Между Падшим и Вампиром

— Приготовьте принцу ванну, немедленно. Добавьте туда душицу, календулу, розовые лепестки и приготовьте масло на основе чайного дерева с молоком. Принесите все в купальню Его Высочества. Этой ночью Вильгельм собрался отправиться в дом терпимости. Он уже долго откладывал свой визит, а, между прочим, людям явно было, что сказать ему. Да и Кристиан, наверняка томился в ожидании. Но после каждого совета Вильгельм принимал ванну — даже когда советы приходили в присутствии Амелина, независимо от того, когда он мылся, даже если было в прошлый день, или несколько часов назад. После долгих рассуждений, выходя из зала, принц непременно чувствовал на коже тяжесть чужого презрения и грязь мыслей, поэтому предпочитал уделить время омовению и успокоить хаос мыслей в собственной голове. Вильгельм, большую часть жизни проведший в обществе мужчин и женщин, не стыдился своего обнаженного тела, хотя многие люди считали процесс обнажения первородным грехом. Многие из Святого ордена до сих пор настаивали, что секс нужен людям исключительно для зачатия, а происходить оно должно только в угодных небесам непорочных рамках — с задутыми свечами, в ночной сорочке на простынях, подобранных специально для зачатия, но не для сна. После любовного акта, женщина немедленно должна содрать простынь, ибо спать на ткани, оскверненной ей же, считалось страшным преступлением. Вильгельм еще с юности наплевал на эти условия. Лишив девственности одну из куртизанок, он окропил постель ее кровью, и уснул на ней же, уверенный, что с утра его не постигнет страшная кара. И она не постигла, так молодой наследник и убедился, что все россказни духовников, только запугивают наивных и не сведущих людей, слишком приземленных, чтобы думать самостоятельно. Когда слуги постелили полотно на дно горячей ванны и заполнили ее нужными травами, тщательно укрыв пушистой пеной, Вильгельм приподнял руки, позволяя снять с себя только верхнюю одежду. Он никогда не позволял снимать с себя сорочку. Ни одному пажу. И Стефан не стал исключением. — Никогда не думал, что однажды мне выпадет возможность наблюдать за Его Высочеством. А жизнь довольно интересная штука, никогда не знаешь, куда свернет дорожка, — задумчиво сказал некромант. Вильгельм развязал теьму, и изящным движением сбросил сорочку с покатых плеч. Стефан подхватил ее и обратил короткий взгляд на принца со спины. Вильгельм же повернулся. Для выросшего в императорских условиях изнеженного принца, у наследника было довольно изящное, даже жилистое телосложение, с литыми, но аккуратными мышцами и плотным прессом. Подобным телосложением мог похвастаться не каждый, отчего Стефан невольно восхитился. — Ты мечта натурщика, Вилл. — Знал бы ты, сколько художников по сей день оббивают пороги борделя, надеясь, что я позволю им писать себя после любовной связи. Они считают это высшим проявлением искусства. — Если до сих пор оббивают, значит, не добились расположения. Что же тебя сдерживает? — Я будущий император, не хочу, чтобы каждый грязный плебс видел меня на картине, в чем мать родила, только и всего. Увидеть один раз в моменты сладострастия — одно дело, но каждый день таращиться на неподвижное изображение…. Я скорее вырву художникам глаза и руки, чем позволю написать меня нагого в постели. Стефан лишь хмыкнул. Это не было лишено смысла, хотя художники оставались для него созданиями без пола. Они видели красоту, и уже было неважно, чья она была — женщины или мужчины. Стефан, поклонившись и сложив одежду, отавил Вильгельма одного. Он запомнил и с первого раза, что тот купается в одиночестве. Когда омовение было закончено, и принц с распаренной кожей, благоухающий молоком и ароматным чайным маслом, вернулся в свои покои, Стефан, уже подобравший ему наряд, принялся его одевать. — Дело принимает скверный оборот. Они не ожидали, что ты явишься на совет, считая, что слишком зависим от Амелина. Не ожидали, что ты рискнешь показать себя и поставить. Афрам-то пророчил на трон Ансиаля, а тот дурачок и рад быть удобной марионеткой. Очевидно, что именно твой дядюшка заказал твое убийство там, в борделе. Стефан обмотал широкий и тонкий ремень вокруг стягивающего корсета на талии принца. — Афрам ничего никогда не имел против Амелина, сколько себя помню, — возразил Вильгельм. Стефан щелкнул пряжкой и закатил глаза. — Умоляю тебя, Вилл! Ты вроде хитрый, а вроде и вчера родился. Будто не знаешь, что можно прожить всю жизнь, обожая и улыбаясь в глаза, и при первом же удачном случае всадить нож в спину. А ты, и умирая, будешь думать: « Как же он мог, он был таким хорошим человеком?». Нет, не был. Тебе просто так казалось. А вдобавок, даже если ты и прав, может быть, маркиз ничего не имел против императора. Но он крайне решительно настроен против тебя самого. За него весь совет, ты не заметил? На троне тебя не ждут, а еще в глазах всех присутствующих я увидел очень сильную досаду. Досаду с того, полагаю, что ты еще жив. — Голос Стефана стал жестким. — Неизвестно, кто еще с ним заодно. А у тебя доказательств нет, и как назло твой отец слег. Будто кому-то это выгодно. Некромант повернул Вильгельма спиной к себе и потянул на себя завязки. Вильгельм шумно выдохнул — Стефан затянул черезчур. — Легче- легче! А-то дышать не смогу. Стефан, послушав, ослабил тугую шнуровку. — Может быть, разумно поднять мертвых стражников? — неуверенно сказал Вильгельм, глядя на себя в зеркало. Его лицо после купания стало розовым, что для принца было редкостью. Его кожа отличалась болезненной бледностью почти всю жизнь, и редкие мгновения, когда кожа приобретала персиковый или нежный розовый оттенок, был поводом для безудержной радости. — Заставить их сказать правду и предъявить отцу доказательства через это? Если он отошлет Афрама от двора, если позволит мне пересобрать весь совет. Начиная с малого, тогда от главной угрозы я избавлюсь. Стефан скептически посмотрел на принца и упер руки в бедра. — А может быть, мне проще повесить на шею табличку «Некромант», облить себя маслом и самому поджечь? — фыркнул он. Вильгельм прикусил язык. Ну и глупость же сказал. Молодой хранитель кладбища, закончив с одеждой, принялся за макияж. Работа над лицом принца на сей раз заняла у него вполовину меньше времени, чем обычно. Напудрив Вильгельма до приятного бархата, Стефан отошел. Он оперся плечом о край окна и заглянул за штору. — Солнце почти село. Вильгельм, пусть я далек от дворцовых интрижек, но жизнь с мертвыми душами легко дает понять, как действуют живые. Так некромантов и боятся — они знают шаги своих оппонентов. Началась игра, и ты в ней фигура, которую все пытаются срубить. Яд не действует. Попытка убить тебя, застав врасплох, тоже не принесла результата, только привела к лишним жертвам. А их время на исходе. Как только на твоей голове окажется императорский венец, весь их план по твоему смещению до коронации полетит к черту. Вильгельм, сидя за туалетным столиком, взглянул в свое отражение. Сегодня он еще не пил крови, но его губы были кроваво-алыми. — Принца убить проще, чем императора. Принц еще не на троне, еще не глава. Его смещение легко обратить в свою выгоду. — Если я не ошибаюсь, будет еще одна попытка. Или же все поменяется на тактику выжидания. Они будут ждать того самого момента, когда император будет неспособен тебя защитить, но правителем ты еще не будешь. Этот промежуток — время, когда ты более всего уязвим. И власть не в твоих руках. Но и оспорить ее уже есть кому. Помни, что я не дам просто так навредить тебе. Но придется объяснять, почему у тебя под боком оказался паж, владеющий магией. Дверь резко раскрылась, и Стефан, замолчав, завел руку за спину, незаметно готовя заклинание в случае угрозы. Ворвавшимся человеком был Ансиаль. Похоже, он долго ждал, когда Вильгельм закончит мыться. Без прежней надменности в глазах, разъяренный, как человек, негодующий от своей же безысходности. Ансиаль прошел и, взглянув на Стефана, процедил: — Пошел вон! Стефан не двинулся с места. Он легко терпел подобное обращение, будучи совсем не гордым. Да и помнил, какую роль он играл для всех, хотя именно в его власти здесь было отнять любую, абсолютно любую жизнь. От никчемного слуги, что вытирал посуду, до самого императора Амелина. Вильгельм же и головы не повернул. — Это мой паж, — выделил он сухо. — И только я могу ему приказывать. Ансиаль громко фыркнул. — Мы должны поговорить наедине, мне не нужны здесь лишние уши. — А мне нужны, чтобы ты не забылся. Так что говори, как есть. Ансиаль задохнулся от возмущения. Он всегда был надменным и гордым, когда никто не видел. Вильгельм вскрыл его, словно раковину моллюска еще в глубокой юности, когда подслушал разговор с женщиной, что наткнулась на него в храме. Бедная женщина, не в силах уйти от тирана супруга, так как он шантажировал ее детьми. И влиятельных знакомых у нее не было, и денег, и возможности дать отпор. Она пришла за помощью в небесное место, а встретилась там со вторым принцем. И хотя он улыбался ей в лицо, говоря, что нечестивец немедленно понесет наказание, как только он, Ансиаль, привлечет его к ответственности, ни сегодня, завтра. Однако, когда женщина, раскланявшись до пола, ушла, в слезах от счастья, что ее мучения закончатся, Ансиаль лишь презрительно сказал, что ему нет дела до бед этаких людей, ведь они сами в них виноваты. «Нужно было думать, за кого замуж выходишь и рожаешь, а не плакаться, когда в дом постучалась беда. Если человек слеп, кто заставит его прозреть? Жаль, что так вышло, но не моя вина, и не моя забота». Так он сказал, и с тех пор не появлялся в храме, если эта женщина его ждала. А ее все прогоняли, говоря, что у принца слишком много просителей и забот. Много важных и неотложных дел, чтобы еще и самолично решать чужие проблемы каких-то людей. Их слишком много. Но Вильгельм тогда не закрыл глаз на чужую беду. Он все решил сам. И хотя эта женщина явно была ему благодарна, в народе он все равно был и оставался принцем-кровопийцей, а Ансиаль — принцем, дарованным им небом. Глупый народ не видел, кому он бьет поклоны. Однако, это видел Вильгельм и исключительно по этой причине не собирался уступать трон младшему брату, неважно, какими были угрозы: от желания дядюшки, до желаний народа. — Никто не просил тебя приходить на совет! Неужели было непонятно, что тебе там не рады? Ты показал себя с наихудшей стороны! Иной человек собрал бы гордость в кулак и ушел, поняв без слов. Дал бы дорогу тем, кто этого заслуживает, — резко сказал Ансиаль. Вильгельм медленно поднялся со своего кресла. — То иной, — кратко ответил принц. — Я не обязан подчиняться Вашим ожиданиям. — Вот в чем твоя проблема! Вот, почему народ Арканы никогда тебя не примет. Ты не умеешь видеть чужих ожиданий. Как и отец. — Осторожнее, — тихо сказал Вильгельм и сделал шаг навстречу. — Кто знает, что решит отец, если поймет, что его сын всего лишь подстилка Афрама. Ансиаль раскрыл губы. — Как ты смеешь?! — Юноша сжал кулаки, но быстро взял себя в руки. Его голос стал мягким, даже приторным. — Послушай, Вильгельм. Ты ведь славен не только своим страшным недугом, но и присущим тебе благоразумием. Пусть ты родился первым, возможно, что это и вовсе ошибка небес. Но это меня народ хочет видеть на отцовском троне! Это меня совет принял как наследника, и ждет от меня великих дел. Это я избран небесным судьей и небесами, и святыми отцами. Я тот, кто нужен этой империи. Амелин построил для нас восхитительное будущее, но только я могу привести его к свету! Я, а не ты. У нас разные полюса, Вильгельм, разные взгляды на жизнь, и уж кто-кто, но народ это видит лучше всех! — Ансиаль надменно вздернул подбородок. — И не, в обиду, старший братец, но это я могу беспрепятственно выходить на солнечный свет. Стефан сузил глаза. Если бы он плохо знал Вильгельма, он бы решил, что пора выпускать в пустую голову заклятие, лишающее рассудка, а немногим позже — и жизни. Ансиаль продолжал смотреть с легким триумфом в блестящих глазах. Наследник Аркана глядел на своего младшего единокровного брата с присущей старшему ухмылкой и высокомерностью. — А я — родился первым. Только это и сказал Вильгельм. Он щелкнул пальцами, и Стефан, приблизившись, набросил на его узкие плечи длинный кожаный плащ. — Совет уговорит отца тебя отослать, не переживай. Уже скоро ты не то, что замка, бордельного столичного округа не сможешь переступить, загнешься в поместье! Мы выживем тебя! Выживем, слышишь?! Ты никогда не станешь императором! Ансиаль прокричал последние слова, но первенец сделал вид, что их не услышал, так как покинул покои после своих последних слов. Принц в молчании спустился по ступеням и вышел во внутренний двор, где его уже ожидали две лошади. Сегодня он решил отказаться от экипажа. Соперничество между братьями за все шестнадцать лет медленно накалялось, бурлило, но сегодня достигло своего апогея. В конце концов, только глупец бы не понял, какая удобная марионетка займет трон в случае падения наследника. Только Амелин ничего не знал. И был ли смысл говорить ему о назревающем перевороте? Подкосит ли его это или заставит поторопиться? Если Вильгельм придет с этой новостью к отцу, не решат ли, что он совсем ничего не может решить самостоятельно, при первой же угрозе побежал к любимому папочке. А еще наследник. Вильгельм сжал уздечку в ладонях. Он все сам решит. И если это приведет к кровопролитию, значит, по ручьям крови он и взойдет на положенный ему трон. Только одна мысль успокаивала: это не он затеял переворот. И он здесь тот, кто защищается, а не тот, кто нападает. — Ваше Первое Высочество, — позвал Стефан, и Вильгельм выпрямился в седле. Закат уже минул, и спустились сумерки. Улицы заполняла прохлада ночи, темное небо медленно отгоняло прочь свет. Медленно желтыми огнями вспыхивали фонари. — Я не успел сказать, что на твоем окне была записка. Стефан протянул руку, передавая сложенный лист плотной бумаги, перевязанный лентой, сильно напоминающей часть простынной ткани. Вильгельм сбросил ленту, развернул бумагу и остановил лошадь. « Встретимся в Розовом Доме Терпимости после заката. Найди сестру-сводницу». Только несколько слов. Вильгельм сдвинул брови и поднял взгляд. Розовый Дом Терпимости был всего в паре кварталов. В самом верху столичного округа, самый богатый бордель. Излюбленное место отдыха первого принца. Место, где умели хранить и одновременно раскрывать все тайны. Место, где он познал свой первый поцелуй, первую женщину, первого мужчину, первого любовника. Где он ночевал бессчетное количество ночей, не боясь, что кто-то внезапно раскроет шторы, чтобы сжечь его кожу до кровавых шрамов. Где на него напали, чтобы это место стало ему могилой. И где никогда не было сестер-сводниц. Только матушки. — В чем дело? — спросил Стефан, увидев задумчивость на лице принца. Вильгельм свернул бумагу. — Кто-то хочет со мной встретиться там. Именно там. Стефан взглянул на Дом Терпимости, отдающий розовым свечением вдали, среди затемненных домов, что отбрасывали длинные и ровные тени. — Ты можешь предположить, кто это? — Предположений слишком много. Хорошее место для разговора, меня всегда можно найти только там. Написано, чтобы я позвал сестру-сводницу. — В борделях нет сестер, — предупреждающе сказал Стефан. — И никогда не было. Только матушки. — Вот именно. Это какой-то код, которого я не знаю. Если кто-то позовет сестру-сводницу, что это значит? Стефан расстерянно пожал плечами. — Я далек от бордельной жизни, Вильгельм. Если ты опасаешься встречаться, если твоя интуиция говорит повернуть назад, мы повернем, — твердо сказал Стефан. — Если ты хочешь увидеть этого человека, мы пойдем и увидим. Юноша коротко ухмыльнулся. — Помни, кто стоит за твоим плечом. Мы связаны кровью. И я буду проклят всеми мирами и всеми душами, что отвязал, если нарушу нашу клятву. Вильгельм решительно толкнул лошадь под бока, чтобы та пошла рысью, и в течение получаса оба юношей уже подъезжали к высокому зданию, окруженному изгородью с ароматными розами, и освещаемому розовыми фонариками. На перилах высокого крыльца, закинув ногу на ногу и опершись о железный поручень, в распахнутой рубахе вальяжно сидел молодой человек привлекательной наружности. Он курил тонкую сигарету из дешевой бумаги, и, увидев двух новых посетителей, с интересом взглянул на них. Молодой человек, работник борделя по имени Салер, признав Вильгельма, немедленно спустился с перил, завел руку с сигаретой за спину, и склонился. — Ваше Первое Высочество. Вильгельм остановился. В этом месте его не было довольно долго. И все же Салер не забыл манер. — Ваш любимый столик никем не занят. Мы запретили людям занимать его, несмотря на Ваше отсутствие. Вильгельм вынул из-за пазухи золотую монету. Он приблизился к бордельному юноше непростительно близко, скользнул руками по его бедрам, и ловким и незаметным движением протолкнул монету ему за пояс, в тайный внутренний карман. Салер отвернул голову, чтобы выдохнуть дым, и почувствовал, как Вильгельм приник к нему. — Матушка-сводница умерла, — прошептал Салер, едва шевеля губами. Сейчас его не услышал бы и заправский шпион, так тихо он говорил. Его шепот был похож на шелест листвы. — Мы похоронили ее на недалеком кладбище, здесь оно близко. У нас новая матушка, приехала к нам из другого публичного дома, когда прознала о страшном горе. Вильгельм опустил подбородок, и уронил еще одну монету в тайный карман. — Кристиан. — В тот день он первым позвал на помощь, когда стража погналась за Вами. Он устроил панику, сказал всем, что на принца напали. Все посетители это слышали. — И что сказали? — Многие сейчас покинули наши стены. Мы не досчитались четырех девушек, они ушли, будто пропали без вести. Вильгельм прищурил глаза, опуская третью монету. Цена за информацию не была для него дорогой. — После того случая, четверо людей хотели его купить. Они сказали, что скоро слово принца не будет иметь веса, и он не должен рассчитывать на Ваше покровительство. Сказали, что скоро Вы разделите с Кристианом его работу. Стефан скривил рот. Недоброжелателей у Вильгельма оказалось больше, чем он думал. И их желания оказались куда паскуднее, чем можно было представить. — Что дальше? — Крис заперся у себя в покоях. Увеличил дозу потребления кокаина. Новая матушка, госпожа Калли, никого к нему не подпускала. Заботится о нем. Он верит, что Вы приедете, и ждет Вас. Вильгельм опустил еще одну монету, и услышал звон. В кармане Салера уже набралось хорошее количество золота. — Смотри, чтобы не отобрали. Еще скажи мне, матушка Калли пришла одна? Не было с ней еще какой-нибудь девушки? — Нет, Ваше Первое Высочество. Но сегодня целый день в борделе я вижу одну особу. Будто бы из наших краев, а будто бы и чужестранку. Она старше нас всех. Лицо незнакомое, на нашу работницу не похожа. На клиентку не похожа. Все сидит, ни с кем не говорит. Только попросила Крису отдать хорошую сумму, чтобы поговорить с ним. Он отказался, сказал, что будет говорить, только когда Вы придете. — Как ее зовут? — спросил Вильгельм. — Не знаю, Ваше Высочество. Признаться, побаиваюсь я вообще приближаться к этой особе. У нее не взгляд, — Салер посмотрел в глаза Вильгельму, — а будто ножом изнутри режет. Такая злоба исходит, странно, что она здесь у нас, а не в войске на пограничье с Арсоль. Вильгельм кивнул. Он отдал Салеру последнюю монету в руки, поцеловал его в шею, напоследок, тем самым дав знак своего покровительства. Стефан открыл дверь, и Вильгельм переступил через порог. Здесь все осталось по-прежнему. Его любимое место: на первом этаже, выше всех на четыре ступеньки, откуда он мог легко пройти к лестнице, и откуда видел весь зал как на ладони. Кто приходил и уходил. Все те же кровавые красные бархатные кисти, занавешивающие те или иные углы. В каких-то принц увидел обнаженные ступни. Где-то кисти то и дело колыхались, и люди, уединившиеся за ними, совсем не скрывали своей страсти. Вильгельм двинулся дальше мимо столиков с клиентами, где люди приветствовали Его Высочество. Принц прошел к лестнице, провел ладонью по теплому лакированному дереву и поднялся на второй, а следом и на третий этаж. Здесь, наверху, были комнаты, в которых бордельные работники ели, мылись, спали, приводили себя в порядок и отдыхали в свое свободное от работы время. Вильгельм безошибочно свернул дважды, а затем несколько раз дернул знакомую ручку. — Кристиан, — позвал он, зная, что фаворит узнает его голос. — Кристиан! Выходи, твой принц приказывает тебе! Дверь открылась не сразу. Было слышно, как человек с той стороны идет, медленно, кажется, очень неохотно и лениво, едва переставляя ноги. Вильгельм прождал еще несколкьо минут, прежде чем хлипкий замок звонко щелкнул, и ручка повернулась. — Мой принц… Мой любимый принц… Этот голос Вильгельм почти забыл. Кристиан прильнул к нему, как только искренне ждущий может обнимать объект своего ожидания. Его губы нашли знакомое место под ключицей, а непослушные пальцы стали расстегивать рубашку. Кристиан редко пускался в долгие объяснения, предпочитая тратить время на любовь, а не на разговоры. Но сегодня причина этого была в другом. Его язык едва двигался, а пальцы так и не расстегнули даже первых двух пуговиц, не говоря уже о том, чтобы развязать тугую шнуровку корсета. Вильгельм приподнял подбородок юноши, и увидел, что глаза у того красные, а на руке, уже исколотой иглами, была новая красная точка. Вильгельм взглянул на столик, куда Кристиан выкинул уже пустой шприц. — Да чтоб тебя… Вильгельм взял юношу обеими руками, чтобы тот не упал. Похоже, Кристиан дополз до двери из последних сил, прежде чем окончательно свалиться в небытие из-за кокаина. Вильгельм успел как раз вовремя к нему. Стефан обернулся назад, осмотрел узкий и длинный пустой коридор. Никакой засады. Вильгельм так и стоял на пороге, слушая тихий голос любимого фаворита. Стефан скользнул дальше, и остановился, увидев еще одну фигуру в комнате. Ее же заметил и Вильгельм, поэтому он стоял, не двигаясь дальше. Принц, не желая представать в таком неловком положении, мягко отстранил Кристиана от своей груди. Он придержал его одной рукой за талию, и решил, как следует, разглядеть человека в чужих покоях. Это была девушка. Ее даже можно было назвать женщиной. С длинными волосами черного цвета, в высоко поднятой прическе. В длинном черном платье с корсетом, со строгими и облегающими рукавами, которые прикрывали даже ее ладони. Уголки ее губ были опущены, брови вразлет, да возраста добавляли странные морщины у глаз. Присмотревшись, Вильгельм увидел, что ее волосы не от природы черные — они остервенело выкрашены, причем очень дешевой краской, которая не просто скрыла бы истинный цвет волос, а испортила его. Эта женщина, сидящая без движения, была не похожа ни на матушку, ни на работницу — слишком строго одета. Вильгельм сделал шаг вперед, и гостья посмотрела на него. К его удивлению, она ему улыбнулась. — Это ты оставила записку в моей спальне? Ты хотела увидеться? — спросил Вильгельм открыто. Девушка кивнула. Ее голос оказался хриплым, но до боли знакомым. — Да, я. — Как ты проникла в мои покои? Кто помог, кто на тебя работает? — резко спросил Вильгельм первым делом. — Никто, я сама туда прошла. Вильгельм сделал заинтересованный шаг вперед. Кристиан споткнулся, его ноги заплелись, и он начал сползать. Понимая, что принцу сейчас не до любимого юноши, Стефан поспешно подхватил падающего человека. Некромант пробормотал что-то про ужасное состояние, а затем легко перенес молодого бордельного юношу на кровать. — Вот, приляг, отдохни. Ты очень устал. — Где принц? — Он здесь. Он сам разденется и тебя возьмет, — мягко и успокаивающе ответил Стефан. Его рука легла на чужую грудь, и хотя девушка этого не заметила, глаза Кристиана медленно закрылись, а дыхание успокоилось. Кристиан уснул, чтобы ничего не помнить, хотя доза введенного средства и без того выбила бы из него память о последней паре дней. Вильгельм, чьи руки теперь были свободны, плотно закрыл дверь и сухо спросил: — И как ты проникла в замок не замеченной? — Тот, кто жил там, знает все потайные ходы, Вилл. Стефан ощутил, как напряглись мышцы. Магия едва не вырвалась из него потоком, почуяв незримую угрозу. Так принца называли только самые близкие люди. Император, Афрам, Фабьен. Девушка встала и сама приблизилась. Она встала так, чтобы скудное освещение показало Вильгельму ее лицо. Она была будто старше. Холодная надменность и терпеливый гнев были написаны на ее лице, как чернилами по белой бумаге. Тонкие вразлет брови, узкие и насмешливые глаза тоже были Вильгельму знакомы, будто она всегда была где-то рядом. Старше лет на десять, не меньше. Это она шептала ему на ухо, стояла вот так у окна…. Всю его жизнь по его сторону, держала руку, обнимала за плечи. Только у нее не было шрамов. Ни на рту, ни на скуле, ни на брови, ни на груди. Не было в глазах этой холодной ярости, заставляющей отступать все дальше и дальше. Вильгельм моргнул. Насмешливый взгляд и оскал губ заставили его понять, кто перед ним. — Николь? — невольно вырвалось у него.