Между Падшим и Вампиром

Слезы в глазах размывали окружающий мир. Под мутной влажной пеленой фигуры растекались, словно смытые дождем. Принц повернул голову и промокнул рукавом глаза. Он не был болен, но слабость почему-то одолела все тело. Даже после целой ночи с Кристианом Вильгельм не чувствовал себя настолько утомленным — будто кто-то невидимый прижался к его телу губами и высосал все живительные соки. Фабьен присел на край кровати, приподнял принца и подставил к его губам бокал с красной жидкостью. Вильгельм покорно сделал глоток, затем еще один и еще один, глотая шумно, подобно жаждущему напиться драгоценной водой, ощущая, как рот наполняется приятным стальным вкусом. Пелена медленно растаяла. Вильгельм поднял глаза, увидел над собой Стефана. Некромант был бледен и встревожен. — Наконец-то пришел в себя, — произнес обеспокоенно Фабьен. Он усадил Вильгельма поперек тахты, опустил его ноги и задрал рукав. — Что-то не в порядке. Я ждал, когда ты очнешься, чтобы взять у тебя кровь. Готовь руку. Предплечье стянуло жестким жгутом, и принц начал сжимать и разжимать кулак. Медленно, неохотно. Он и сам понимал, что на балу что-то пошло не так. Он специально взял бокал с того же разноса, что и его противники, почему же упал. Не могли же они просчитать, какой именно он бокал возьмет…. Они вообще не ждали, что он придет, и шок от его появления не был притворным. — Что случилось? — спросил Вильгельм, особо не надеясь на ответ. С тех пор, как они с некромантом заключили союз на крови, Вильгельм чувствовал себя увереннее и спокойнее. Ставшего пажом, по ночам Стефана не было в замке. Он исследовал округу, на всякий случай проверял стены, искал потайные ходы, которые были неизвестны самому Вильгельму, раскрывал запертые решетки в подземельях. Все это он делал на случай, если им обоим придется уйти. И хотя Вильгельм смеялся в ответ на подобную осторожность, некромант сказал, что доверяет своей интуиции, а она подсказывает ему, что в нынешнем их шатком положении, все должно быть предусмотрено. Любое отступление должно быть спланировано заранее, и ничто не должно застать их врасплох. Звучало как паранойя, но от смешков и колкостей Вильгельм воздержался. Фабьен протер сгиб его локтя спиртом и мягким отточенным движением ввел иглу в вену. По длинной извилистой полой трубке в небольшую пробирку из толстого стекла немедленно потекла кровь. Стефан сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Вильгельм сел и опустил голову. Разум лихорадочно пытался восстановить цепочку последних событий. Он помнил, как приходил на кладбище к некроманту и попросил его быть пажом. Помнил, с какой опаской согласился Стефан, с каким доверием он смотрел на Вильгельма после клятвы. И каким недовольством оглядывал врученное ему одеяние, уже привыкший к ткани, пропахшей свежей землёй. С каким интересом некромант знакомился с Фабьеном, как жал ему руку и говорил, что медики, специализирующиеся на подобных заболеваниях — редкость. Что Фабьен человек не слабого характера, раз может снова и снова пронзать человеку горло и сцеживать кровь ради чужой жизни. В этом все трое были похожи: Фабьен убивал, Вильгельм выпивал, а Стефан… Стефан сообщил, что его земля примет любое тело, и нет нужды избавляться от жертв варварским способом. Достаточно отвязать душу и закопать, а если понадобиться за чем-нибудь ещё, то откопать и заставить делать работу. Так он ходил по самым старым и заброшенным окраинам в поисках тел умерших, чтобы сопроводить их в последний путь. Так и Фабьен ходил в нижний город за людьми, что стали бы Вильгельму пищей. Вильгельм помнил, что последнюю неделю не ходил в бордель, и даже не старался туда попасть — произошедшее будто отвернуло его от постели с запахом роз. Он до сих пор помнил выбитую дверь и кровь, что брызнула из горла матушки-настоятельницы. Принц не знал, жив ли Кристиан или его тоже убили, как и женщину, несмотря на все его отчаянные крики. Что ни говори, он был здесь не причем. И Вильгельм никогда не винил его за это поведение. Возвращаясь снова и снова к этому моменту, он будто видел, как юноша, сжавшись в углу, кричал, что ни в чем не виноват, и сердце его не испытывало чувства презрения. Только жалость, что ему пришлось это видеть. Помнил, что на последнем совете, аккурат перед балом, и даже на самом балу дядюшка Афрам с доброй улыбкой палача, затягивающего петлю, настаивал о том, что пора территорию Арсоль присоединить к Аркане. Даже половины материка не занимает, но установили свое положение, словно равные, на что Амелин, все еще не вставший из-за болезни, отвечал непременно резким отказом. Он говорил о том, что народу необходим установившийся мир, без войн, голода и болезней, и Вильгельм поддержал отца. С другой стороны стояла жена Афрама, жена Амелина. Женщины, убежденные, что никто не будет воспринимать империю Аркана всерьез, пока у них под боком пригрелось слабое звено. Фабьен снял жгут и вынул иглу. Вильгельм поднял глаза. — Что со мной случилось? — Афрам решил устроить бал по случаю назначения его на должность хранителя законов. Ты упал почти сразу после разговора, когда выпил вино. Сначала я подумал, что в него что-то подсыпали, но господин Фабьен мне объяснил, что на тебя не действуют яды. После того, как ты потерял сознание, я поспешил унести тебя в покои. Пока что для остальных ты до сих пор не пришел в себя, — отозвался Стефан. — Или же пришел, но очень слаб, — бросил через плечо Фабьен. — Ты был без сознания чуть больше суток. С бала прошел день, сейчас закат следующего дня. Вильгельм с коротким стоном прижал пальцы к виску и зажал локоть после прокола. Он и сам бы погрешил на яд в вине, но… Бокал был с одного и того же разноса. Дядюшка и названная мачеха, что смеялись ему в лицо, обещали, что устроят бал, когда наконец-то его сошлют. Сошлют далеко в имение, когда император все же сломается под чужим напором. Он будет лишен права наследования. И Ансиаль, этот глупый мальчик, решивший поиграть в небесного судью, займет его место по праву. Потому что у него была поддержка. Потому что он был удобной марионеткой, не способной на резкий отказ и самостоятельные мысли. Фабьен коротко сказал: — Императору Амелину становится хуже. Вильгельм подавил спазм боли. В глубине души он знал, хотя и отказывался верить, что болезнь уже не отступит. — Только все обрадовались, что он поправился. Во время бала он даже собирался встать с постели, но ухудшение подкосило его как серпом. Он так и не явился, консилиум медиков сообщил неприятное обострение. Твой отец впал в глубокий сон и не просыпался. — Фабьен положил руки на стол. Его голос наполнился горечью. — Теперь все боятся, что уже не выкарабкается. Вильгельм ощутил, как горло сжимают судорожные спазмы от желания разрыдаться. В глазах встала неприятная влага, и Вильгельм поспешил промокнуть глаза рукавом. Еще не хватало лить слезы при некроманте. — Я пытался попасть к нему, но меня не пустили. Сообщили, что его состояние ухудшается из-за застарелой болезни. Кровь, которая раньше выходила, теперь застоялась. И все винят в этом тебя, Вильгельм. Народ уже обо всем знает, они говорят, что если Амелин вдруг преставится, то начнется бунт. Бунт против тебя, и не только среди плебеев, но и среди высшей знати тоже. Они решили, что если дело примет бунтующий оборот, казнить несогласных с бунтом, всех, кто выступают в твою пользу. Пока это не произошло, но все зависит от тебя и императора. — Я надеялся, что его вылечат. Но, похоже, у небес свои планы на наше будущее. Может быть, он ускоряет его смерть в угоду Ансиаля, может быть, я… действительно чума и кровопийца. Вильгельм замолчал. Народ загнан в угол и запуган им настолько, что боится еще сильнее, чем кровожадного и продажного Афрама. Это не могло не угнетать. Они готовы проливать кровь — не только его самого, но и всех, кто вступится за него. Почему же именно его поразил этот проклятый недуг, из-за которого он сразу стал клейменным для обычных людей. Но принц не собирался сдаваться вот так просто. Он не собирался уступать и не был намерен проигрывать, пока может дышать. Вильгельм приоткрыл рот. — Я не понимаю. Почему я упал, у меня никогда не было такого. Фабьен не отвечал. Он переливал кровь из пробирки в пробирку, смешивал ее, переливал снова, взбалтывал. В конце процедуры, он уперся руками в столешницу и цокнул языком. — Я предполагал подобное, но боялся этого. Вильгельм не на шутку перепугался, а Стефан встал со своего места. — Что случилось? — Твоя болезнь прогрессирует, Вильгельм. Гемм-медик повернулся к принцу. Увидев страх и непонимание в медовых глазах, медик скрестил руки на груди. — О твоем заболевании мало сведений — настолько оно редко. В каждой книге да по крошечному отрывку, даже на полноценный абзац не потянет. К счастью, у меня было достаточно времени, чтобы изучить ее течение. — Что ты узнал? — Ее прогресс предусмотрен самим появлением. То есть, рано или поздно, обмороки бы начали случаться все равно. — Но почему? — Твой организм начинает привыкать к потреблению крови. Регенерация тканей и их функциональность возрастает, как от дополнительного стимулятора при такой болезни. Если организм потребует, а у тебя не будет под рукой крови, ты начнешь слабеть. Разумеется, в покое ты не почувствуешь этого, но предыдущий бал ясно показал: активное движение или сильный стресс при нехватке крови для тебя достаточно рискованная афера. — То есть, потребление становится зависимостью и ускоряет течение, — мрачно заметил Стефан. — Ну, прямо как накротическая зависимость, и еще неизвестно, что хуже. Вильгельм мрачно взглянул на некроманта. Ему очень хотелось бы ущипнуть болтливого Стефана за то, что он сказал. Его упоминание кольнуло в сердце раскаленной спицей. Кристиану осталось, наверное, не так много, с его потреблением. Если его уже не убили. Принц поднял глаза: — Если это становится зависимостью, то какой выход? — Заставить организм справляться с недостатком самому. Сократить потребление крови, и по возможности, получить полный контроль над своим эмоциональным состоянием. Быть всегда с холодным рассудком, без потери контроля, без истерик, любого эмоционального всплеска, — спокойно сказал гемм-медик. Вильгельм встал. На нем была совершенно другая одежда — грудь стягивал корсет, а на рубашке не было и капли пролитой крови. Принц одернул смятую ткань рукава. — Это невозможно. Я никогда не умел контролировать собственных чувств, хотя и хвалился порой своим холодным рассудком. Что до уменьшения дозы… чем это грозит? — Возможным синдромом отмены, сильными болями, но организм справится. В случае неудачи, если организм сдастся на полпути, выход будет только один — не сокращать количество крови, а увеличить ее, — Фабьен говорил и одновременно записывал. Его перо надрывно скрипело, скользя по бумаге, оставляя навсегда на белой поверхности чернильные слова. — Но в таком случае, вполне возможно, что обычная пища станет для тебя бесполезной, так как с кровью ты будешь получать все необходимое для тебя питание. Опять же, это всего лишь предположение. Вильгельм резко ударил ладонью по спинке кровати, и Фабьен, которого он перебил ударом, немедленно замолчал. Губы Вильгельма изогнулись в оскале, а зрачки расширились. — Почему именно я?! — спросил он громко, особо ни к кому не обращаясь. — Почему из всех людей, из всех особ, этой проклятой болезнью небеса клеймили именно меня?! Что я наделал, чтобы заслужить подобное проклятье? Сколько мне так жить? Почему с самого рождения, я не в силах выйти на солнечный свет, неужели я виновен в этом?! — Вилл, успокойся! — Ваше Высочество. — Стефан приблизился и взял его за запястье. — Тебе действительно стоит успокоиться. Вильгельм стряхнул чужую руку. — И что будет, если увеличим количество крови? Сколько людей должно будет умереть ради моей жизни?! Я закрывал глаза и держался, но я не готов жить на чужих трупах… Это гадко, Фабьен, гадко, придумай, что-нибудь еще! Ты же можешь! Медик поджал губы, и ничего не ответил, поэтому Вильгельм в ярости крикнул: — Сколько я продержусь на такой… такой диете! Год, два?! Фабьен наклонил голову. — Да хоть сто лет, — внезапно сказал он. — Каждый день клетки человека стареют, отмирают и обновляются. Нервные, волосяные, телесные. Снаружи и внутри. И раз уж твоя регенерация позволяет твоим клеткам спокойно заживлять любые повреждения, соответственно, чужая выпитая кровь будет восстанавливать твое тело, снова и снова. Вильгельм побелел. — Что же это, я…. Я значит, действительно стану вампиром? — Возможно, чужая клевета правдива. Подумай о том, как обратить это себе во благо, — внезапно сказал Стефан. — Ты можешь стать лучшим императором, чем был твой отец, ты можешь искоренить коррупцию, вернуть в мир некромантию, достигнуть идеальной гармонии. Узнав о том, что ты сделаешь для мира, для простых людей, никто не посмотрит на тебя как на кровопийцу. Бесконечные войны и неразберихи закончатся и не вернутся, пока ты будешь на троне. И как бы ни пытался твой дядя или орден тебя свергнуть, ты способен пережить их всех. Ты можешь даже орден перекроить так, как угодно тебе. А уж мирно или с кровью, решать, Вильгельм, тоже только тебе самому. Подумай еще о том, что планирует Афрам и Авира, подумай об Арсоле, который они хотят утопить в крови, нарушив долгий, почти тридцатилетний мир! Только ты один способен остановить их, но для этого тебе нужно только выжить. Принц опустил глаза и задумался. Все, что сказал Стефан, было истиной. Только за пару слов зацепился воспаленный разум. Дядя. Арсоль. Порабощение. Война. — Я знаю, что делать. Мне нужно на совет. — Вильгельм поманил рукой, и Стефан приблизился к нему с его одеждой. — Мы все осудим потом, Фабьен. Если ты считаешь, что дозу стоит уменьшить, уменьши по своему усмотрению, и сообщи мне, как принимать, — напоследок бросил Вильгельм. Стефан открыл ему дверь и двое юношей покинули кабинет медика. Помимо императора и наследника, в совет входили еще десять человек. Госпожа Авира, как регент над своими детьми, и императрица. Маркиз Афрам, как наместник своего брата, Амелина. Князь Ансиаль, как наместник и правитель восьми крупных провинций под императорской рукой и как небесный служащий. Еще главный медик Самарш, заведующий лекарствами королевского двора, отчитывающийся о болезнях как минимум в верхнем кольце столичного округа. Господин Даакай — генерал императорских войск для поддержания порядка на границе и господин Ланмэр — генерал императорских войск для защиты при угрозе внутри. Первый небесный судья и мудрец — Леонард, говорящий от лица небесных жителей, канцлер-казначей Рудольф, отвечающий за доходы и сбор подачи и первый министр Фелициум. В виду болезни, Амелин не смог бы присутствовать на совете, а поэтому Вильгельм и Афрам должны были приложить много сил к тому, чтобы говорить складно от его имени: один наследник, другой регент. Но как показывала практика, Арфам не собирался делиться властью. Амелин всегда говорил, что между ними в его отсутствие не должно быть размолвок. И хотя Афрам всегда ставил себя, как подданный Вильгельма, первый принц видел всю напускную фальшь. Как паж Стефан сопровождал его. Удивительно, что он легко прижился с этой ролью, хотя и сторонился высшей знати, словно огня, и ни с кем не заговаривал, даже когда к нему обращались. Но зато был хорош в другом: его руки, привыкшие к грубой работе с лопатой, легко управлялись и с инструментами для нанесения макияжа, а потому Вильгельм выглядел краше и лучше, чем обычно. Так ловко Стефан красил его, скрывал уже почти зарубцевавшиеся шрамы, что никто не мог и подумать о том, что на лице принца есть хоть грамм косметики. До этого дня Стефану не приходилось бывать сопровождающим на совете, и хотя Аран всегда оставался за дверьми, опасаясь находиться возле длинного стола, Стефан не побоялся бы встать подле Вильгельма. Иначе, какой я после этого друг, спросил он однажды, и Вильгельм без слов с этим согласился. Три двери распахнулись перед первым принцем и его пажом. Громогласно объявив о появлении Его Первого Высочества, стражник распахнул дверь, но Вильгельм, уже почти переступивший порог оступился и отшатнулся. Весь зал, всегда задернутый темными шторами по велению Амелина, сейчас был залит ярким и обжигающим солнечным светом. Лучи падали на стол, на пол, на высокие резные стулья, преображая цвет дорогого дерева в цвет жидкого золота. Играли на хрустальных бокалах, переливаясь всеми цветами радуги, искрясь, веселя. Скользили по красивым и напудренным лицам членов совета, и ни один из них не кривился от боли, ни на одном из них не сползала плоть. Люди, как один повернулись к Вильгельму, застывшему на пороге, и Стефан отчетливо ощутил кожей чужое ликование. Молодой некромант под видом пажа шагнул вперед. Он знал, что ему нужно делать. Но когда он подошел к окну, чтобы задернуть штору, мягкий голос Афрама, сидящего на месте Амелина, его остановил: — Не задергивай, ни к чему. — Господин, Его Первое Высочество не может находиться на свету, — напомнил Стефан вежливо. Афрам улыбнулся. — О, мне это хорошо известно. Но десять человек не должны отказываться от солнечного света, если только один не может под ним находиться. К тому же, мы совсем не ждали здесь лишних людей. Лишний…. Вот как значит. Вильгельм сжал зубы. Он не ожидал, что с отсутствием отца все поменяется настолько кардинально. Он не мог уйти. Если сейчас развернуться и уйти, значит, сдать все позиции, всю власть, все свое положение, которые он очерчивал годами. Если сейчас уйти, значит, сдаться. Никто не станет уважать его, никто не станет бояться его как правителя. Каждый поймет, что он слабый и уступчивый. Но если сейчас пройти вперед, значит, нанести себе непоправимый вред, и все равно стать слабым в чужих глазах. Вильгельм сглотнул и выровнял голос. — Как наследник, я обязан присутствовать на совете. Мой голос — голос императора прошлого и императора будущего. Намеренно лишая меня возможности присутствовать, Вы ставите себя под сомнение, как регент, дядюшка. Довольно Вы уже устраивали карнавалов за моей спиной, сегодня этого не будет. Люди из совета перевели взгляд кто куда. Кто-то смотрел в окно, кто-то гладил ножку фужера, кто-то очень сильно заинтересовался складками на своих рукавах. Афрам медленно приподнялся. — Сегодня было решено, что я буду представлять голос Амелина, как и в прошлые разы, никто здесь не против, провести совет без Вашего участия, принц Вильгельм. Вы плохо себя почувствовали на последнем балу, и с подачи главного медика Самарша было принято решение не беспокоить Вас. Вильгельм скрестил руки на груди. — Мой личный медик — Фабьен, а не Самарш. И только он решает, ходить мне или отдыхать. Задерни шторы, — приказал он Стефану. — Еще одно движение и Ваш паж лишится руки, — резко сказал Ансиаль. Вильгельм застыл, словно каменное изваяние. Ему впервые угрожали настолько явно, при свидителях. — Какая самоуверенность, — процедил он. Ансиаль улыбнулся. Он был младше Вильгельма, но шестнадцать лет стали порой его расцвета. Ансиаль медленно повернул свой фужер, лучи солнца, отразившись, попали на лицо Вильгельма, и принц отшатнулся. Глаза, куда пришелся свет, стали мутными, и принц прикрыл рукой веки, пронзенные болью. На краткий миг он потерял способность фокусировать зрение. Но Стефан увидел, как Ансиаль и совет обменялись любезными ухмылками. — Если бы я мог угрожать, — медленно и мягко произнес второй принц.- Но идти против приказа дядюшки, значит, идти против решения небес. — Ты зря видите во всех врагов, мой дорогой племянник, — мягко сказал Афрам. — Твой недуг все еще обострен, тебе нужно уйти, когда совет закончится, я обязательно отправлю тебе письмо с нашими решениями. Поверь, Вильгельм, ни одно решение не пройдет мимо твоего внимания. — Дядюшка прав. Аркана слишком далеко ушла от благословления, и сегодня мы будем решать, как исправить эту плачевную ситуацию на нашей грешной земле. Мы решили выбрать эту тему, независимо от наших положений, и чтобы Вы не пропустили ничего важного, мой дорогой брат. Но скажите, что можете Вы знать о благости, чести и чистоте? Разве в борделях говорят о высокой морали и семейных традициях? Вильгельм осклабился. Ансиаль держал ладонь на ножке фужера, продолжая своеобразность преломлять падающие лучи, чтобы Вильгельм не двинулся. Афрам сел обратно, свел пальцы и положил на них подбородок, с интересом наблюдая. — Как мне ни больно это признавать, принц Ансиаль прав. Кому, как ни ему говорить о духовности, доколе он выбран небесным судьей нашего верхнего столичного круга, — терпеливо произнес духовный отец Леонард. Большинство мужчин покивало. Стефан медленно сжал пальцы. Вильгельм не лгал, у него действительно не было доверенных лиц. Все было спланировано. Все они знали, как себя вести и что говорить. Только ждали, когда не будет Амелина, который сможет одним движением приструнить эту свору. Вильгельм подумал о том же. Он не собирался сдавать позиций так просто, как не стал жаловаться отцу на то, что делает совет за его спиной. Он не жаловался до этого момента, и не пожалуется после. Сам в состоянии решить свои проблемы. Юноша закинул руку за голову, медленно вынимая длинную шпильку из волос, а затем резко вскинул пальцы. Пролетев весь стол, шпилька рассекла хрустальный фужер Ансиаля, и воткнулась в дерево. Пробив его, металлическая заколка оставила на лакированной дорогой поверхности, аккуратную дыру. Хрусталь брызнул осколками и вином, Ансиаль в страхе отдернул руку, а Вильгельм вышел из тени на два шага вперед. После нападения в борделе, Вильгельм опасался ходить невооруженным. Он не мог полагаться на собственные зубы или когти, словно животное, а потому Фабьен дал ему пару отравленных игл, а позже Стефан предложил ему еще один изящный выход — заточить металлические шпильки для прически, чтобы они стали мощным оружием. В юности Вильгельм учился метать кинжалы, это было его природным умением, а потому и метнуть шпильку было не сложно. Принц бросил еще одну шпильку, но уже наверх, рассекая ею ленту, что держала шторы поднятыми. Лента упала, за ней тяжело опустились бархатные кисти, скрывая часть солнечного света тенью, и Вильгельм переступил порог. Он сделал еще два шага, Стефан выдвинул ему стул, аккурат напротив Афрама, и принц сел. — Первый наследник, выбранный императором, — я. И мне решать, что обсуждать совету. Не Вам, регент, не Вам, духовный брат, и не Вам, уважаемый судья, — жестко произнес Вильгельм. Он сделал ленивое движение рукой, как и собирался, и Стефан, с надменным лицом взял второй бокал из-под носа у Ансиаля, и кувшин с вином в обход виночерпия. Налил багрового напитка и вручил первому принцу. Вильгельм небрежным, явно скучающим движением поболтал багряную жидкость. — Итак, у меня остались вопросы к предыдущим решениям. Вижу, Святой орден снова начинает грызть возведенные отцом столбы и вмешиваться во внутренние дела империи? Почему люди должны платить высокую пошлину, теперь уже не только деньгами, но и семейными ценностями в угоду храмов? — Отказ от мирского — есть величайшее благо, — сухо ответил Леонард. Он чувствовал себя уверенно без Вильгельма, а теперь был очень-очень недоволен чужим появлением и наглостью. — Каждый человек рано или поздно должен придти к этому решению, нет нашей вины, что мы желаем людям, погрязшим в пороке от вседозволенности, только благо. Мы должны брать пример с Арсоль, где священные писания для каждого человека на первом месте. — Арсоль? Тот самый Арсоль, который мой дядюшка хочет сжечь дотла, утопить в крови и подогнуть под Аркану? Мы точно о нем говорим? Леонард поджал губы, и заговорила Авира. — Арсоль королевство небольшое. Мы можем сделать его частью Арканы, он будет всегда под нашей протекцией. Это не кровожадное завоевание, первый принц, как Вам кажется, а только желание защитить слабого союзника и поделиться с ним нашим процветанием, разумеется. Сколько колоний уже приняли наши фамилии за тридцать лет, сколько перемешалось крови, Арсоль не может долго оставаться в стороне, его кровь должна так или иначе смешаться с нашей. — Параноя сводит Вас с ума, дорогой брат, — мягко сказал Ансиаль. — Вам всюду мерещиться кровь, враги, завоевание. Но это благо, благо, о котором Вы никогда не слышали. Не переживайте о наших решениях, все они направлены так или иначе на процветание, созидание, а не разрушение. Народ скажет нам спасибо. И станет мечтать о Вашем свержении, если Вы пойдете сейчас против совета. — Народ уже ропщет. Они говорят, что не хотят видеть на троне кровопийцу. — Никто не хочет на троне кровопийцу. Вильгельм скривил губы от отвращения. Он громко поставил фужер на стол. — Гладко стелете о благе на трупах невинных — сколько их будет сложено в могилы ради Вашей мнимой протекции? Отрыв от мирского, это, несомненно, высшая степень отказа от пороков, святой отец Леонард безусловно прав, не спорю, однако… Брат Ансиаль, тебе угодно быть истинным небесным судьей? Ведь именно они выбрали тебя, не так ли? Ансияль горделиво выпрямился. Сегодня он был в черной подобающей рясе с белым воротником — неизменное одеяние духовного наставника, строгое и без изысков. Но он не постеснялся надеть на руки золотой перстень с четырьмя бриллиантами. — Разумеется, Ваше Первое Высочество, — холодно отчеканил он. Вильгельм сделал глоток и жестко продолжил: — Слушай меня. Если тебе угодно быть чистым и незапятнанным, быть истинным небесным судьей от имени Арканы, следуя новому закону и сборах пошлин, ты должен отказаться от данной тебе власти и уйти паломничать, забыв о своем статусе и корнях. Лицо Ансиаля побелело. Побелело и лицо духовного отца Леонарда, и госпожи Авиры. Афрам приоткрыл рот от негодования, а Стефан вздернул брови от удивления. Он и не думал, что Вильгельм, при всем его образе жизни, знает о Святом Писании хоть что-то. Авира, первая справившись с собой, повысила голос: — Какое право ты имеешь диктовать… — Трактат о Небесной духовности говорит, что избранный небом судья, призванный очищать и спасать мирские души, призванный вершить закон своими руками, не должен быть связан кровными узами, неважно, чья кровь течет в его жилах — крестьянина, купца или же короля. Он обязан отречься от всех своих связей, оставить былую одежду и имя. Взять себе имя проповедника, что дал ему статус судьи, и уйти жить в мир: простой и незамысловатой жизнью. Отказ от вина, брака, лжи, убийства и властолюбия — вот пять столпов правил небесного судьи, — повторил Вильгельм, и голос его стал желчным. — Вы ошибались, святой наставник, воображая, будто я не читаю трактатов, настолько я распущен. Но уверяю, любой Ваш трактат я прочту наизусть, дай мне волю. А вот избранный небом Ансиаль, похоже, предпочел закрыть глаза на то, что требует от него писание. И этот человек, прикрываясь святостью, претендует на мое место? А знает ли народ, насколько их обожаемый Ансиаль лицемерен?