Между Падшим и Вампиром

— Знаете, какие вести из самого дворца?! Народ столпился у всезнающего бармена, который вдруг зачем-то наклонился, но не перешел на шепот. Только фигура в темном плаще за столиком осталась сидеть неподвижно. — Что там? Что там такое? — Говорят, принц-наследник, совсем сошел с ума! Стал одержим демонами! Отец-то его отстранил от трона, назначил наследницей теперь дочурку. А Лиар после этой вести совсем слетел с катушек! Говорят, собственными руками задушил жену свою! Беременную! Люди, что склонились, заахали, заохали, бармен крепче сжал стеклянную ручку у кружки, которую протирал. — Задушил собственными руками. А ведь он давно этого хотел, давно! — Почему? Почему? Почему? — заголосили любопытные люди. — Не красавицей была, что ли? — Может, в ведьму влюбился, да она отворожила от жены-то? — Может, он и правда спутался с нечистыми силами? Люди спрашивали наперебой, и бармен замахал руками, чтобы все замолчали и послушали, что он скажет. — Ни черта-то вы не ведаете! — с укоризной сказал он и наклонился над стойкой. — Приворожила его не ведьма, а одна распутница. Княжна ли, герцогиня ли по титулу. Приворожила, как есть, женатого принца из семьи уводила снова и снова. Уж не знаю, чем опаивала, но он как собачонка. — Да слышали, слышали, что он грешник-изменник! — Ага, его еще ментор все пытался уговорить покаяться и все исправить! — Что ж потом? — А дальше-то что? Она сказала ему убить жену? Бармен снова замахал руками. — Да цыц Вы, перебиваете только! — прикрикнул он и громко поставил кружку. — Там княжна-то, нечистая на руку и сердце. Где это видано, мужика из семьи уводить с помощью колдовства! Так ее небо наказало. Заболела она, то ли чахоткой, то ли проказой, доподлинно уже и неизвестно. Положили ее в лазарет, а ведь матушка денег на ее лечение не дала, отреклась от проклятой ведьмы, чтобы род и кровь не позорила! Там она в лазарете и скончалась. Вечно я мимо проходил, как ни гляну, так Лиар-то у стекла стоит, как верная собака, разве что хвостом не виляет. Ему святой отче говорит, отпустите, отпустите, переборите, Вы должны снять с себя оковы колдовства, а Лиар знай, только, стоит и на стекло слюни пускает! Совсем дурак! — Ах, какая ведьма! — Вот же поганая девка! — А потом-то что? — Потом? Померла эта герцогиня! Так небо не прощает этакого греха! Померла, что ее и хоронить было некому кроме Лиара, а его и не допустили. Главный святой отче ее похоронил, и все, а Лиар и просидел три дня и три ночи в храме, все ставил свечки за ее душу. Ему ж даже, говорят, не сказали, где она похоронена-то! И после смерти ее приворот не спал, и делалось ему все хуже и хуже. Как-то раз, пришли стражи, и говорят ему, мол, полно уже, казниться по умершей. Надо в замок, о делах насущных думать, о будущем. О ЖЕНЕ ЖИВОЙ, БЕРЕМЕННОЙ. А он возьми и перережь всех в святом храме! — Ах! Ах! — Как это рука только поднялась! — Я об этом слышал! — Да я тоже слышал, что Лиар учинил смертоубийство в храме! — Вот же бес! — Куда одна погань, туда и второй, неужто не задумался, чем грозит?! Может, он и сам колдун! — Да точно колдун, кто ж кроме них осмелится кровь проливать в святом месте. То-то никто туда и не ходит из моих соседей! — И из моих тоже. — И их моих! А я и знать не знала, что там принц кровь пролил. Вот же совсем падший. — Да, падший, так и есть! — Бармен ударил по стойке рукой. — Так он еще кричал, доказывал, дескать, сами напали, не постыдились. И просил справедливого ответа! От мертвых-то ответа!!! Сам убил, еще и виновных ищет! Так, ежели, на тебя нападают, беги ты, беги, куда глаза глядят. А ведь одного глаза у него теперь и нет, после того, как он всех вырезал несчастных. Так и его небо наказало, ослеп, негодяй! — Странно, что только на один глаз! — Туда ему и дорога! — Наш батюшка-король Реньяр-то не дурак. Он его мягко от трона отвел. Знал, что народ испугается. — И правильно! Не дело это — бесу на троне сидеть. Хватит и того, что говорят, в Аркане на троне скоро кровосос окажется. Кровосос и падший, вот чего еще не хватало! — Да, именно! У них там такие порядки, что жить страшно. Здесь хоть святые отцы нас защищают! — Защищают! А, ежели. Лиар не слушал своего отче, он ни коих не послушает, и будет вершить, что в голову больную стукнет! — Вот именно! — Правильно говорит, старик! — То-то он и начал бредить, — подвел итог бармен. — Задушил жену-бедняжку ни в чем не повинную и сбежал. И теперь батюшка Реньяр его всюду-всюду ищет, говорит, привести живым, дабы не лить королевскую кровь. Уж он-то его будет судить за все его грехи, с небесным судьей. Там уж и посмотрят, чего он заслуживает, трона али публичного повешенья. А. может, сошлет его на каторгу, или вообще в Аркану. А может за море сошлет, чтобы все эту проклятую кровь забыли! — Лучше бы на каторгу, пожил бы хоть, как обычные работяги, и думать забыл бы о колдовстве своем! — Не-е, лучше бы сослали! Такие люди не исправляются! — А ты-то сам, откуда знаешь про все дела эти? Тебя послушать, так будто бы в замке живешь, от трона вести тащишь! — крикнул недоверчиво кто-то. Бармен надменно вздернул подбородок. — С правильными людьми знаюсь, оттого и знаю! У моей сестрицы подруга есть. Служанкой она работает у хорошей госпожи, да и с дочерью этой госпожи знается. А дочь — ни много, ни мало, ученица королевского лекаря, самого Корнелия. Так что ни капли лжи в словах моих, ни капли. А доколе лгу я, пусть меня прямо сейчас и покарают! — Бармен ударил стаканом по стойке, и та задрожала. Люди замолчали, ожидая кары за возможную ложь, но ничего не произошло. Все так напряженно смотрели на бармена, что не заметили фигуру в плаще. Человек, скрывший лицо капюшоном, выскользнул незамеченным за дверь. — Уж я-то тебя покараю за клевету. Но не сейчас. Еще своим языком поганым пыль мети. Я-то найду, за что тебя судить. Лиар процедил эти слова тихо, самому себе, глядя на бармена, продолжающего разглагольствовать, что он, де, говорит только правду, правду эту и ест и пьет, а потому и небеса ему даруют долгую, безбедную и безболезненную жизнь. Лиар вышел на задний двор — выходить через парадное крыльцо было опасно. Беглец выглянул из-за угла и немедленно отступил в тень. По узкой тропе позади дворика, чеканным шагом прошли восемь стражников. Искали. Еще не врывались в дома, но искали по улицам. А куда податься принцу-беглецу, убийце жены, настоящему падшему злодею? Но Лиар знал, куда податься. Как точно знал, что никогда не убивал Аглаю. А что до унизительного звания, коим его немедленно наградил люд с подачи Корнелия и святого отца Кальна. Лиар решил, что не падет во тьму. А шагнет в нее с достоинством, присущим венценосной особе, какие бы испытание ни пришлось пройти. В хлипкой хижине, куда он прибежал в отчаянии, уже никого не было. Да и верно, будто Самэл и Мэн Кай стали бы ждать его именно здесь, где вечно дули сквозняки, а сено явно уже обжили блохи. Только тело несчастного старика бросили здесь же, чтобы никто не мог знать, куда они пошли. За время, что тело здесь лежало, оно бы уже начало разлагаться и запах привлек бы зевак. Но тело, пусть и лишалось подгнивающей кожи, не имело запаха. Оставили они его здесь не просто так. Лиар нашел оставленную в теле подсказку — зажатый в руке клочок бумаги, и стоило вытащить его из сгнивших пальцев, как тело само по себе осыпалось, будто изначально было сделано из черного песка. «Если будешь искать — ищи сожженный храм на северо-западе от столицы. Он приведет тебя к нам». Северо-западный округ прилегал к границе с Дэльноэ, где сейчас была еще одна колония Арканы. И хотя граница была далеко, Лиар видел, как на чужой территории небо гасит звезды. Были ли у них такие же боги, что и в Арсоль? Отрекся ли от них кто-то? Правда ли, что говорят о наследнике Аркана? Не стесняясь, не пряча глаз, его величают Кровопийцей. Правда ли он пьет кровь, если да, то чью? Или же это домыслы и клевета, как в случае с Лиаром, что по слухам задушил собственную жену из мести? Побег оказался не таким романтичным, как это описывали в книгах. Выросший в тепличных условиях принц, который никогда ни в чем не ведал нужды, хотя знал, как живут его люди. Но в глубине души он не был готов столкнуться с настоящими трудностями, вроде отсутствия ночлега или пищи. Постоянный страх сменился постоянным голодом, который первые же сутки скрутил молодого человека в бараний рог. Но чем Лиар и был хорош, так это своим природным упрямством, которому позавидовал бы любой самый целеустремленный человек. Поэтому, обуздывая собственное тело, перебарывая отвращение, Лиар принимал то, что было ему послано по нелегкому пути отречения. Первые трое суток юноше пришлось прятаться и чутко дремать в чужих конюшнях, несмотря на запах, дискомфорт и отсутствие тишины. На третий день он разорвал подкладку своего плаща и скрыл лицо, чтобы попасть в старый и замызганный трактир, где на его лицо точно никто б не взглянул. Он решил услышать, что о нем говорят. А говорили много. Много лживой грязи. Но хуже всего ему пришлось, когда остро встал вопрос о пище. Когда-то давно Амиталь подарила ему кольцо с рубином — как символ ее любви в жизни, и смерти. Дабы не нервировать двор и отца, и не оскорблять Аглаю, Лиар носил кольцо на шее, на кожаном шнурке, под всеми слоями одежды, чувствуя камень кожей. Но сейчас, в минуты отчаяния и одиночества, в тяжелой и безвыходной ситуации, чтобы не умереть от голода, Лиару пришлось разбить кольцо и вытащить из него драгоценный камень. Тем самым он нарушил целостность украшения, и думал, что проще было вскрыть себе горло, чем предать символ чужой любви. Он сдал серебряное кольцо в ломбард, за деньги, которые когда-то считал жалкими грошами. И принц-беглец не переменил своего мнения, ибо за бесценный для сердца подарок он смог поесть лишь дважды, и то, делая очень большие перерывы между приемами пищи. Сдать следом и рубин у Лиара не поднималась рука. Он носил его во внутреннем кармане, прямо у сердца, всю неделю скитаний, пока не вышел за пределы первого столичного округа, и не двинулся в указанном направлении. Как только он виделлюдские силуэты, то немедленно сводил лошадь в место темнее, дабы избежать столкновения. От этого путь занял у него даже больше недели, но в итоге Лиар все же отыскал сожженное место, почти невидимое под завесой ночи, все еще сохранившее старый запах гари. Вид у каменного черного здания, с обрушившимися деревянными черными балками, был удрученный, тоскливый и заброшенный. Если бы не людские следы на хлопьях застарелого пепла, что уже въелся в землю, Лиар бы и не подумал, что в этом месте может кто-то жить. Сбежавший наследник стреножил лошадь и толкнул двери. Он входил как тот, кого здесь ждали. Переступил порог, под ногами хрустнули старые сгоревшие дрова и выбитые из витражей стекла. — Мэн Кай! К чему было увиливание. К чему были оправдания. Он сбежал и пришел к тем, кто просил у него помощи. Но сейчас как никогда помощь была нужна ему самому. Наверху послышались шаги, и Лиар вскинул голову. От этого движения капюшон спал с его длинных волос. На втором этаже мелькнула длинная и извилистая тень, а следом показался и человек. Самэл. Тот самый чернокнижник. В тех же запыленных одеждах, в тех же сапогах. Вряд ли у него были иные одежды, так что Лиар не был удивлен. — А Ваше возвращение к нам не заставило себя долго ждать. Лиар сделал шаг вперед. — Ты все знал! — крикнул в отчаянии принц. Его хриплый голос пронесся по черным стенам здания и вернулся эхом. — Ты будто все знал! Самэл оглушительно захлопнул фолиант, который держал в руке. От страниц фолианта заклубились черные хлопья пыли. В лунном свете они показались Лиару чернильным дымом. — Не нужно быть мудрецом или провидцем, чтобы знать, что все обернется именно так. — Я не догадывался, неужели я совсем глупец? Самэл качнул головой. Он легко перемахнул через перила и спустился со второго сожженного этажа, словно весил не больше перышка. Его плащ затрепетал. Молодой человек, перешагнувший юность, но еще не достигший расцвета мужества, аккуратно опустился на пол, взметнув пыль и хлопья пепла, и встал перед Лиаром. — Вы не глупец. Только жертва обстоятельств и чужой воли. Как и я с Аркалем. Разве мы похожи на глупых людей? Мы не по своей воле вынуждены прятаться в месте, ставшем нам тюрьмой, ибо знаем, что сюда никто не посмеет ворваться. Разве мы глупцы, если ищем справедливого возмездия для тех, кто искалечил нам жизнь? Лиар невольно коснулся платка, повязанного на правой руке. В тот день, когда он обнаружил Аглаю мертвой, он забрал платок, которым ее задушили. Забрал, как последнюю память, как свое обещание о том, что он не забудет того дня. Что он не виновен и знает это. — Моя супруга умерла. Вместе с моим не рожденным ребенком. — Лиар сглотнул. Его голос дрожал, но не от ярости, а от боли. — Ее задушили. Принц поднял руку. — Этим. Когда все узнали, то решили, что я это сделал. А теперь с подачи Корнелия улицы полнятся слухами, о том, что я убийца. И что меня ищут, дабы повести на справедливый суд. Самэл ухмыльнулся и взглянул на платок. — И кто будет судить? — спросил он заинтересованно. — Полагаю, святые отцы. Галена и король Реньяр. — Король Реньяр, который не поверил ни единому Вашему слову, и не увидел в них истины. Самэл внимательно взглянул на лицо Лиара. Принц опустил руку. В его глазах стояло отчаяние человека, которому больше нечего терять. — Мне некуда идти. Мне нужна помощь. Каждый думает, что это я задушил ее. Что я изменник, что… падший. Самэл скрестил руки на груди. — Меня трогает Ваша история. Мы просили у Вас помощи, а в итоге видим исход, что Вы ничего не можете. Лиар почувствовал эти слова будто пощечину. Он не хотел вставать на колени. Он не хотел унижаться еще больше. Хватит с него унижений. Но и заканчивать так, сбежавшим, он не собирался. — Мне не помог этот пресловутый свет ордена. Мне не поверил отец! Но я вырву правду зубами, когтями, чем угодно. И Вам Каньхира отдам под суд, на глазах у всех, я поклялся в этом! — Голос Лиара сорвался на утробный рык. — Но мне не добиться этого с помощью святых писаний и бесполезных слов. Раз они считают, что я падший… я стану таковым! Ради правды и моей клятвы, ради двух погибших женщин и вашего личного горя, пострадавших, я заставлю ответить всех! И если нужно пронести клятву на крови, — Лиар содрал с запястья платок и протянул руку Самэлу. — Режь, я принесу ее тебе под взорами богов, людей и наших внутренних демонов. Самэл внимательно взглянул в глаза принца-беглеца, и увидел в них именно то, что хотел увидеть. Безграничное отчаяние глубокого несчастного и израненного человека, который готов пойти на все ради правды. У него не осталось ничего. Ни титула, ни дома, ни семьи, ни жены, ни дитя, ни веры, ни доверия. И не осталось близких. Никого, кроме них двоих, хотя они и не знали друг друга. И хотя Самэл сочувствовал молодому принцу, на чью долю выпала такая несправедливость, сердце его ликовало. Нет человека более преданного делу и мести, чем тот, кто на своей шкуре ощутил предательство и вкус чужой власти. Их с Аркалем вела не корысть. А такое же жгучее желание справедливой мести. И именно поэтому сейчас они все были равны. Сбежавший монах, что сжег храм, который был ему домом и тюрьмой. Сбежавший от клеветы принц, коему прочили светлое будущее на королевском троне. И чернокнижник, которого по закону давно уже ждала тугая петля. Ведь всякая магия была в Арсоле под запретом. Этим он отличался от Аркана, который запретил только некромантию и все ее побочные ответвления. Слишком много различия, и еще больше сходств. Темный маг развернулся и поманил Лиара за собой. Принц, сжав шелковый платок в руке, бесстрашно шагнул следом. Что могло случиться дальше? Что могло быть еще хуже, если он оказался в обществе падшего сбежавшего монаха, и скрывающегося от правосудия чернокнижника? Что они могли сделать с ним, чего не могла сделать Галена и святой судья Армарк? Увидев обугленное каменное здание, Лиар подумал о невозможности жить в таком угнетенном месте. Но Самэл повел его не наверх, откуда спустился, а вниз, где он и обитал с Мэн Каем. Под землей, на том уровне, на котором хоронят людей в гробах. У двоих мужчин, живущих под сожженным храмом, не было ни столов, ни шкафов, не было даже кроватей. Только гробы. Перевернутый — тот и служил столом. Раскрытый — местом для сна. Все просто, без изысков. Мрачно. Мрачнее всего сваленные и сожженные тела: без имен, без одежд, без последнего пристанища. Лиар вспомнил, что говорил ему святой отче Кальн. Некроманты от того и презираемы всеми, что не чтят ни жизнь, ни смерть. Не хранят дар небесный, и не позволяют людям обрести последнего места покоя. Разрывают могилы, уничтожают уже бездушную плоть. Ничего святого. И сейчас Лиар, глядя на сваленные в углу сожженные тела, задумался о том, насколько же он убежал от всего, чему его учил святой наставник? Вот так одним действием решил перечеркнуть все учение. — Они будут мучиться все свое посмертие за то, что делали со мной. Невольный свидетель никогда бы не забыл этого места, освещаемого в земле только костром, что отдавал зеленоватым. Эти слова сказал Мэн Кай. Он сидел на прикрытом гробе и держал в руках чашу с алой жидкостью. Лиар не ответил на его замечание, и отвел взгляд от обугленных почерневших костей. Ожидая самого худшего, принц повел носом и с облегчением понял, что напиток, который пил бежавший монах, был всего лишь разогретым вином. Наверняка, дешевым и дрянным на вкус, какое только можно отыскать или украсть. Но сейчас, голодный, без сна и еды, Лиар был способен даже выпить воду из лужи, если бы у него была такая возможность. — Здесь королей нет. Ты вернешь себе титул, когда выйдешь на поверхность, — сухо сказал Самэл, разливая вино из бутыли по двум сколотым чашам без ручек. Лиар кивнул. Он и не ожидал, что перед ним будут кланяться. Сейчас они равны ему, а он был равен им. Юноша принял чашу из рук Самэла. Чернокнижник ждал, когда он выпьет, но, увидев, что Лиар медлит, спокойно сказал: — Все считают, что измена и убийство — величайший порок человечества. Но я, чернокнижник и некромант, считаю, что есть лишь один человеческий порок и зовется он гордыня. Гордыня лишает людей присущего им облика. Гордыня заставляет их думать, будто все в этом мире будет им подвластно, стоит велеть. Гордыня стирает города и целые народы. Она одна — причина несчастий, и исходит из нее все остальное, что святые отцы называет греховностью. Но там, где грешников отчитывают за их деяния, гордецы усмехаются за спиной, не ведая никакого наказания. Войдя сюда, ты должен был отринуть свою гордыню, присущую принцу Лиару. — Голос Самэла стал жестким. — Пей. Или уходи и ничего не требуй. Тогда и мы поймем, что от тебя ничего ждать не следовало. Лиар не стал далее раздумывать. Последние слова ударили его жестко, словно хлыстом, и там, где орудие пытки коснулось тела, а слова — души, кожа разошлась алым швом и хлынула кровь. Лиар взял чашу обеими руками и начал пить: жадными глотками, словно не пил ничего вкуснее. Пил, как умирающий от жажды. Юноша не почувствовал вкуса вина, только ощутил, что переусердствовал, и алые струи обогнули края его рта. Он осушил чашу в считанные секунды. Его тело дрожало от тепла, что даровал выпитый напиток. Трясущимися руками он поставил чашу на крышку гроба, и заметил, с какой настороженностью и интересом смотрит на него Мэн Кай. Неужели и он пил это вино вот так? Или просто не ожидал, что Лиар отчаялся настолько, что смел все границы? Отмел эту гордыню. Лиар даже не успел задуматься о том, что согрелся, как сверкнула сталь. Сверкнула справа там, где он не увидел, а затем запястье пронзило болью и одновременно накрыло жидким густым теплом. Лиар поднял руку: Самэл сделал глубокий надрез прямо по вене, и кровь была черной, как жидкая тушь. — Мне встать на колени? — спросил Лиар. Самэл качнул головой. — Лишь небесные рабы встают на колени, когда просят у света защиты. Наивно полагают, что он защитит их. Но свет вскрывает, а тьма укрывает. Во тьме нет коленнопреклонства и нет идолов, нет лжи между своими, и гордыни между равными. Скажи слова, что требует душа, и мы трое исполним каждый нашу клятву — самим себе и друг другу. Сухой и убаюкивающий жесткий и честный голос толкнул его, как к теплой воде. Лиар даже представил, как приподнимает ногу, чтобы сделать этот решающий шаг в мутную воду, в которой не было видно дна. Его губы, влажные после вина, приоткрылись. — Я, Лиар Арсоль, сегодня под взором тьмы и твоего адепта отрекаюсь от света. Отрекаюсь от Святого Писания и небесного закона. Отрекаюсь от праведности, что была лживой вуалью мне всю жизнь. Я прошу у тьмы покровительства и защиты, прошу сил, дабы вернуть в этот мир справедливость для самого себя. И тех, с кем я ныне равен.