Между Падшим и Вампиром

— Нельзя казнить человека за случайную ошибку, нельзя! Закон, наш закон это запрещает, как я могу быть хранителем закона, если мой же племянник вершит подобное неправосудие на глазах у всего двора?! Посмотри на этого лавочника, разве он заслуживает смерти? Посмотри туда, туда! — Афрам вскинул руку, указывая на общую площадь. — Разве так заканчивают всеми уважаемые судьи?! Что ты за император, если до восхождения на трон уже вершишь немыслимую жестокость?! — Довольно. Вильгельм вскинул голову. Он сидел на отцовском троне, и мгновение назад, до громкой речи Афрама с наслаждением услышал, как палач опустил рычаг, и пол ушел из-под ног продажного судьи. Как тугая петля веревки захлестнула чужую шею, и секундный хруст позвонков на мгновение раздался на битком набитой улице. Пасмурная погода и редкие капли дождя позволили Вильгельму вершить правосудие на открытом воздухе, на свежем помосте. Только дядюшка, в глазах народа исключительный человек, честный и добродетельный, решил оспорить его решение. Вильгельм смотрел на него снизу вверх, сидя на помосте, и его голос был резким и холодным. — Пока я наследник трона, ни одному чину, продавшему за деньги совесть и мораль, не жить спокойно на земле Аркана. Этот человек под Вашим протектором, дядя? — Вильгельм говорил жестко и громко, чтобы его слово услышал каждый. — Вы защищаете поборщиков-судей? — Он не был поборщиком! Но каждый человек должен платить за чужие услуги, ничто не должно даваться просто там! — возразил Афрам. — Неужели? А какие деньги есть у избитой девочки и изнасилованной не раз служанки? Она делала это, чтобы похабный хозяин не протянул руки к дочери, и просила защиты, добилась ли она правосудия, когда была жива? — Закон позволяет хозяину вершить подобные деяния со своими слугами — они попали в его собственность, значит, принадлежат ему! — Я запретил этот закон еще год назад! Никто не смеет обращаться ни с мужчиной-слугой, ни с женщиной-служанкой, как с вещами — они не собственность, а люди! — прорычал Вильгельм, и закатное серое небо стало мрачнее. — И дети их не — наследство хозяина, а жизнь, дарованная лишь матерью и отцом! — Мы не можем отменить вековой устой, Ваше Первое Высочество, — мягко сказал принц Ансиаль. — Святой орден…. — Святой орден подчиняется императору! — Голос Вильгельма стал громче и разнесся эхом. — И не имеет права вмешиваться в чужую жизнь и отмывать грехи измаранных в насилии людей! Нет никакой причины щадить человека, что растлевает детей и насилует женщин! Если Вы оправдываете его сейчас, завтра на месте жертвы окажется Ваша дочь, задумайтесь над этим! Народ и двор, присутствовавший при казни, замолчал. То ли они действительно вняли его словам, то ли решили, что будто он совсем сошел ума, раз осмеливается говорить такие вещи. Ансиаль потупил глаза и покорно склонил голову. Когда на него смотрели люди двора и народ, они видели скромность второго принца, его мягкую и добродушную, всепрощающую натуру, его доброе и жалостливое сердце, и душа их жаждала этого человека на троне, который с добром и пониманием относится ко всем живущим. — Мой брат, не марай душу убийством, — попросил Ансиаль мягким, даже умоляющим голосом. — У тебя… даже нет доказательств. Молодая… госпожа, могла возжелать денег и оболгать хозяина. Она могла… ошибиться, могла просто пожелать близости сама, ведь воспитывала дочь одна, без мужского плеча. Могла… шантажировать человека, чтобы он женился на ней, раз опорочил. Мы не знаем всей правды, а вот так скоропостижно делать человека калекой. Лишать жизни судью, что посмотрел здраво! Мой старший брат, ведь ты… надежда Арканы, подумай о будущем, ужель каждый человек станет жить в страхе? Взгляд Вильгельма стал холодным. Жизнь этого хозяина лапшичной таверны ничего не стоила ни для Афрама, ни уж тем более для Ансиаля. Он был крысой, жирной, напуганной грязной крысой, которой только кланяться и вылизывать сапоги, и все трое это знали. Но дать его казнить сейчас Вильгельму, и он вернет то, что они с таким трудом пытались отнять. Он будет вершить власть так же, как Амелин, не позволит щадить продажников, даже под словом Святого ордена. Она проиграют самое начало конфликта. И Вильгельм это понимал. Лавочник, стоявший на коленях, на виселице, несколько раз коснулся лбом деревянного пола. — Ваше Высочество! Ваше Высочество! Пощадите меня! Пощадите! Лучше в тюрьме заприте, но только не так! Я же семью хотел создать, семью! Мне бы еще детей растить, не калечьте меня, лучше в тюрьму! Кто-то из народа крикнул: — Лучше в тюрьму его! — Да, в тюрьму! — Будьте милостивы, Ваше Высочество! Ансиаль все-так и стоял, покорно склонив голову и потупив глаза. Ннкто не заметил, как на его губах сверкнула улыбка. Народ, даже понимая правоту Вильгельма, сердцем был за него, Ансиаля. Кто крикнул, сообщник ли, случайный ли прохожий, Вильгельм не знал. Если чего он не мог, так это заставить толпу умолкнуть приказом — невозможно заткнуть сразу тысячу ртов. Первый принц невольно сжал пальцами подлокотники. Когда народ начал выкрикивать слова о пощаде, его непоколебимость пошатнулась. Правду говорят, один против толпы ничего не сделает, будь он император или простой человек. Лавочник смотрел умоляющим слезливым взглядом, голос народа был тихим и просящим, а палач, спокойно стоял над приговоренным, терпеливо ожидая императорского решения. Последнего решения. Фабьен, бывший уже не просто гемм-медиком, но негласным советником принца, наклонился. — Вильгельм, не мешкай. Эти слова услышал только принц. Да. Он не должен был мешкать, да, он должен был понимать, что голос народа это не милость к приговоренному, а жажда изменить его решение количеством. Потому что все они были за пощаду к тем, кого нельзя было щадить. Все они были за грязь, что сеял Афрам и поддерживал Святой орден. Наследник вскинул подбородок и бросил палачу: — Режь его. Палач приступил к делу сразу же, как только прозвучали эти два слова. Вильгельм редко был свидетелем казней. В юном возрасте Амелин ограждал его от показательных убийств, но по достижению пятнадцати лет, Вильгельм видел лицо каждого человека, которого Амелин приговорил к виселице. Он уже не помнил их прегрешений, но помнил, что они плакали, умоляя императора о пощаде, но Амелин оставался беспристрастен. И сейчас это же предстояло и Вильгельму. Чтобы не отводить взгляда от человека, но не расчувствоваться и не передумать, не сдаться, и не покориться воле народа, вмиг потерявшего голос, Вильгельм вообразил сцену. Он смотрел на руки лавочника, и представлял, как они грубо срывают платье женщины, как грубо сжимают хрупкие плечи. Как под этим грузным и массивным телом женщина старается не плакать, когда ее с силой вдавливают в постель, а позже — девочка кричит, умоляя маму ей помочь и убрать «доброго господина». У палача не было тупых предметов. Все они были остро заточены, в зависимости от чужого желания, вот и сейчас, несмотря ни на мольбы, ни на прошения, мужчина, скрыв лицо за маской, подсек лавочника, и тот зашелся немыслимым криком боли. Большая часть придворной знати отвернулась, люди закрыли уши, кто-то не смог смотреть и поспешно выбежал из толпы. На деревянный пол виселицы потекла багровая кровь, лавочник упал в нее лицом — несомненно, он еще был жив, об этом свидетельствовали его всхлипы и болезненный тихий скулеж. Вильгельм бросил взгляд на придворную знать. Мужчины не смогли смотреть на исполнение подобного решения, а женщины глядели, не отрывая глаз, не прикрываясь ни смущением, ни стыдом. Они понимали все лучше, чем их мужья, отцы и братья. Но многовековой устой запрещал женщинам — неважно, были они графинями или мужичками, открыто и громко выражать свое довольство или недовольство мужскими решениями. Они были украшением — как особо прекрасный кремовый торт украшает общий стол — не больше. Для всех, кроме Вильгельма, который слишком хорошо знал, какой болью наполнена женская доля. Все это утреннее действо он вспомнил уже в ночь — когда расслабился в постели в объятьях Кристиана, и, перебирая его волосы, размышлял о своем первом серьезном решении, вспоминая каждую деталь. Палач спросил, что дальше, ведь оскопленный лавочник, истекающий кровью, был еще жив. Плакал, лежа в луже багровой крови и непристойной позе, но он был жив. Ансиаль хотел высказаться о том, что Его Высочество же добился немыслимой жестокости — ни к чему теперь лишать человека еще и жизни, пусть он будет жив. По крайней мере, это будет назиданием для тех, кто уподобится этому хозяину лапшичной. Однако, Вильгельм не мог забыть ни заплаканных глаз Ханны, от которой благоразумно скрыли то, что ее мать бросилась в отчаянии под карету, не найдя другого выхода. Погибла, не добившись правосудия. Она пыталась спасти свое дитя и не смогла. Не смогла, кто мог винить ее за нахлынувшее отчаяние? Вильгельм и с меньшими проблемами порой хотел шагнуть с окна. Почему он должен был жить и есть, покуда девочка, лишенная матери по его вине, оставалась жить в борделе? Вильгельм уперся руками в подлокотники, встал и бросил последние за утро два слова при дворе: — Его повесить. А вся собственность подписью первого принца — все заведение и даже небольшой домик у заведения был отдан этой маленькой девочке, Ханне. Это единственное, что мог сделать для нее Вильгельм, не слишком обходя дядюшкин закон. Вильгельм поднял мундштук к губам и выдохнул сладкий опиумный дым. Его не терзала совесть за поступок, его не терзала боль. Он поступил правильно, а замешкался тогда только из-за сотен голосов. Их просто было слишком много, и он оступился на короткое мгновение. Если бы Амелин видел его, в его глазах стояла бы гордость, за непоколебимое решение его первенца. Но уж кто-кто был не рад, так это Авира, Ансиаль, и Афрам, который не видел вообще ничего постыдного и предосудительного в насилии служанок. Он проиграл сейчас, но чужая злоба не позволила бы ему сдаться. Как Вильгельм с его гордыней не стал сдаваться перед ними. Но для двора и народа, Вильгельм все так же оставался кровопийцей, а теперь еще и живодером. Мужчина смотрел, как кастрируют мужчину, немыслимое увечье. Ошибаться, оступаться теперь нельзя совершенно — ну кто хоть раз не переступал черту закона в забытьи? А ведь лавочник в народе был вдовцом, наверняка, помнил жену, и был ласков со служанкой, так ему передавал Салер. Его легко могли оклеветать, об этом же первым подумал и судья, сжалился и над девушкой, что несла лживые слова, а теперь получил вот такую участь за мысль о защите служанки от наказания за клевету. И никто, совершенно никто не мыслил о том, что все случившееся может оказаться правдой. Слезы Ханны, что она лила перед Вильгельмом, ее заикающийся голос, ее глаза, наполненные ужасом и болью — все это не было наигранным фарсом. Но людям было отчего-то выгоднее всегда винить жертву, чем преступника. Наверняка так они хотели защититься сами, наивно полагая, что подобные преступники трогают лишь распутниц, а распутницы клевещут лишь на неугодных, а уж они-то с их чистыми руками и высокой моралью, никогда не попадут в такую ситуацию. — Вильгельм! Вильгельм! Вильгельм! Принц вскинул голову. Стефан, ворвавшийся и выбивший дверь собственной грудью, едва не повис на ручке. Глаза на его бледном лице остекленели. Не то от шока, не то от страха не успеть, не то от бессилия. Вильгельм приподнялся на кровати, и рука Кристиана безвольно упала ему на грудь. Бордельный юноша, не желая даже мыслить о пробуждении от чужого крика, перекатился на кровати. — В чем дело, Стеф? — Вилл, там, беда! Костры! Молодого человека сейчас сожгут! Он… он как я! Вилл! Принц не стал мешкать. Он небрежно толкнул бессознательного Кристиана и вскочил со сбитой постели. Стефан без труда накинул на него рубашку, плащ и выбежал в ночь первым. — Вон там, смотри, где всполохи костров! — Некромант вскинул руку. Вильгельм повернул голову. Хотя место людского самосуда было далеко от дома терпимости, принц почувствовал доносившийся запах гари и тепло от бушующего огня. Он оседлал икнувшую лошадь, и толкнул ее прямо за лошадью Стефана. В его голове было пусто, он даже не понимал, почему так яростно помчался спасать неизвестного человека, просто потому, что его личный паж об этом отчаянно попросил. В голове мелькнула мысль, что Стефан, с его способностями, легко мог положить в землю одного за другим тех людей, что решили устроить показательное сожжение человека. Он мог бы решить эту проблему легко, об этом бы никто не узнал, даже сам Вильгельм. Но он прибежал к нему — прибежал изо всех ног, потому что такова была его человеческая сущность. Он уважал землю, по которой ходил, и людей, что правили на ней. Он обратился к Вильгельму, как человек, как та девочка, не желая излишнего кровопролития и смерти невинных. А Вильгельм отозвался, потому что держащий власть так и должен поступать — отзываться на просьбы, помочь там, где никто не может. — Кровопийца! — Кровопийца! Перестук копыт по каменной брусчатке перебило чересчур знакомое слово. Чужим громким воплем резануло слух, словно тупым ножом по сгибу локтя — болезненно, но не смертельно. Люди, стоявшие с краю толпы, при виде двух всадников разбежались как тараканы, на которых решили пролить горячую воду. Остальные, хоть и услышали, продолжили линчевание, и Вильгельму, невольно пришлось вытащить плеть, которой он порой подгонял лошадь. — Расступись! — Его Высочество! — С дороги! Дорогу! — Кровопийца! — Его Высочество! Лошадь Вильгельма приподнялась на передних ногах и взбрыкнула, икнула, заржала, зацокала, и люди, пусть и невольно, но уступили дорогу на каменной брусчатке, открывая небольшой путь к месту людского самосуда. Вильгельм развернулся и натянул уздечку. Факелы, что люди держали в руках, осветили приговоренного, и принц сдержал рвущееся наружу чувство сострадания. Жертвой людского линчевания оказался юноша — лет девятнадцати, может быть, постарше. Его руки связали плотной веревкой в несколько узлов, и подвесили на железный, вбитый в землю высокий прут с крюком. Подвесили на манер мешка с песком. И, судя по мужчине, что сжимал перебинтованные кулаки, этот покачивающийся юноша, едва цепляющийся носками босых ног за голый камень, исполнял перед своей смертью исключительно роль груши для битья. Его рубаха — грязная и окровавленная, смятая и старая, была уже разорвана в нескольких местах, обнажая худое и болезненное избитое тело. Вильгельм увидел, что мужчина, выбранный собравшейся толпой на роль палача, рослый и бородатый, годящийся не в отцы, а в деды приговоренному юноше, взял его за запястья на крюке, оттянул вторую руку, замахнулся. Удар пришелся ровно в бок, где, как говорил Фабьен, находилась печень. Следующий удар — в поясницу, отточенным и умелым, грубым и сильным движением. Тело юноши пошатнулось от удара, он закачался и обмяк. Еще один удар пришелся в бок, в ребра, и пленник откинул голову. Всполохи пожара осветили его лицо, и Вильгельм увидел, что на нем нет живого места. Нити тонких окровавленных волос налипли к разбитым скулам, из носа в две струи текла кровь, огибая разбитые губы, а глаза не открывались. Вильгельм пригляделся. Волосы у юноши были ярко-красные, цвета крови, что сейчас залила его рот, и стекала по подбородку. — Бей его! — Бей! — Зубы выбей! — По зубам ему! — Да, зубы выбей! Мужчина замахнулся, удар пришелся в грудь, и юноша кашлянул, отхаркнув багровый сгусток. Если в этом и без того хилом теле еще была жизнь, то держалась она лишь на добром слове. Мужчина взял юношу за подбородок. Понимая, что так можно повредить и собственную руку, он вскинулся и нащупал на земле какой-то крепкий деревянный брусок. Его пальцы с особой жестокостью проникли в рот и растянулы губы подвешенной жертвы. Он замахнулся бруском, собираясь удовлетворить просьбу толпы, слишком увлеченных избиением, чтобы заметить присутствие первого принца. Вильгельм редко пользовался плетью. Он даже никогда не стегал свою лошадь, когда ему нужно было разогнаться — он брал мягким указом и твердым нравом. Но сейчас, не сдержав внутреннего порыва, он замахнулся. Замахнулся, чувствуя злобу и наслаждение. Плеть рассекла воздух и опустилась прямо на замахивающийся кулак квази-палача. Мужчина вскрикнул, выронил брусок, — одного удара было достаточно, чтобы привлечь внимание толпы. Юноша, не дождавшись особенно болезненного удара с ужасными последствиями, с трудом отвернул голову, сбрасывая со своего подбородка чужую хватку. — Какого хр… Мужчина обернулся и подкошенным упал на колени. — Первый принц! — Первый принц! — Прекратить линчевание! Немедленно! — проговорил Вильгельм жестким голосом. Юноша, уже готовившийся к удару, медленно опустил голову между скованных рук и полностью расслабился. Он потерял сознание. Вильгельму безумно хотелось думать, что он потерял сознание, а не испустил дух в тот момент, что принц приехал и остановил людское зверство. — В чем его вина, что вы над ним глумитесь так жестоко?! — спросил Вильгельм у мужчины, что, не щадя, бил привязанного. Тот, пусть и нехотя, избегая смотреть на принца, не спеша подниматься с колен, густым голосом проговорил: — Он проклятый черт, Ваше Высочество! Он мужеложец, бордели сжигает и убивает всех постояльцев! Вильгельм сощурился. Он тоже был мужеложцем, так что если это и порок, то явно не заслуживающий ТАКОГО наказания. — Даже если и так, никто не имеет права так измываться. Если казните людским правом, даруйте быструю смерть, но не истязайте на потеху! — резко сказал Вильгельм. Тени от огня блуждали по его лицу, делая его зловещим. Красные волосы неизвестного мальчика свесились с его окровавленного лица. И на мгновение Вильгельму показалось, что и с них капает кровь. Всего лишь обман зрения от факелов. А капает наверняка изо рта или носа. Кто-то из толпы крикнул. — Нам его отдали на забаву судьи с той области, не захотели мараться! — Вот-вот! — Люду-то в театры не ходить, надо же чем-то развлекаться! Вильгельм не собирался пускаться в горячий спор с плебеями. Он повернул голову и медленно кивнул Стефану. Этого человека, кем бы он ни был, принц при первом же взгляде, решил забрать себе. Не колеблясь и не размышляя. Только боялся, что не успел. Стефан спешился, он одним движением разрезал веревки, и безвольный, почти умерший узник упал в руки некроманта. Стефан положил руку на окровавленную грудь и взглянул на Вильгельма. В его темных глазах скользнуло облегчение. Отлегло от сердца и у принца. Еще жив.