Между Падшим и Вампиром

Несмотря на отчаянное нежелание слышать от отца ответ, Вильгельм продолжал пытаться увидеться с ним. Он больше не собирался приходить к нему через балкон, боясь услышать что-нибудь еще, хуже, чем просто просьбу отослать его из столицы. Но, по крайней мере, понимание, на чем строится чужой союз, уже не было для него таким шоком. В одну из ночей, перед тем как отправиться в бордель, узнать, все ли в порядке с Кристианом, а затем на кладбище, чтобы поговорить со Стефаном, к принцу пожаловал слуга с сообщением, что император сам ждет его. Вильгельм не мог не обрадоваться и не мог не встревожиться. Шагая как на ватных ногах, он понял, что есть еще один важный вопрос, который ему необходимо задать отцу. Именно сегодня, этой густой чернильной ночью. Двери в покои распахнулись без вопроса, и Вильгельм переступил порог. Амелин не спал. В длинном распахнутом халате, мужчина стоял над столом с картой и пребывал в мрачном расположении духа. Амелин поднял глаза, увидел вошедшего и взгляд его потеплел. — Вилл. Мальчик мой. — Здравствуй, пап. Вильгельм медленно приблизился. Непонятная болезнь всего за пару недель истощила его отца, всегда пышущего здоровьем. Бледный как мел, Амелин стоял нетвердо только потому, что уже не мог лежать. Вильгельм прильнул к отцовской груди, обнял руками за плечи и ощутил, как теплая ткань рукавов накрывает его, как крыльями. — Отец, ты ужасно выглядишь, — честно признался юноша. — Может, в постель? Амелин цокнул языком и нервно качнул головой. — Нет. Вильгельм не хотел разговаривать с ним о болезни и его состоянии. И без него императору было с кем обсудить эту проблему. Да и Вильгельм прекрасно знал, каково это, когда все темы ограничиваются только чужим здоровьем. Так его ментор не мог говорить ни о чем другом, кроме недуга самого Вильгельма. Принц обратил внимание на карту и на шахматную фигуру, стоявшую на границе, разделяющий империю Аркана и королевство Арсоль. — Что случилось? — Афрам настаивает на вторжении, разве ты не знаешь? — Амелин скривил губы и отодвинулся от стола. — Ни дня в своей жизни не имел дела с войском и войной, но говорит о наших истощенных ресурсах, и чужих богатых продовольственных землях. Да Арсоль загибается от голода — в нижних городах такой мор, что мне их даже жаль, а он хочет добить их войной. Видно, жажда совсем лишила его рассудка, каждый совет… заканчивается на чужом согласии. Необходимо лишь мое. Вильгельм с приподнятой бровью окинул взглядом карту. Территория Аркана занимала почти целый материк, делясь на тридцать провинций, каждая размером с небольшое королевство, вместе с тем делящееся на графства. Как будущему императору, Вильгельму было положено знать каждого губернатора провинции, каждого князя, маркиза, лорда. Провинциальный округ, манеру речи и какие ресурсы были в изобилии в той или иной части империи. Однако, Аркана занимала не весь материк. Чуть меньше ее половины занимало королевство Арсоль — единственный наземный союзник. Территория его была не такой внушительной, несколько уступала, да и выглядела в целом, как особенно большая провинция, которую тоже можно присоединить, если стереть линию границ. В силу здоровья Амелин сам не мог учавствовать в обсуждении, ему передавали новости некоторые из доверенных старцев. Вильгельм же из-за Афрама не был ни на одном из последних советов, и Амелин этого не знал. Можно было, конечно, сказать все, как есть, однако, это выглядело бы как ябеда неразумного дитя, которому отказали в игре. Поэтому Вильгельм покивал, придавая лицу уверенность. — Ах да… Да-да, отец я знаю. Сам не понимаю, зачем ему понадобилось вдруг вторжение, двадцать лет жили без войн. А еще не верю, отец, разве наши ресурсы истощены? — В том-то и дело, что нет. Амелин лениво скинул халат, и его немой паж немедленно убрался с императорским нарядом прочь. — Наша казна полнится день ото дня. Люди живут в сытости и благости, даже в самых отдаленных уголках. Ни чумы, ни холеры, ни иной эпидемии, потому, что казна хорошо следит за гробовщиками и медиками. Всем хватает продовольствия, страшные болезни не беспокоят нашу страну. Арсоль нам здесь ох как уступает, я даже готов помочь им, если Реньяр будет так смел и попросит помощи. Но он глупец, скорее издохнет на трупах своих же людей, чем свяжется со мной. Вильгельм взглянул на карту и протянул — Король Реньяр… не слишком хороший правитель, раз его политика такова, и люди в итоге умирают. Иногда надо поступаться гордостью. — У меня возникает ощущение, что он просто не правит. Он номинальное лицо, фигура для обожания — не больше, человек ответственный за это… — Амелин поставил палец на точку, обозначающую столицу, — либо его первый сын, Лиар, либо его вторая супруга, Галена, либо младшая дочь, Эмбер. Но последнюю я бы отмел, она вообще не имеет голоса. — А что наш посол? — Не знаю. От него нет вестей. Афрам считает, что Арсоль его убил, и поэтому воображает, что это повод для того, чтобы поработить это королевство. Только и слышу от него просьбы позволить переступить чужую границу. — А Святой орден? Разве они не порицают войны? — заметил Вильгельм. Амелин фыркнул. — Если это невыгодно, то порицают. Если выгодно для них — то они будут настаивать, ссылаясь на любую написанную чушь. А еще по их писаниям мужчине нельзя любить мужчину, и, тем не менее, тебя еще не поразила молния за то, что ты возлежишь со своим фаворитом из борделя. Вильгельм удовлетворенно покивал. Сердце его забилось чаще, когда взгляд Амелина стал удрученным. Юноша так хотел спросить, так хотел узнать всю правду, уж не решил ли отец отречься от него, и если так, то пусть скажет, хотя бы наедине, а не перед всем двором. — Отец, я… — Вильгельм, послушай. Отец и сын сказали эти слова одновременно и оба замолчали. Юноша сразу закрыл рот и затаил дыхание. Он понимал — или сейчас или никогда. Амелин провел рукой по карте и взглянул на сына. — Я не хочу этого говорить. Сердце Вильгельма пропустило удар. Он дал себе слово, что выдержит мужественно любое отцовское решение. Не станет умолять дать ему шанс. — Но держать тебя в неведении еще хуже, чем уведомить. Отец Леонард просит от всего Святого ордена и неба отослать тебя из замка и от трона. Они полагают, что моя болезнь — это следствие твоего присутствия рядом. И пока ты не исчезнешь, болезнь не пройдет. Они говорят, что думают о благе, и что единственный, кто достоин быть моим наследником, это твой брат, Ансиаль — здоровый молодой человек, духовник и надежда простого люда. Ты знаешь, что это значит? Вильгельм молчал. Его отец стоял, ссутулившись, а потому юноша был чуть выше собственного родителя. Его дыхание стало судорожным, ладони вспотели от страха, лицо стало еще белее, чем у императора. — Да, — выдавил Вильгельм глухо. Единственная мысль была его в том, чтобы сохранить лицо, если Амелин все же примет решение выслать его. Не расплакаться, выстоять с гордо поднятой головой, не начать умолять об изменении. Вильгельм умел быть гордым, когда это требовалось. Мужчина провел рукой по лицу первенца. — Пусть эти желчные орденские псы подавятся своим ядом. Я никогда не отошлю тебя. Эти слова прозвучали мягким голосом, но Вильгельму они показались стальным звоном — будто нависший над ним топор палача выскользнул из ослабших рук и упал на плиты. Чувствуя тепло ладони, Вильгельм сильнее прижал ее к щеке. Он сморгнул накатившую влагу с ресниц и слабо улыбнулся. Император смекнул: — Ты обо всем знал, да? Принц кивнул, а затем неловко взглянул на балкон. Он решил не раскрывать своих ночных странствий по замковым балкам. А то Амелин еще перепугается, заволнуется и это ухудшит его и без того шаткое состояние. — Я догадывался, что меня разлучили с тобой не просто так. — Вильгельм, давление не пройдет. Императором будешь ты, как бы они ни умоляли меня изменить решение. Мой последний указ о твоем назначении на случай моей смерти у меня в столе, ты найдешь его там. Амелин шумно вздохнул и отнял руку от щеки первенца. — Про тебя болтают. Грязные и мерзкие слухи, что ты насильно лишаешь девушек невинности. Слухи ползут быстрее, чем ты думаешь. Я не могу уже выходить на советы, поэтому тебе говорить от моего лица, так и знай. Вступай уже… в эту грязную игру. — Амелин криво ухмыльнулся. Он всю жизнь провел в этой игре, и еще не потерпел поражения. — Княжна так и не была найдена. Даже тени ее не мелькало. Скажи, между вами ничего не произошло? Вильгельм не стал медлить с ответом. — Конечно, нет! Все было прекрасно, отец, — солгал молодой наследник, не поведя и бровью. Амелин слишком сильно любил его, чтобы распознать ложь. Хотя Вильгельм редко лгал отцу, только когда хотел избавить его от неприятной правды. Если бы Амелин узнал о желании княжны Райлы разрушить всю Аркану до основания, он бы приказал ее повесить и сжечь весь ее дом дотла, включая непутевых родителей. В такие моменты всегда мягкий уравновешенный и мудрый Амелин становился невообразимо жестоким. Но Вильгельм-то знал, что обескровленное тело высокомерной княжны уже потеряло последние куски плоти, так что и опытный человек не смог бы увидеть в скелете остатки былой красоты и найти в нем пропавшую девушку. — Может быть, она не предназначена мне небом. Сбежала туда, где ей лучше. — Но она согласилась. — Отец, — мягко сказал Вильгельм, — Я, может, и наследник, но клеймо позора на твоем роду. Детей у меня нет, никто не знает, будут ли они, хотя я уверен, что не все так безнадежно. В конце концов, даже если они не будут от моей крови, кто это докажет? Амелин улыбнулся и заботливо коснулся ладонью чужого плеча. — Ты хороший мальчик. И не верь этим лживым словам, что ты мне послан небом в наказание за грехи. Я никогда не читал тебя таковым. Ты всегда был и будешь моей радостью и гордостью. И сколько бы эти шакалы не валялись у меня в ногах, убеждая, что ты причина всех будущих и нынешних несчастий, ты никогда не будешь сослан. То ли от яркого света, то ли от нежности, с какой были произнесены эти слова, Вильгельм ощутил, что у него снова щиплет в глазах, и отвернулся, чтобы еще раз сморгнуть слезы. — Кстати, о грехах. — Юноша вновь вскинул голову, решаясь, наконец, задать мучавший вопрос. — Я тут услышал, хотел бы узнать правду. В прошлом, когда ты только стал императором, ты действительно уничтожал некромантское сообщество? Голос Амелина похолодел, однако, Вильгельм не ощутил угрозы. Амелин никогда не причинил бы ему вреда, какой бы сложный и личный вопрос ни задал принц. — Откуда ты об этом узнал? — Услышал в борделе. Дескать, говорили, на прошлой неделе, заходил…. Вроде как непонятный тип. Неместный. Заказывал одну из девушек. Та и распускает слухи, что мол, некроманта на груди пригрела. А ей говорили, будто некромантов в Аркане не осталось. Что император, всех под корень вырезал. Вот я краем уха услышал, и не поверил. Отец, скажи мне честно, если ты делал это. Вильгельм снова солгал, и Амелин снова поверил. Совесть возопила сказать правду, но интуиция велела заткнуться и держать тайну Стефана под семью замками. Амелин опустил глаза, сомневаясь, стоит ли говорить правду. Вильгельм сразу это понял. Он спрятал руки в рукава, чтобы скрыть в них дрожь. Если отец помедлит еще немного, буквально пару секунд, то значит, все, что сказал Стефан, — правда, и уже неважно, солжет император или признается. Амелин приоткрыл губы, цвета спелой вишни: — Да, это правда. Вильгельм сглотнул. Он не знал, как себя чувствовать. Радоваться, что отец не стал лукавить, или огорчаться, что по вине его предка погибло невообразимое количество людей просто за их способности. Да и совесть грызла сердце — он-то солгал, а отец сказал правду. Он сам пусть и боялся некромантов, никогда не боялся магии. Не за что было бояться повеления стихии, если дружен с ее владельцем. Маги или некроманты — все они были людьми. И он был человеком, но каждый из высшей знати в тайне хотел незаметно утопить его в самой грязной луже. — Почему ты делал это? — глухо спросил Вильгельм. — Потому что некромантия — это страшная вещь, Вильгельм, страшная способность. Не знаю уж, божье благоволение или земное, или и вовсе проклятье. — Амелин зашелся хриплым кашлем и прижал платок к губам. — Но мне доводилось видеть, на что способны некроманты. Вильгельм, они управляют смертью. Жив человек или мертв, без разницы, в их силах отделить душу от тела, и отпустить ее, неважно, хочешь ты этого или нет. Твое тело может гнить где угодно, но некромант, если пожелает, поднимет его и заставить делать все, что ему нужно, не оглядываясь на мораль. Вильгельм отметил, что в голосе Амелина не было и намека на страх. Только жесткая непоколебимая уверенность и решимость. — Усопших необходимо упокаивать и больше никогда не трогать. Человек, что повелевает смертью, повелит и жизнью. Я пытался добиться мира, для всех в моей империи, когда строил ее потом и кровью, тяжелым трудом, но такие люди — это бесконечная угроза установленному порядку, потому что в их силах та власть, коей нет даже у меня. Ее не будет и у тебя, Вильгельм. Поэтому я убирал, сжигал их писания, чтобы больше никто не мог овладеть этим искусством и сеять смуту и бунт. — Но ведь причины для бунта нет! — Неважно, есть она или нет, любой человек в их положении мог обратить свой взор на верхушку. Ты тогда только родился, я совсем не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. Хотя что-то мне подсказывает, что они все же не чисты на руку. Ни один человек не сталкивался с твоим заболеванием, что, если это некроманты прокляли тебя на вечные муки? Я стремился к солнцу, к свету, а они загнали мою родную кровь в тень, чтобы сделать мне больно. Вильгельм замолчал. Пару ночей назад он и сам видел, как Стефан отделяет душу от умершего тела какой-то женщины. Он сказал, что она скончалась, не завершив желанное, и душа цепляется за мертвую оболочку, кричит. Он слышал ее, тогда как Вильгельм видел лишь непонятный расплывчатый образ из плотного белого дыма. — Вилл, пообещай мне, что ты продолжишь мою стезю, — жестко потребовал император. — Некроманты не должны возродиться. Юноша замялся. Он не хотел бы казнить людей просто по факту их умения. Иначе самому пришлось бы лезть в петлю и ожидать, когда из-под него вытолкнут опору. Горло Вильгельма пересохло. — Продолжить? — Если увидишь некроманта — сразу его на виселицу. Они знают, за что им это. И того человека в борделе отправь к судье вместе с девушкой, чтобы зря лишний раз не чесали языками. Если это правда, на эшафот пойдут оба, если нет — ее лишат возможности распространять клевету на человека. Вильгельм прижал пальцы к губам. — Я никогда никого не казнил. Как я могу? Амелин накрыл его ладони своими. — Тебе придется, Вилл. Раз уж я это начал, ты не добьешься с ними мира, поскольку они будут жаждать твоей крови. Если еще они остались, в чем я сильно сомневаюсь. Я сумел запугать их и истребить, выжег, словно рану, но не в силах заставить ее перестать кровоточить временами. Я сделал это на благо мира, во имя будущего. Твоего будущего. Твердая почва, разве это плохо? Вильгельм качнул головой. Это не плохо. Но твердая почва, полная костей невинных и щедро политая их кровью. И даже светлое будущее и всеобщее благо не могли перевесить эти ужасные поступки. — Только от тебя потребуется решительность, Вилл. Если ты хочешь остаться на этом месте, если ты хочешь стать императором, пойти по моим следам, руки чистыми не оставишь. Если возникнет угроза, вырви ее, как сорняк, и сожги. Даже если тебе больно и совсем не хочется этого делать, ты продолжишь выстилать дорогу к светлому будущему. Без тех, кто способен единым щелчком прервать нашу династию. Этого никто не смог, Вильгельм. И пообещай мне, что так будет и впредь. Никто не смог. И никто не сможет в будущем.