, который был связан с Вильгельмом невидимой судьбоносной нитью.