Между Падшим и Вампиром

— Слухи о твоей темной шалости на кладбище дошли до народа. Принц Лиар, примерный последователь ордена, послушник отца Кальна… — Голос Самэла был елейным и саркастичным, но Лиар находил в нем какое-то незримое мягкое очарование. После встречи с напуганной девушкой и мужчиной, которого он все же отпустил, прошло еще полмесяца. Девушка с заботливой руки Мэн Кая была отправлена в совершенно другое место, подальше от ближайшей деревни, а последние дни стали для Лиара решающими. За короткий период, он все же смог овладеть достаточно сложным, хоть и не хитрым искусством, и теперь го жертвы не умирали еще до того, как их подчинят. Теперь грызуны, принесенные на практику, шли ровным крысинным строем, теперь рыбы плавали так, как он сам им прикажет, да и дело оставалось за малым — собраться с духом. На утренней заре принц и чернокнижник находились на берегу озера, где Лиар решил искупаться в последний раз, прежде чем вновь вступить в брачные узы. Он решил бросить вызов и понимал, что теперь ему некому помешать. Как Святой орден потоптался на его чувствах: любви, гордости, на его тяге к честности, так и он втопчет сапогами в грязь всю их святость. Он вернет все с лихвой — каждый получит свое, в этом Лиар никогда не блефовал. Только способов расплаты с каждым человеком было столь много, что он даже не знал, с кого начинать, и каким именно образом вершить свою месть. Самэл, сбросив с себя верхнюю одежду, прильнул грудью к его плечу. — Святая надежда всего Арсоля, ныне убийца жены и ребенка… Лиар стал падшим принцем, чего боялся каждый духовник нашего славного и светлого королевства. Тьма просочилась в сердце наследника Реньяра, и так пустила корни в душу, которую уже невозможно спасти… А ведь они так пытались. Бросили буквально все силы, чтобы принц не пал во тьму. Теплые руки чернокнижника без зазрения совести скользнули под одежду и обвили талию Лиара как две гибкие ивовые лозы. Амиталь никогда не позволяла себе подобного, будучи очень робкой. Хотя каждый считал ее распутной девкой и развратной шлюхой. Прикосновение было настойчивым, отдающее силой и первобытной природной грубостью, не таким, как у женщины. У Самэла были руки работяги — мозолистые и огрубевшие, никогда не ведавшие ни крема, ни масла, ни иной заботы. Но Лиар не сопротивлялся. После Амиталь и Аглаи это был его единственный источник тепла, и он не собирался отказываться от него. Самэл зашептал на ухо, слишком томно для мужчины и слишком хрипло для женщины: — Теперь он, темный владыка, падший господин, не ведающий пощады к простым людям. Он помогает избежать наказания порочным женщинам, и укрывает их от мужского учения. Через женщин он смутит сердца сдержанных мужей, и весь Арсоль падет в пучину греха и вседозволенности. Как в проклятой Аркане. Влажный язык Самэла провел по коже за ухом Лиара и принц передернулся. — Хоть в чем-то эти слухи теперь не клевета, а истина, — равнодушно бросил наследник. Дыхание Самэла переместилось к нему на затылок. Некромант грубым и нетерпеливым движением сдернул с него куртку. — Слухи дошли до Каньхира. И до Корнелия. И до Галены. Святой орден ясно услышал в твоём крошечном действии настоящую угрозу для себя и их великой госпожи. Они предупреждают всех, что магия ничто иное как проклятье, и каждый человек, кого оно коснулось, по воле или нет, должен быть немедленно очищен собственным покаянием или чужим вмешательством. Руки Самэла расстегнули ряд пуговиц рубашки и распахнули ее, оголяя все еще белую кожу. — Сегодня они прилюдно сожгли юношу-слугу по обвинению в колдовстве. Смехотворное подозрение было в сборе грибов, которые считаются ядовитыми. Его хозяин, дабы обелить себя, отдал мальчика на костер, только чтобы покаяться перед небом самому, искупить грехи, что пригрел на груди подлеца. Ты бы слышал, как этот мальчик кричал. Он кричал, что невиновен и ничего не сделал, кричал, что не хочет умирать. Кричал, что все это клевета и ложь. Лиар опустил голову. Длинные пальцы Самэла, сидящего позади, настойчивым прикосновением ласкали его выступающие ключицы — будто до сего дня чернокнижнику не выпадало шанса касаться этих мест, неважно кто был его партнером. Все это Святой орден называл пороком, но если они оба этого хотели, почему небеса должны были воздать им кару за желание? Почему сдержанность являлась показателем благовоспитанности, если только ее пыль в глаза позволяла вершить любое беззаконие, включая и духовное. Лиар медленно накрыл чужую руку своей ладонью, и повел пальцы к ямочке между выступающими костями. — Это ответ Галены мне. Меня ждёт костер, если я вернусь, потому что отец меня не простит и не примет. Но она слишком наивна, будто думает, что меня теперь можно остановить. Я пытался словами и убеждениями, я пытался быть честным и правдивым, не склоняться к жестокости, и все сделать по закону, по суду, по трактатам, которым меня с детства учили. — Она ожидала, что ты сломаешься. Но все, что не ломается, становится сильнее. Гибче и крепче, адаптируется и приспосабливается. Представь, как она сейчас жалеет о том, что лишила тебя только глаза, а не жизни. Как сейчас ей было бы легко и вольно на душе. Самэл коснулся губами уголка поврежденного слепого глаза. Даже Аглая, выражая всю свою привязанность, целовала его только в уголок губ и боялась коснуться этой меченой части на его лице. — Мы вернемся вдвоем, в блеске и помпе, во тьме и вселяя ужас. Первый шаг уже сделан, нужен второй, чтобы страх сковал Галену и не позволил ей дышать. Убивай врагов страхом, Лиар, ты не представляешь, какой экстаз получает душа, видя дрожащее создание. Самэл скользнул губами по скуле ниже, и Лиар, почувствовав притяжение, повернул голову, чтобы их губы встретились, а языки переплелись. Принц и не думал, что когда-нибудь мужчина сможет соблазнить его учением о возвращении домой. О будущей мести и реках крови, что он прольет. Принц не представлял, что это возможно, но сейчас, сидя в распахнутых одеждах на берегу озера, он целовался жадно и с отдачей, как с любовником, которого потерял когда-то давно. В далекой юности. Самэл отстранился, на его губах Лиар увидел блеск своей слюны. Если небо хотело наказать его — то сейчас должно быть самое время, чтобы молниям пронзить и остановить его сердце. Потому что он уже не остановится. Ни с Самэлом, ни в своем стремлении. Чернокнижник оголил его плечи и прильнул к ним губами — среди простых людей засосы на плечах считались символом привязанности. Их делали так, чтобы скрыть, чтобы об этом знали только двое. Если бы это было возможно, Лиар бы выжег каленым прутом символ привязанности Амиталь, который она оставила в первый же день их любви. Она не была плебейкой, но ее красный след поцелуя остался у Лиара под ключицей, и была в этом своеобразная прелесть. Секрет, который никто не знал. Самэл целовал долго, это требовало времени и усилий, а потому Лиар сидел, не шелохнувшись, внимательно слушая влажные звуки чужих стараний ради украшения его кожи. Отстранившись, некромант проговорил: — В тебе слишком много боли, нельзя переусердствовать. Нужен контроль, Лиар, нужно выпускать силу по капле, по капле подчинять — ты же ураганом обиды сметаешь на своем пути. — Это так плохо? — Это не плохо, так даже можно — более действенно, и не позволяет тебе сделать ошибку. Но ты не почувствуешь удовлетворения от содеянного. Этот пожар здесь не утихнет. — Самэл положил руки на грудь Лиара. — Такой пожар не утихает в груди Мэн Кая. Поэтому я взялся за твоё обучение, а не он. Ты знал, что Мэн Кай — это не его имя? Это просто набор случайно взятых букв из Священного писания. Возможно, это даже было имя какого-то проповедника. Лиар удивленно приподнял брови. Он несколько раз слышал, что Самэл обращается к нему по другому имени, но не обращал на это внимания — мало ли, вдруг у магов были свои тайны, которые не должны были его касаться. — Нет. Мэн — это приставка к одному из уездов в трактате о богослужении. И Кай — всего лишь название какого-то удачливого судьи, посланного с небес на землю, я не помню, чем он прославился. Если это два выбранных наугад слова, значит, на самом деле его зовут… Самэл облизал губы. Он отстранился и сел рядом, чтобы Лиар видел его лицо. — Его зовут Аркаль. Аркаль, в память о том, от кого он появился на свет, чтобы никогда не забывал. Мать носила его под сердцем, несмотря ни на позор, ни на унижения, ни на тяжёлую долю, ни на память, зная, как именно Аркаль был зачат. Она была с ним всего лишь до четырех лет, так уж сложилось. Потом она не выдержала и скончалась, семья его отвергла, а потом он волей судьбы попал в одно аббатство… Потому что, ребенку без дома и семьи больше некуда было податься. И, разумеется, как писано в старых книгах, ищущий пристанища найдет его в святом храме и теплых руках, но спроси у Аркаля сейчас, и он, не моргнув глазом, скажет, что попал тогда в тюрьму. Лиар моргнул, позволяя продолжать. Голос Самэла наполнился горечью. — Попал в тюрьму из жестоких языков и презрительных взглядов, тюрьму ненависти — к его матери, его родному отцу, в тюрьму, из которой не выбраться. Он спит, не раздеваясь, потому что на его коже не сходят шрамы от дисциплинарного кнута. Обычно отче порют людей нагайками, но тамошний аббат ставил его на колени каждый день и бил от плеча нещадно, до кровавых лоскутов. Изгонял из него духов, бесов, изгонял из него грязь по рождению, и говорил, что слезы, льющиеся из глаз мальчика, не его боль, но боль тех, кто поселился в нем из-за отца и матери. Что говорила ему мать, когда была жива? Что он принц. Он принц, у которого однажды будет королевство, и даже империя, что у него будет все, нужно лишь подождать. И кто будет винить его в том, что он верил в эти слова? Только в эти слова и оставалось верить. С руки аббата он стал посмешищем для детей и взрослых, для прихожан и проезжающих мимо, он не знал ни любви, ни ласки, ни теплого взгляда. Ни сочувствия. И я думаю, что безумно странно, что он не очерствел душой после произошедшего. Лиар поджал губы. Он бы поспорил с этим утверждением, и Самэл понял это. Чернокнижник уверенно покачал головой. — Помнишь, как ты сидел в храме, скорбя по ушедшей возлюбленной? — Да. — А помнишь мальчика, что принес тебе миску еды и плошку воды? Лиар без слов кивнул. Он не хотел тогда есть, он ни с кем не говорил, и ему не нужна была помощь или сочувствие. Только тишина, что вплетется в кости и станет частью души, только тишина, но даже этого ему в тот день не дали. — А знаешь ли ты, что указом Галены и судьи Армарка было запрещено давать тебе еду и воду? Трактат о милосердии, говорит о том, что как бы ни был грешен человек в чужих глазах, если он скорбит — скорбит искренне, всей своей душой скорбит, его следует утешить едой и водой в момент болезненной утраты. Галена сказала не делать этого, и весь тот храм подчинился ей, потому что ее слово передал как свое судья Армарк. Это Аркаль послал к тебе независимого человека, которого одел в монашеские тряпки, чтобы он хоть что-то принес тебе. И пусть ты ничего не ел и не пил, Аркаль чувствовал, что поступил правильно, по совести, по-человечески. Лиар опустил глаза. Значит, уже в тот момент монахи были куплены. Уже тогда все они были подчинены его названной жестокой матушке, и ни у одного из них не екнуло сердце при виде убитого скорбью молодого человека. Он просто уже тогда был неугоден. И неважно, что он сделал или чего не сделал. Лиар неспешно поднялся и сбросил с себя остатки одежды. Он босыми ступнями шагнул в ил, чувствуя всплеск воды за собой и прикосновение холодной влаги к теплой коже. Он шагал и шагал, все дальше и дальше и чувствовал чужой взгляд на своих оголенных плечах. Когда вода накрыла его по талию, он остановился, положил ладони на водную гладь, и понял, что сегодня она чуть теплее, чем всегда. Принц опустил глаза — черная бездна озера скрывала дно, и он не видел ничего, что оставалось под водой. Самэл приблизился следом, прильнул к нему со спины, влажными руками убрал его длинные волосы за плечо и поцеловал в шею. Они уже омывались вместе, но сохраняя дистанцию. Еще никто не был к нему так близко в воде… Воде, которая стала теплее. Принц мог бы поклясться себе, что это не обман и не игра усталого воображения. Вода действительно поменяла температуру, и продолжала менять, по мере того, как губы Самэла скользили по изгибу лопатки. В Арсоле еще до восхождения на трон Реньяра очень жестоко относились к людям, которые питали влечение к своему же полу. Это считалось развратным, недопустимым действием — противоестественным и настолько грязным, что людей, пойманных за этим преступлением, объявляли отлученными от святого писания, а затем вешали. Потому что они шли против людского рода, возлежа не в браке, да еще и с представителем своего же пола. Такие мужчины воровали мужей у женщин, так же, как женщины воровали жен у семей. От такого союза никак не мог получиться ребенок, продолжение брака и двух соединившихся сердец, а значит, такой связи не должно было существовать. Но она была. Лиар знал, что была. Это ему показал Аркаль, приведя его ближе к какой-то богом забытой опиумной курильне, замаскированной под аптеку, где показал, с какими юношами и каким образом развлекаются те самые святые отцы, когда никто не видит. Дабы никто не мог их осудить, они имели возможность скупать все заведение. Попасть туда было невозможно, поэтому Аркаль и Лиар расположились на ветках, укрывшись листвой. Принцу хватило пары минут наблюдения, после чего он отвернулся, лез с дерева и поспешил убраться. Лиар не верил своим глазам, что все молчали, боясь сорвать эту вуаль, а затем понял: они пытались, но бросили. У них не было ни вещественных доказательств, ни свидетелей, ни денег на судью, который поверил бы им, а не служителю небес, что априори безгрешен и умее контролировать свои желания, в отличие от грязных людишек, что решили его оклеветать. Люди смирились, смирились с таким положением вещей за века, потому что ничего не смогли сделать. А Аркана, что утопила колонии в крови, смогла. Лиар приоткрыл губы. — Вода… — Да, это я согрел, — промурлыкал Самэл. Лиар резко повернул голову. — Почему ты не делал этого раньше? — Решил сделать тебе легкий сюрприз. Нравится? Молодой чернокнижник криво улыбнулся, уводя Лиара дальше — еще глубже, по мере того, как вода становилась все горячее, достигая нужной максимально комфортной температуры, позволяющей расслабиться. Ее уровень поднялся по грудь, а затем Лиар, ступив еще дальше, внезапно провалился. Он никогда не заходил так далеко — вода накрыла его по подбородок, и принц, испугавшись, невольно приподнял голову, чтобы случайно не глотнуть озерной воды. Самэл игриво рассмеялся — его смех был кокетливым, соблазнительным. — Что, стра-ашно? Лиар даже не пытался оттолкнуть его — в воде это было бесполезно, тем более, если бы он не хотел так поиграть, он бы никогда не позволил себя раздеть. Как же долго он не играл. Как же долго…. С тех пор, как Амиталь ушла в лазарет, чтобы не вернуться. У него больше никого не было, и он сам не осуждал себя за желание обвить это тело и сжать в руках, вызвать у своего негласного молодого наставника новый стон — стон порочного удовольствия, запрещенного на этой земле. Самэл прочитал эту мысль в прикрытых виноватых глазах. Он хорошо умел чувствовать, что было на душе у падшего принца, эта невидимая нить связывала их с тех самых пор, как Лиар пролил перед ним свою кровь. — Я не могу спасти тебя, Лиар. Ты не можешь спасти меня, — прошептал Самэл, обнимая крепкие плечи огрубевшими руками. — Мы не спасем друг друга, мы с тобой однажды обязательно проиграем. Это слабая ничтожная попытка, если ты оступишься. Мы упадем вдвоем, но зато, … каким будет наше падение! Чернокнижник едко ухмыльнулся. Той самой ухмылкой, в которой Лиар находил свое очарование. — Мы не падем. Он отчеканил эти слова твердым голосом, прежде чем впиться в чужие губы и размыть вокруг весь окружающий мир. Они целовались долго, мокро и без стеснения, переплетая языки и чувствуя десны, до тех пор, пока не поняли, что пора прекратить терзать друг друга хотя бы на короткое мгновение. — Амиталь была только предлогом. Если бы не было ее, нашелся бы другой предлог. Аглая, один твой случайный и неосторожный шаг. Лиар откинул голову. От мысли о своем триумфальном возвращении он потерял аппетит и не ел со вчерашней ночи, но так и не чувствовал голода. Только безумную жажду. — Теперь я буду делать то, что угодно мне. А мне угодно пойти против всех правил, особенно против правила, запрещающего неравный брак. Откуда он вообще взялся, — прошептал Лиар. — Кто скажет мне, что ты мне не равен? И кто остановит меня? Губы Самэла изогнулись в короткой усмешке. Несмотря на консервативное учение отца Кальна, Лиар никогда не относился к физической близости как к чему-то запрещенному и греховному. Единение душ и тел, он считал высшей формой признания, а обнажение, бывшее недопустимым даже между супругами, — сбросом оков и секретов. Даже Аглая видела его в их брачную ночь таким, каким его создала природа — ее руки изучили и его угловатость лопаток, и выступающие позвонки от того, что он был утончен фигурой, и оглаживали бархат кожи на пояснице. Таинство близости было запретом, о котором никто не распространялся. Послушать любого человека, так тот никогда не вожделел красоту и не желал ее обнажения, был чист и свят, что сами небеса казались по сравнению с ним грязными. Что за лицемерие. Лиар усилил хватку и прижал к себе непокорное тело. Самэл ударил ладонями по водной глади, ставшей им ложем этой ночью. Всплеск горячей воды, от которой уже шел пар, стал сегодня особенно сладкой и приятной музыкой. В темной воде молодой некромант изогнулся извилистым и скользким угрем в чужих руках, с тихим болезненным вздохом, ощущая чужую плоть в своем теле. — Как грубо… ты и с Амиталь так поступал?! Чернокнижник дернулся пойманной в сети рыбой, но только сильнее сжался, прежде чем расслабиться. На его лице Лиар увидел смесь болезненного наслаждения с ощущением легкой удовлетворенности. Они стали единым, как мужчина… и мужчина. И почему-то небеса не разверзлись, как обещали судьи, и не уничтожили их в горсть пепла, чтобы грешники легли хлопьями на эту оскверненную озерную воду. — Лишь бы с тобой так больше не поступали. Как я… Зубы Лиара впились в чужую шею, даруя легкий укус, и Самэл отвернулся. На губах осталась влага воды, в кончик языка ощутил неприятный вкус озера. Распаренная кожа стала чувствительнее и теплее. — Продолжай!.. Вода начала накатывать кругами, будто отгоняя от переплетенных тел чужое влияние. Круги размывались с каждым толчком, Лиару отвечало биение крови под раскаленной добела кожей. Самэл не стонал, как подобает женщине, не извивался, не кричал. Его вздохи были тихими, грудными, судорожными и томными — но сейчас Лиару это показалось более искренним, чем те показательные звуки, которые могли бы принципе быть изданы. Все было по-другому. Грубее, искреннее, несдержаннее, без желания быть аккуратным. Каждую женщину учат их матушки и монахини, как вести себя в постели с мужчиной — что говорить, как двигаться, какие звуки и в какой момент издавать — все это было написано, и действовать было необходимо только так, как было изложено древними мудрецами. А Лиар был уверен, что нет смысла прислушиваться к тем, чьи кости уже невозможно поднять, а душу — невозможно услышать. Какое им дело, кто, как и с кем спит. Какое им дело, для чего люди вступают в эту связь, и чего они ждут. Это решение двух взрослых человек, и никто, абсолютно никто не имеет права диктовать им правила. В писаниях не было ничего общего с искренностью. Все это было сухо, правильно и без излишеств. Без внутренней отдачи, душевного порыва. А Самэл был искренним. Без лишних слов, он был искренним, и казался чище, чем каждый, кто называл себя праведником. По мере того, как толчки Лиара становились все грубее и нетерпеливее, вода плескалась все чаще, накрывая влажным звуком все остальные, дыхание Самэла, зажатого крепкими руками, становилось все чаще и громче — его губы стали сухими, и некромант снова и снова вытаскивал кончик языка и облизывал их. Самэл оказался прав — Лиар был безумно нетерпеливым. Даже в таком тонком искусстве чувствовать партнера, он зачастую спешил, и сейчас чернокнижник, отдаваясь принцу, чувствовал толчки с болью, но не торопился останавливаться. Чужая плоть будто срасталась с ним, чтобы навсегда там остаться — пустить корни, что дойдут до его сердца, и пронзят его острыми концами — почему же это считалось грехом? Самэл откинул голову, ощущая, что тело сдается под чужим напором и боль уступает месту ощущению сладости, разливающейся по венам тягучим и липким медом. Что-то теплое оказалось снаружи, чтобы клейким ощущением напоминать об этой ночи всю жизнь. Но подобное ощущение не должно было быть только снаружи. — Продолжай… — Кто был у тебя до меня? Самэл ощутил, что горячая вода касается его макушки, так сильно он изогнулся, доверяясь Лиару, что тот его не отпустит и не уронит. Его длинные спутанные волосы намокли и отяжелели. — Никто. Лиар не стал сомневаться в этих словах, только продолжил толчки, теперь уже повинуясь инстинкту закончить начатое. Самэл расслабился, и держать его стало тяжелее. Его крепкая хватка стала слабеть, и поэтому Лиар подхватил его под бедро в воде — скорее по ощущению, чем по знанию. Самэл лег горизонтально, вода накрыла его прямо по грудь — накатывая на изгиб, как на выступающий белый утес. Вода касалась корней волос, оставляя испарину у висков. А может быть, это был пот, что выступает у людей, отдающихся страсти. С Амиталь Лиар мог сделать несколько заходов за одну ночь. Может быть, все дело было в положении, но сбежавший принц совсем скоро уже выдохся, и тело его сжалось в сладострастном ощущении. Он издал короткий и единственный стон, не в силах сдержать внутреннего порыва, тогда как Самэл, изогнувшись на водной глади, словно на постели, накрыл рот тыльной стороной ладони. Онемевшие руки Лиара ослабили хватку, а под водой чернокнижник отпустил талию принца, которую обвивал ногами, чтобы не упасть. Горячая вода стала теперь неприятной, дышать было тяжело, а напряженное тело потребовало прохлады. Самэл лениво толкнул Лиара в сторону, в то место, которого не касалась его магия. Холодная влага остудила воспаленный разум единым прикосновением, и Лиар, отвернувшись, поспешил умыться. Принц вспотел от произошедшего, и Самэл, едва впитавший запах его кожи, нашел это очаровательным. — Хорошо так, — проговорил он уставшим и сонным голосом. Его следующие слова показались в высшей степени издевкой. — Принц Лиар, ты ужасный развратник, знал это? Ты со мной согрешил, ах, украл мою мужскую гордость, опустил меня до порочной женщины… Что мне теперь делать? Наследник Арсоль, услышав эти слова, на мгновение замешкался, и даже почувствовал укол вины, его волосы даже почти зашевелились на голове. Но увидев едкую улыбку Самэла в ночи, он расслабился и невольно рассмеялся — заливистым и искренним смехом, как не смеялся давно. С тех пор, как Амиталь попала в тот злополучный лазарет.