Между Падшим и Вампиром

Переступая порог сожженного здания, Лиар знал, что ни за что не позволит себе жаловаться. Неважно, что ему придется перенести, что делать, какими законами поступаться, и как именно наступать себе на горло. С его побега прошел уже почти месяц, и королевская чета объявила принца теперь не беглецом, а пропавшим без вести. Во всеуслышание король Реньяр провозгласил, что простит первенцу все грехи, если Лиар вернется. Но возвращаться раньше положенного срока первый принц не собирался. Каждая ночь становилась для него каторгой, каждую ночь он не смыкал глаза от заката до рассвета, раскапывая указанные Самэлом могилы, слушая истории несправедливо погибших людей, и учась слышать мертвый зов. Каждую ночь он делил гроб с мертвецами, обнимая их за холодные кости, чувствуя вой растерзанных болью душ — сколь много несправедливости было в их жизни, и Лиара утешало лишь то, что все это случилось еще до его рождения. В роду Арсоль были маги — давным-давно, и хотя бы капля магической крови, да передалась по наследству, иначе Лиару неначто было бы рассчитывать. Магией перестали заниматься в тот самый момент, что Святой орден, возникший рядом с королевством, вдруг решил, что магия не должна быть распространена. Небесные судьи и духовники, испугавшись людей, способных управлять огнем, землей, водой и телами, объявили их еретиками, изгоями для небесной святости. Их поддержал простой народ, настрадавшийся от магов-разбойников, и каждый человек решил поддержать эти гонения. Род Арсоль, чтобы не потерять установившуюся власть, первым отказался от магии и пошел на поводу у святых писаний. Лиар же, возвращаясь к старой истории, понимал, что он вернет былую славу магии, тысячу лет назад втоптанной в грязь. Он станет первым королем, способным управлять людской волей — и пусть многие будут звать его Падшим, он приведет свою землю к первозданному порядку, к жесткому закону, что будет идти бок о бок со свободой. Как в Аркане. Каждую ночь Лиару приходилось выполнять грязную работу, и приникать лицом к скелетам или трупам, до тех пор, пока их внутренняя злоба не раздирала его на части, словно тысячью раскаленных игл. И хотя после прошедшей ночи безумно хотелось горячей ванны и крепкого сна, никто бы не мог предоставить Лиару ни вскипяченной воды, ни теплой постели. Принцу приходилось идти прямо в холодное озеро, где он и смывал с себя грязь могильной земли и трупный запах, после чего возвращался в храм, на соломенное ложе в чужом гробу. У него не было своего места, и поэтому он спал вместе с Самэлом, спиной ощущая чужое дыхание и тепло. В последний раз он спал так близко только с Амиталь, до того, как лихорадка полностью ее подкосила. Но спали они не в гробу, а на уютной постели, лицом к лицу, зачастую полностью нагие, утомленные долгой физической любовью. Зачастую Лиар ловил себя на мысли, что истосковался по человеческому теплу. После нескольких часов рядом с мертвыми телами, ему больше всего хотелось живого тепла и крепких рук. Теплоты губ и аромата чистого тела. Аромата, пусть даже не духов и пудры, а земли и тлена, аромата, который врывался бы в ноздри с каждым шумным и жадным вдохом. Он спал почти сутки, не выходя на свет, не вздрагивая от каждого шороха, спина к спине, чувствуя себя в безопасности. На следующую ночь все повторялось заново. Каждое разрытое тело становилось невидимым душевным грузом. То умершая от болезни девочка, брошенная в самый тяжелый день собственными родителями, то скончавшаяся в петле девушка, выданная замуж насильно за какого-то дряхлого старика, что после венчания учинил над ней жестокое сексуальное зверство. Каждая взывающая душа ложилась на грудь Лиара камнем. С каждым новым телом он слышал души все отчетливее — надрывные звуки глубоко несчастного создания, которому никак уже не помочь. По этой причине он сдавливал руками полые кости, прижимая к себе мертвый костяк, пытаясь его утешить хотя бы объятием. Каждый звук воющей души, убитой горем и несправедливостью, резал принца на части, как тупым мясницким ножом, и в какой-то момент Лиар даже ужаснулся — насколько неправ был Святой орден в своем убеждении, что некроманты не ценят ни жизни, ни смерти. В этом его убедил и Самэл, однажды уронивший, что некроманты не могут не ценить то, с чем им приходится работать. — Святой орден никогда не трудился вникнуть. Когда хотят объявить что-то вне закона и праведности, это не стремятся объяснить или вникнуть самим — понимание приведет к осознанию, что запрет не имеет под собой почвы. Святой орден прививал ненависть к некромантам, к падшим монахам, к мужеложцам, обелял себя всеми различными способами, и с годами эта ненависть прочно въелась в чужие кости. Мягкость к мертвым и жесткость к живым, почти в равной степени — вот что отличает некроманта от другого мага. Разница в отношении — буквально главный ингредиент в этом искусстве. — Почему же так? — спрашивал Лиар. — Мертвые уходят, потеряв свои возможные варианты, унеся с собой злобу и боль, радость и мимолётные вспышки восторга и счастья. Некромант в равной степени способен поглощать и то, и другое. Мертвые уже отплясали свои жизненные часы, и внутренний их ресурс, что ты забираешь, не скажется на них, в отличие от живых. Потому некроманты сторонятся живых. Когда много времени проводишь с мертвыми телами, уже неспособными причинить тебе боль, тяжело возвращаться в общество, где каждое слово способно ввести тебя в глухую скорбь. Поэтому большая часть некромантов в те времена вели довольно аскетичный и затворнический образ жизни — там, где смерть и тишина была благостью, а не гнетом. На кладбищах, в лесах, на болотах — везде, где шансы столкнуться с назойливой многоликой и грубой на язык толпой сводились к нулю. Когда нас почти истребили, прятаться от социума и затворяться было не в новинку, просто сложно было найти место еще более отдаленное. Жить в старом сожженном храме интересный вариант, но слишком броский — каждый подумает — обитель беглецов, поэтому живем мы под ним. Отвязывать кричащую душу было нелегко. Вопли сбивали с толку, мешали некромантским словам упокоения, Лиар не мог сосредоточиться, и снова и снова сдавался, и несколько раз даже пытался убежать. Но возвращался. Самэл никогда не был с ним суров, и никогда не бросал дело на полпути. В одну из ночей Лиар сбежал почти сразу — могила была свежей, и он не выдержал собственного отвращения. Но побродив по окрестностям несколько часов, молодой человек вернулся и молча лег в гроб к разлагающейся женщине. Самэл не осудил его, оставаясь спокойным, даже беспристрастным. Он все понимал. — Она умерла из-за клеветы. Не смогла доказать, что ее домогались, поскольку все свидетели, как один, были куплены виновной стороной. Братья человека, что пытался надругаться над ней и отпускал в самый последний момент, позорили ее на каждом углу — в деревне каждый муж был уверен, будто она легко доступна, а, между прочим, девушка оставалась девственницей. Она пыталась это доказать, когда пошла к лесному шаману, но он отказался, сказав, что не хочет лезть в эти дрязги. Он был ее последней надеждой, и из-за отказа, она сбросилась с крыши. Умерла почти сразу. — Я слышу, — глухо ответил Лиар. Голос этой души был тихим, робким, разительно отличающимся от тех, кто кричал надрывно. — Она не хотела умирать, но не видела выхода. — Она была честной, но у честного человека всегда найдется недоброжелатель. Некроманты зачастую говорили правду, только если ситуация не вынуждала их лгать ради спасения собственной жизни. Ты никогда не сбежал бы из замка, если бы тебе поверили. Но, почему же ты сбежал, если говорил всю жизнь правду и натыкался на неверие и клевету. Лиар отвернулся, и сжал в руках разорванную и сгнившую ткань платья. Ему было неприятно слушать подобное. Неприятно, потому что истина, сказанная Самэлом с усмешкой, резала его сердце тупым лезвием ножа. Им не разорвать чувствительную плоть, и даже не проткнуть насквозь, но от повторяющихся движений боль была даже хуже, чем если бы плоть наконец-то разошлась. Отпуск души требовал от него сильной концентрации и полной отдачи. После каждой отвязанной души, будто вырывающей с собой часть его собственной, Лиар хотел только одного — спать и есть. Есть приходилось все. Без отвращения, не кривя лица, не показывая недовольства. Лиар, всю жизнь проживший в замке, где никогда не было вчерашней еды, не думал, что однажды будет так сильно радоваться трехдневной подсохшей вареной картошке, заботливо принесенной Мэн Каем с кладбища, да пережаренному Самэлом озерному карпу. Лиар ел прямо руками, из общего бумажного пакета, срывал зубами рыбье мясо с сука, сидя коленями на голой земле, бок о бок с двумя некромантами. По ночам, под землей они разводили костер, чтобы согреться, и тушили его, прежде чем уснуть. На костре грели еду, если она оставалась и даже если пропадала. После приемов подобной пищи Лиара несколько раз рвало — неподготовленный организм бурно реагировал на смену питания. Ближе к полуночи этого дня, Лиар, закинув лопату на плечо, уставший, возвращался с озера. С его отросших и спутанных волос капала вода. Некому было их расчесать и сделать из них прическу, некому было ухаживать за его ногтями, под которыми забилась земля. Длинная прядь закрывала правую часть его лица со слепым молочным глазом, и Лиар подумал даже, что это к лучшему. Когда он вернулся в землянку под храмом, немногим позже вернулся и Мэн Кай, в сумке которого что-то топорщилось. — Похоже, в королевском дворце какое-то святое празднование. Устроили такой пир, что в пору пол Арсоля накормить. Некромант сбросил с плеча сумку, и Лиар, не спрашивая разрешения, запустил в нее руки — Половину я отдал батракам по дороге, беднягам не хватает даже на то, чтобы оплатить жилье — все оплата ушла на строительство нового храма на пограничье. Лиар ничего не ответил. Он вытащил тару и узнал до боли знакомый запах. Так пахло утиное мясо под особым соусом в свежей сметане, с луком и тушеными овощами. Подобную еду готовили в замке, и хотя часть собранной еды отдавала запахом земли, Лиар ни за что не спутал это блюдо. — Это с королевского стола. Мэн Кай кивнул. — Говорю же, пару дней назад в твоем доме был какой-то пир. Уж не знаю, что там было, но по слухам, еды поставили немеренно, а остатки вывалили на королевскую псарню. Я смог туда проникнуть, соскреб все, что не доели собаки, да и ушел, пока не заметили. Обычным людям запрещено есть еду даже у королевских гончих. Лиар без брезгливости на лице запустил пальцы в тару. У них не было ни ложек, ни вилок, как не было нужды в столовом этикете, поэтому никто не посмотрел бы на него с неодобрением. Он уже почти две недели не ел мяса, притом, что работал как батрак, и поэтому знатно исхудал. Вымазывая пальцы в жире и капающей холодной сметане с масляными пятнами, явно вперемешку собачьей слюной, Лиар ел молча, думая о том, что пока королевских псов для охраны и охоты набивают уткой в сметане, простые труженики подыхают за строительство храма. В этом ли было величие его будущей страны? Присев, Самэл поставил рядом клетку с неровными прутьями. Он вытащил из мешка подмоченный хлеб и взял целый обглоданный свиной окорок, где не осталось ничего, кроме огромных костей и следов жира. — Сегодня в верхнем кольце прилюдно повесили шесть людей. — Самэл достал нож и начал медленными движениями соскребать с кости остатки. — Двоих парней и четырех девушек. — За что? — За мужеложство. Какой-то из небесных судей нагрянул в одно питейное заведение, и обнаружил там опиумную курильню и подпольный бордель. Всех девушек, что работали, и сводниц, что там заведовали, отхлестали до крови, обрили наголо и отправили в монахини насильно, провели их голыми по улицам. Двое молодых людей служили там работниками мужского пола. За мужеложство их прилюдно повесили. — А другие девушки? — Они были обвинены в таком же мужеложстве. Дескать, не нуждающиеся в мужьях девы не обузданы, порочны, и их требуется немедленно исправить, пока полностью не стали соблазнительницами, и не начали попирать ногами весь их святой закон. Тем более, что как и от связи мужчины с мужчиной, не появится дети, так и у двух женщин не будет ребенка, продолжения рода, а значит, связь эта не угодная небесам и требует немедленного наказания. Прилюдного. Небесные судьи согнали их прямо в камеру, всех четверых на глазах у толпы… к мужчинам. Лиар опустил веки. Самэл не стал уточнять, что случилось с девушками перед повешеньем, и сколько это продолжалось. Это и без того было понятно. Насилие для небесных судей всегда было важной составляющей избавления духа от порока и греха. Своеобразным очищением. Лиар коротко бросил: — У меня была и супруга, и ребенок. Теперь их нет, и я не хочу переживать новую боль от потери. Я бы приложил все силы, чтобы воспитать плод нашего союза достойным человеком, но он не успел даже родиться. Пусть тогда я не оставлю после себя настоящего наследника. — Вы всегда можете заставить духовника связать Вас узами брака. С серпом под шеей он не откажет, — с ухмылкой сказал Мэн Кай. Лиар не смутился от этих слов. Самэл тянулся к нему, это было видно, и Лиар не собирался отказывать ему, когда придет время. Если два однажды разбитых сердца сойдутся вместе, кому станет от этого плохо? — Давно Каньхир когда-то говорил, что он ратует, чтобы каждая женщина была подчинена мужчине, неважно, какого она возраста, — вспомнил принц вслух. — Она должна подчиняться брату, отцу, мужу или же свекру. Он говорил, что женщины похотливы и неуемны по своей природе, грязны, раз истекают кровью от расцвета до своего заката, и поэтому их необходимо обуздывать всякий раз, как только они начинают заявлять о своей неприкосновенности. Он выступал за то, чтобы проводить «лечебные акты» над… греховными женщинами. С нагайкой и огнем. Если же это было противно делать самому, можно было приказать сделать это слуге. — Лиар взял у Самэла чистую кость шириной с его запястье. — Если же это вызывало отвращение, и не хотелось прикасаться телом к телу, Каньхир советовать сделать это… кочергой. Самэл осклабился. — Недолго ему осталось радоваться. Лиар коротко кивнул. Мэн Кай откусил кусок хлеба прямо с буро зеленой плесенью, даже не обратив внимания на вкус. — Королева поддерживала эти интересы, верно? Лиар кивнул. — Да. Она считает, что все, что он делает это во благо, ради очищения, и для искоренения женского блуда. — Хуже всего, что она сама женщина, но поддерживает подобное зверство. Она сама явно не согласилась бы на акт очищения кочергой. Свиная кость выскользнула у Лиара из рук. — Скажу честно, Каньхир хотел надругаться над Амиталь, когда стало известно, что я ее люблю. Он, не стесняясь, сообщил ей прямо в глаза, что скоро она будет так истерзана всеми железками, какие попадутся ему под руку, что от ее женского естества не останется ничего, кроме кровавого фарша, так он ее вылечит, чтобы не протягивала свою похоть к благородному и уже женатому принцу. Лиар взял полотенце, наполовину окунутое в таз с водой, и поочередно вытер руки и рот. Мэн Кай протянул принцу кружку со сколотыми краями, куда налил старого скисшего сока. За неимением лучшего, годилось и это. Быстрая трапеза была закончена — мешок опустел в считанные минуты, тары и мешковина сожжены в огне, а свиные кости, которые было невозможно разгрызть, были брошены к сваленным телам. Самэл допивая последние глотки, толкнул ногой клетку к Лиару, и принц увидел, что за прутьями находится живая испуганная серая крыса. Сточный канавный грызун опасливо водил черным блестящим носом, его усы, тонкие белые почти невидимые нити, то и дело вздрагивали, когда грызун принюхивался. Лысый серый хвост спокойно лежал на деревянном полу клети, розовыми лапками грызун уперся в прутья, рассматривая человека перед собой глазками, похожими на бусины. — Что я должен сделать? — Самое первое, о чем ты меня попросил, когда пришел сюда. Что ты хочешь подчинять чужую волю, — сухо сказал Самэл. Он отряхнул крошки со своего плаща и встал. Магия давалась Лиару легко. Он запоминал быстро, схватывал на лету, не брезговал любым ручным трудом, что от него требовался. И зря люди говорили, будто магия дается годами, а то и десятилетиями, и порой даже самое тяжелое обучение не приносит результата. Достаточно было всего лишь одного внутреннего ресурса. И магия подчинилась бы, как любое другое умение, как верховая езда. Имея свои нюансы и подводные камни, как при верховой езде можно было упасть и сломать шею, так и при магии можно было ошибиться и умереть самым нелепым способом. Но достаточно было умелого и хорошего наставника, чтобы обойти смертельно опасные ошибки и достичь нужных ступеней. А Самэл без ложной скромности считал себя лучшим, кто мог бы достаться опальному принцу в наставники по магии. — Скажи мне, Самэл, есть ли у некромантов принцип давать приговоренным им людям последнюю волю? Самэл качнул головой. — Мы же не судьи и не палачи. Выбранный человек — не просто жертва пустой казни, значит, он что-то сделал при жизни, чтобы заслужить смерть. Как Каньхир. Он вволю уже наигрался с невинными людьми, но задержался на этом свете, потому что за ним стоит королева. Которая, в общем-то, тоже задолжала простым людям. Но если к Каньхиру мы имеем особые претензии, свои, то королева полностью на тебе. Люди, выбранные нами, хорошо поиграли при жизни и потакали своим капризам, я не считаю нужным дарить им лишние радости перед уходом. Мужчина сделал несколько ленивых шагов взад-вперед, как хищник, что размышляет, с какой стороны напасть. — Искусством подчинения овладеть не сложно при должном усердии и если закрыть глаза на моральную составляющую. Но, похоже, тебя это уже не волнует, не так ли? Лиар посмотрел исподлобья. Все, что касалось обучений и наставлений от Святого ордена, он затаптывал ногой в грязь. — Если Галена, Каньхир и Святой орден считают, что вправе распоряжаться чужими жизнями, включая мою, почему я не могу ответить той же монетой? Если люди, что диктуют правила и законы для народа, сами не следуют им, я стану тем, кто их заставит. Лиар невольно скривил рот. — Я теперь считаюсь вдовцом. Вдовствующий принц не может быть таким всю жизнь, и уверен, мне уже подобрана заботливой матушкой следующая жена. Такая жена, которая будет есть мне мозг похуже червя-трупоеда. Аглая умерла, потому что не стала ей подчиняться. Следующая будет. Но я сам выберу себе жену. Принц усмехнулся и взглянул на Самэла. — Или мужа, — ответил тот с ухмылкой. Мэй Кай повел бровью на эти слова. Люди, что жили рядом, делили и плесневелый хлеб и сон на двоих в гробу, не могли оставаться друг к другу равнодушными. Они были как две свечи в одном блюде — медленно догорающие, плачущие желтыми восковыми слезами. Но когда воск полностью растает и смещается, будет невозможно отличить одну свечу от другой и разделить их до былого состояния. Это не было любовью. Так чувство одиночества давило настолько сильно, тяжелым грузом, что двум людям хотелось тепла друг от друга, просто потому, что больше никого не было. Мэй Кай видел по ночам, как Лиар гладит перед сном спутанные волосы уже уснувшего Самэла. И видел, как чернокнижник, касается пальцами белого запястья, когда принц находился в глубоком сне. Это не было ни плохо, ни хорошо. Простая данность, лишь бы никто из них не почувствовал горечь разочарования. Мэн Кай щелкнул языком, отгоняя от себя мысли, и отвлекая Лиара и Самэла от созерцания друг друга. — Что ж, мотивация хорошая. Но подчинение человеческой воли имеет три этапа. Сначала — дыхание. Первый вдох запускает жизнь с самого начала, легкие перестают работать только после смерти. Ровное дыхание — успокоение чужого страха и расположение к себе. Следующий этап — сердце. Биение сердца — это разгон крови по всему организму. Подчиняй сердечный ритм, и тогда человек потеряет силу к сопротивлению. Подчинив дыхание и сердце нужного тебе создания — останется только один шаг над полным контролем чужого тела. Сердце и дыхание работают в паре, биение и вдохи должны быть такими, какими им прикажешь быть ты. А дальше… подчиняй разум. Ты слышал, как затихают кричащие души, когда их отзывают от тел, так и разум перестанет колебаться, когда попадет под твой контроль. Лиар опустил веки. Душа была привязана, как булавками к уже давно сгнившей плоти, если так получалось. Старыми проржавевшими булавками, которые оставались в теле, когда душа находила покой и возносилась с подачи некроманта. Прикосновение чужой души к телу было подобно ласковому поцелую летнего ветра — почти неосязаемая мгновенная прохлада. Крик стихал в тот же миг, что душа отрывалась от плоти. Самэл коротко усмехнулся и поднял указательный палец. — Только есть один дефект у этой техники. Если затянуть и переусердствовать, придется тащить человека до тех пор, пока его срок не выйдет. Лиар непонимающе моргнул, и Мэн Кай пояснил. — Чем больше ты владеешь чужим дыханием, сердцем и разумом, тем больше организм перестает работать. Потому что за него работают извне. Или отпускай человека вовремя, продержав его не дольше пары часов под своим контролем. Или придется его нести до конца, пока он не сдохнет сам. Или же бросай, и тогда смерть будет мгновенной. Выбирай людей тщательно и рассчитывай свою силу. Если переборщишь — души тебе спасибо не скажут. — Сосредоточься, Лиар. Сосредоточься на его дыхание. Он дышит быстро и встревожено, потому что попал в засаду, и не знает, что его ждет. Успокой его дыхание, замедли его, и потом можешь открыть клетку. Он не станет убегать, потому что дыхание его будет ровным, и тревога начнет спадать. Лиар взглянул на грызуна. Крошечный блестящий нос двигался быстро, усики топорщились, грызун не переставал дышать. Вдох и выдох, он втягивал воздух быстрее, чем любой человек, но был напуган, как любой другое существо. Черные глазки осматривали место, не в силах понять, что с ним сделают. А Лиар не собирался жалеть несчастное животное. Он чувствовал, какой хаос творится в этом крошечном и примитивном теле, как бьется сердце, размером меньше его собственного большого пальца. Это была вынужденная жертва — самая малая и незначительная из всех, что предстоит. Лиар знал, что будет проливать кровь, но не ожидал, что первой кровью на его руках будет кровь крысы. И внезапно зверек, который еще мгновение назад яростно принюхивался, вдруг замер, а носик его перестал столь лихорадочно двигаться.