Между Падшим и Вампиром

Фабьен вышел из комнаты, пропахшей спиртом и ладаном, и закрыл дверь. Он вернулся к ним. Вильгельм, куривший опиум, поднял глаза, а Кристиан, что сидел рядом, мгновенно убрал свои руки от его шеи. Стефан, прошедший мимо, устало упал в кресло и запустил пальцы в волосы. Вильгельм приоткрыл губы. — Он умер?.. Фабьен покачал головой. Медик налил себе абсента и опрокинул в горло полстопки одним движением. Похоже, дело было настолько серьезное, что медик, до этого дня не бравший и капли алкоголя, сейчас закинулся, будто хотел мгновенно уснуть, чтобы ничего не помнить. — Нет, он жив, но очень сильно пострадал. У него сломаны ребра, сильно растянуты запястья. Множество колото-резаных ранений. Ему отбили печень и сломали несколько пальцев на обеих руках. Пройдет еще много времени, прежде чем он восстановится, и сможет банально держать столовые приборы. Он тяжело дышит, и, вполне возможно, что его душили, прежде чем повесить. Придти в себя спустя четыре дня — это уже победа. Удивительно, что с такими травмами, он просто лишился сознания, а не впал в очень долгий смертельный сон, из которого обычно уже не выходят. Удивительная стойкость, а ведь он едва доходит до твоего возраста, Вильгельм. Стефан опустил ресницы. — Некроманты по воле судьбы способны переживать множество страшных травм и не умирать. Внутренний ресурс таков, что позволяет им переживать то, с чем обычный человек бы не справился. Оттого сюда и идут те, кому среди нормальных не место, — глухо произнес он. Фабьен поджал губы. — Не знаю о вашей участи. Но скажу, со стороны, как вижу. Он безумно крепок физически и духовно, Кем бы ни был этот юноша, он не заслужил подобных истязаний, хотя и пережил их. Вивьен подперла подбородок рукой. — Ему что-нибудь нужно? — Я напоил его водой и ввел морфий — это снимет боль на какое-то время, но она вернется. Его нужно поить каждый час — желательно вливать ему по стакану воды. — А еда? — Это второстепенно. Если матушка Калли сможет приготовить куриный суп — без ничего, будет вообще прекрасно. Уже не вода, его желудку придется работать, и организм начнет свое медленное восстановление. Кристиан поднял руку и робко сказал: — Я могу… я могу приготовить. Вильгельм повернул голову. Кристиан смотрел на него с легкой улыбкой — не работника борделя к клиенту, но как юноши с тяжелой судьбой к своему благодетелю. — Я же не только телом умею торговать! — Кристиан рассмеялся. Это был один из тех моментов, когда он был весел и ласков, не под воздействием кокаина. У него еще не началось ломки, хотя действие уже шло на спад. Вильгельм ласково огладил бархатное лицо, посмотрел на впадшие глаза человека, которому уже осталось совсем мало, и опустил подбородок. — Спасибо. Кристиан еще раз робко улыбнулся, а затем, поднявшись, застегнул рубашку и вышел. Фабьен, запустив руку в сумку, вытащил оттуда флягу и протянул Вильгельму. — Это свежий отлив. Когда в последний раз ты пил? Вильгельм растерялся. — Не помню. — Ты очень бледный, это плохо. Пей. Я вернусь в замок, там остались неоконченные дела. Если что-нибудь случится, Стефан, — медик повернулся к некроманту, и тот вскинул голову, — найдешь меня, я примчусь сразу же. Но он не должен умереть. Он борется, и, я бы даже сказал, справляется. Стефан кивнул. — Благодарю Вас. Фабьен, оглядев еще раз трех молодых людей, поспешно покинул помещение. Дабы никому не попадаться на глаза, Вильгельм собрал близкий круг в одной из комнат. Линчеватели так и не понесли наказания, а принц не знал, кого наказывать. Суд толпы на то ужасен, что судящих было слишком много и каждый хотел бы превратиться из судьи в палача. Чем же он провинился на самом деле, или он просто стал удобной жертвой? Действительно ли убивал всех без разбора? Если да, то почему? Вильгельм избавил бы его от мучений… Как его зовут? Откуда он? Почему Стефан почувствовал в нем своего по крови, был ли этот юноша некромантом? Или просто магом? Вивьен коротко и глухо произнесла: — Стефан, дорогой друг, оставь нас с принцем наедине, пожалуйста. Паж-некромант медленно кивнул. Он, оставив плащ, коротко бросил, что емувсе равно необходимо поговорить с мертвыми, и был таков. В комнате остались только брат и сестра. Вильгельм отнял трубку от губ. Он всегда курил необычно много в момент тревоги, и никогда не мог остановиться. Хотя опиум пагубно действовал бы на его легкие, болезнь сжигала наркотик быстрее, чем он мог навредить. Вивьен была бледна. Она была бледна с тех самых пор, когда Стефан внес в дом терпимости искалеченное тело на собственных руках. Как и большая часть работников, включая Салера, которые немедленно решили бы обо всем расспросить Кристиана, да не затыкали бы ртов до самого утра. Вильгельм не осуждал их. Он и сам задавался вопросами. — Мне надо кое-что рассказать… — Да, я это понял. Вильгельм внимательно смотрел на сестру. — Что сказал Афрам, когда вернулся в Аркану без меня? Мое отсутствие ведь все заметили, — глухо произнесла Вивьен. Принц сдвинул брови, стараясь вспомнить. Все же прошло более пары месяцев с того момента. — Он сказал, что ты нашла там мужчину себе по душе. Сказал, что ты влюбилась, так сильно, что пожелала там остаться. В Аркане никто не мог так покорить твое сердце, как на тех чужестранных островах. Заявил, что ты захотела выйти замуж там, а вернуться обратно уже с супругом и ребенком. Вивьен усмехнулась — горько и зло. Вильгельм обратил внимание, что девушка положила руку себе на живот. Обычный жест для каждой женщины, но… — И ты поверил? — Нет. — А дядя Амелин? — Он же не знал тебя так, как я. — Вильгельм откинулся в кресле. — Разумеется, сначала поверил, был немного не рад, что придется родниться с неарканцами…. Но решил не сковывать тебя по возвращению. Позже я сказал, что не верю всему этому, но моя сеть информации не распространяется так далеко. Он послал своих людей туда, но позже слег, и… все. — Вильгельм развел руками. — А двор? Никто не засомневался? — Рукоплескали Афраму, как счастливому отцу. Никто из них не усомнился, кроме меня. Все же считали тебя капризной и ветреной девочкой, которая не знает, в чем ее истинное женское счастье, в чем ее, как женщины ценность и долг. Вивьен оскалилась озлобленной волчицей. — О, мне преподали хороший урок, в чем ценность женщины. На островах были хорошие «учителя», — ядовито сказала девушка. От этих слов у Вильгельма почему-то прошла дрожь от затылка до посясницы. Он никогда не слышал такого яда в голосе собственной сестры, хотя вырос бок о бок с ней. Она была младше всего лишь на какие-то крохи… — И еще… привез ли Афрам с собой что-нибудь с островов? Что-нибудь… весомое. Что-то значимое, чего еще никто не привозил? Вильгельм задумался. Перед глазами замаячила фигура Арана, рассказывающего то, что он увидел, случайно подслушав разговор императора и князя. Бледно-розовые размытые круги, складываясь… — Жемчуг, — вспомнил Вильгельм, щелкая пальцами. — Он привез с собой жемчуг, крупный, розовый, невероятной красоты… жемчуга, коих нет ни у одной дамы в Аркане. Вивьен дернула ртом. — Сколько его было? — Не знаю, не видел. Но Аран сказал, он представил Амелину целое блюдо. Такой, — Вильгельм развел руками, — небольшой серебряный поднос. Не с горочкой, но жемчуг закрыл каждый сантиметр серебряного подноса. Аран так сказал. — Дядя же был на островах, верно? Там ему жемчуга не продали, Афрам не сказал, каким образом так получилось? — Сказал. Приданное жениха отдающей дочь семье, раз вверяют сокровище в их руки. Я еще удивился, вроде девушке дают приданное, да и не в руки родителей, а в руки новобрачных. Иначе, что за глупость? Вивьен поджала губы. Ее ресницы задрожали, и Вильгельм решил, что девушка сейчас расплачется. Но его сестра сдержала слезы. Она умела их сдерживать всю свою жизнь — недаром говорила, что Вильгельму никогда не понять женской доли, как бы сильно он ни хотел защитить ее представительниц. Ее дыхание стало судорожным. От гнева, от сдерживаемых эмоций, от того… что там случилось. — Значит, я… стоила всего лишь один поднос для родного отца, — холодно сказала Вивьен. — Этот человек, которого принес Стефан. Мне стало плохо, когда я увидела его. Но хуже всего, что я увидела в нем себя. Только скажу тебе, на его лице нет шрамов. И наверняка нет такой дыры в душе, как у меня. — Вивьен провела мизинцем по узкой полосе, тянувшейся от края глаза до скулы. Вильгельм налил в стопку абсент и протянул сестре. Вивьен выпила. — Если ты готова, я выслушаю. Если нет, буду ждать, пока ты не захочешь говорить сама, — вежливо сообщил Вильгельм. — Что же там произошло? — Для начала стоит уточнить, что Афрам ехал не с праздным интересом. Ему было важно узнать, какова оборона у островов, как обстоят дела с армией, какова численность, подготовка, готовы ли они формально к вторжению. Ему это было нужно, потому что, по возвращению домой он собирался сломать Арсоль, и напасть на острова. Он рассуждал здраво… — Если мы правим целым материком, почему не имеем права вторгнуться на слабые острова и почему бы нам не превратить их в колонии. Тем более, что у них есть красоты, которые нам недоступны, — закончил за нее Вильгельм. — Амелин тысячу раз ездил на острова с формальностями, и когда увидел жемчуга, попросил их себе за золото, но ему отказали. Сказали, что это народное достояние, и не в их правилах раздаривать, пусть и императору за золото, красоту их собственных морей. Потому Афрам колко говорил отцу, что добился того, чего не добился сам император — два брата, вот они какие. Одни берет материк — другой возьмет под свою руку непокорные и слабые острова. И все смеялись, радуясь это перспективе. Кроме отца. Он ведь не хотел войны и завоевания. Вивьен скривила рот от отвращения. — Значит, по возвращению, этого он не скрывал. — Его поддерживает Авира, Ансиаль, а за последним — весь Святой орден, что ему… Вивьен налила себе еще абсента. — Я слушала все это. Но по его словам наш долг именно слушать, и молчать, пока не спросят, да и мнения женского никто не спрашивает. Я хотела вернуться домой. Рассказать тебе всю правду о том, что он задумал, полагая, что Афрам будет все скрывать до последнего. Рассказать дяде Амелину, что Афрам угроза для нашего мира, для всех. Однако, этим планам не суждено было сбыться. Когда… наш корабль должен был отчалить, рано утром, я собиралась уже покинуть тот замок. Но стража меня не пропустила. Они сказали, что это приказ шаха мне — не покидать своей обители до его решения. Я возмутилась, сказала, что, несмотря на чужую власть, я являюсь принцессой Арканы, и мой отец — брат императора, никто не может приказывать мне. Я уплываю сейчас, и они не имеют права меня задерживать. Мой дядюшка сотрет их острова, если узнает, что его родную кровь… удерживают силой. Они рассмеялись. Как смеются взрослые люди очередной нелепице малыша. И как бы я не пыталась… меня так и не выпустили из покоев. Я стучала, стучала, кричала и требовала, но без толку. В окне я видела, как корабль с нашим флагом отчаливает и уплывает, кричала, что они не досчитались меня, пока не поняла, что…. Это не было оплошностью. Это было расчетом. А сейчас понимаю, что моя жизнь стоила только серебряный поднос с жемчугом — не больше, не меньше. — Он продал тебя, — смекнул Вильгельм. Вивьен кивнула. Принц поднес мундштук к губам. — Но на островах… — осторожно сказал принц, боясь задеть особенно чувствительное место, — насколько я знаю, шах уважает женщин? В их других писаниях, говорится об уважении к той, что всегда зовется матерью, к хранительнице мужского покоя, разве нет? Даже если Афрам тебя продал… — Неужели ты думаешь, что все это правда? — едко спросила Вивьен, и принц мгновенно замолчал. Глупо было полагать, что чужой уклад и писания чем-то на деле отличаются от их собственного. Уважение есть только на бумаге. Девушка потерла висок, ее лицо скривилось от болезненных воспоминаний. — Вильгельм, я люблю тебя, но ты никогда не поймешь, каково это, быть женщиной, и… ты никогда не встанешь на наше место, как бы ни пытался. Я безумно рада, что ты так милостив, но… есть то, что тебе никогда не пережить. Вивьен замолчала, и Вильгельм не спешил ее торопить. В принципе, он понял, к чему вела сестра, и поджал губы от сочувствия. — Сначала это был шах, — коротко проговорила Вивьен. — Одной ночью. Второй, третьей, потом визиты стали такими частыми, что я… уже не помню, сколько раз это было. Сначала ночью, затем днем, после каждого совета, желая отдохнуть душой и телом. Я спрашивала, разве у него нет жены, и он сказал, у него их четыре, и восемнадать наложниц. Тогда я спросила, зачем ему я, а он засмеялся. Это было не благородное наложничество, а рабство для его ублажения. Все мое тело было для удовольствия. Сначала для него, затем — для его брата. Затем — для ближайших друзей при дворе. Вильгельм сжал зубы. Он не мог представить. Слишком жестоко, слишком бесчеловечно. И сказать ничего не мог. — Они склоняли меня к сексу не ласковым словом, а грубым делом. Вдвоем. Втроем. Что я могла сделать? — Вивьен положила руки на подлокотники кресла. — Я не спала порой пару ночей, потому что им не было ни конца, ни края, они заходили и заходили, туда и сюда, один за другим, будто меня решили отыметь все мужчины островов. Знаешь, что они говорили мне всякий раз, когда входили в мое тело Что это этап моего обучения. Что каждой женщине необходимо пройти это жизненное обучение, что это важно. И что мне не будет спуска, потому что я чужестранка. Я не имела там прав. Вильгельм опустил глаза. Он не был причастен ко всему, что творилось на островах, и все же обида и вина сжали его сердце. — Спасибо, что не морили голодом и хорошо кормили, хотя поверь, я хотела себя заморить. Когда решила отказаться от еды, ко мне привели двух старух, которые начали меня кормить насильно. Говорили, что шах заплатил за меня большую цену, и что даже смерть не заберет меня, если он не отпустит. Эти же старухи были и моими надсмотрщиками. Они следили за тем, как я мылась, как спала, как ела, достаточно ли двигалась, но в итоге… — Вивьен, хоть и говорила спокойно, в ее голосе чувствовалась тяжелая боль и горькая тоска, — в итоге эта… постоянная связь не прошла для меня даром. Я забеременела. Вильгельм продолжал молчать. Комментарии казались ему излишними. — Я даже не знала, кто из тех, кто брал меня, был отцом. Эти две старухи… тоже поняли это. И тогда они… напоили меня каким-то зельем, лишающим боли и сознания. А когда я проснулась в ванне — ребенка уже не было. Потом… меня снова отправили в спальню, где… все продолжилось. До тех пор, пока я не забеременела снова. У них была своя магия, свои шаманы, они как-то предугадывали мое состояние, не знаю. И, в итоге, предупреждали последствия до их начала. В итоге после одной из ночей, мужчина, что использовал меня, сказал, что услышал от старух приятную новость. Приятную для них, а не для меня. Сказал, что если раньше, я и могла быть для кого-то ценной, то лишь из-за возможности раздвинуть ноги и родить. Но теперь этого мне не дано, а значит, я никому кроме них не нужна. И обслуживать мне их до смерти. Вивьен снова положила руку на живот, и Вильгельм все понял. Он смотрел в лицо сестре, и не смог найти слов, которыми ее можно было бы утешить. Все слова, что крутились в его голове, заведомо казались бессмысленными. — Но это еще не все. Знаешь, острова дикарские…. Там женщины, наложницы и куртизанки, не ведают различия между согласием и принуждением. Даже для них женщина, тем более чужая, тоже мясо для удовольствия чужой плоти и мясо для производства. Наложницы жаждут шаха, чтобы зачать от него, а он строго следит за тем, куда падает его семя. Им запрещено прерывать беременность, а я… я не была наложницей, а это означало, что моему телу не больно, если его брали силой или силой выскребали последствия. — Удивительно, что ты не умерла, — выдавил Вильгельм. Вивьен кивнула. — Да. Поверь, я этого хотела каждую ночь. Но одним утром, когда старухи ушли, а следующего мужчины еще не было и я могла отдохнуть, трое наложниц ворвались ко мне. Не понимаю и никогда не пойму этой манеры нападать в несколько человек на одного. Из их криков, я поняла, что забираю их личную возможность на счастливую жизнь, их возможность стать госпожой одного из друзей шаха. Полагаю, меня брали, потому, что я сопротивлялась, это… порой возбуждает мужчин сильнее, чем покорность. Они разбили вазу с цветами на столе… и порезали мне лицо, чтобы никто больше не пленился моей красотой. Вивьен замолчала. Молчал и Вильгельм. Он слишком хорошо представил вырывающуюся сестру, которую крепко держало кольцо рук, и брызнувшую на пол кровь. Крики боли и просьбы остановиться… Крики о помощи, но ведь никто не пришел. А шрамы не залечить. — Как ни больно, их желание уничтожить мою красоту, сыграло мне на руку, — подытожила Вивьен. — Старухам пришлось возиться со мной, чтобы я выглядела презентабельно, но шах больше не желал моего тела. Оставались лишь немногие, но и они… после отказались. В итоге, пусть с трудом, но это позволило мне сбежать. Когда обо мне, как об уродливой рабыне, забыли, я повязала платками лицо и голову, перетянула грудь и слилась с мальчиками-евнухами. У меня ничего не было, чем заплатить капитану за место на корабле, поэтому пришлось и под него лечь. После всего произошедшего, мне было уже плевать, лишь бы вернуться домой. По крайней мере, здесь мне было на кого опереться, по крайней мере, здесь… у меня был ты, брат. Вильгельм сглотнул. Он протянул руки и обвил ими плечи сидящей сестры. Он сомневался. Что смог бы сам выдержать все то, что случилось с ней. По сравнению с историей ее побега, покушение на его жизнь в борделе прозвучало бы как детский лепет и напускная фальшь. Сколько боли ей пришлось пережить, сколько унижения и издевательств. Сколько силы воли ей потребовалось, чтобы сбежать из той преисподней, куда она попала по вине Афрама. Собственного отца. Принцесса. Племянница императора. Проданая за блюдо жемчуга. Только и все. Знал ли Афрам, что подписывает ей приговор? Знал, что с ней будет там? Разумеется, знал, иначе не стал бы сочинять эту байку о замужестве. Если бы Амелин услышал это, он бы содрал с брата шкуру живьем за такое. Не посмотрел бы на родственные связи. А Ансиаль? Знал ли, с кем был дружен, знал ли, на что способен его собственный дядя по отношению к родной дочери? Или Афрам предпочел скрыть это от любимого племянничка. — Афрам ответит за все, что сделал с тобой, — прошептал Вильгельм. — Первым делом, я хотел бы отправить его в ссылку, за покушение, за его интриги за спиной отца. Но сейчас понимаю, ссылка это слишком милосердно. Что мне сделать с ним, чтобы он троекратно ответил за твою боль? Вивьен поджала губы, прижимаясь изувеченной щекой к груди брата. — Я не знаю, — глухо сказала она, давя в себе слезы. Ее голос стал тихим, болезненным, совсем девичьим, и в этот момент Вильгельм как никогда почувствовал себя мужчиной, ответственным за чью-то безопасность. — Всякая казнь мне кажется милосердием, потому что это мгновенно проходящая боль и небытие. Ну и что, что он умрет. Ну и что, что он… почувствует боль, все это слишком быстро! — А может быть медленно, болезненно…. И мука эта может тянуться годами, — процедил Вильгельм. Глаза его сверкнули сталью. Взгляд принца упал на зеркало на туалетном шкафчике и в этот миг он сам себе показался безумным. — Представь, как больно людям, когда с них заживо сдирают кожу…. Я не прощу ему то, на что он тебя обрек. — Голос наследника стал вкрадчивым. Волосы Вивьен коснулись его подбородка. -Я бы предпочла, чтобы он вместе с этим пережил тоже, что и я. Пусть, не в полном объеме, вряд ли из его нутра возможно выскрести хоть что-то…. Но все остальное… — Таких людей придется искать долго, кто согласился бы на это, а делать самим черезчур мерзко, — задумчиво произнес Вильгельм. — Если бы отец узнал, он бы придумал что-то поизощреннее. Ему приходилось наказывать людей пытками, вроде. Что, если Афрам будет жить, где-нибудь низко-низко, в подземельях, не видя белого света, не говоря ни слова с людьми, не видя никого, кроме нас с тобой. Отрежь от него кусок за куском, начиная с кожи. Что, если он будет жить только ради бесконечной боли. Есть и пить, справлять нужду, чтобы медленно умирать без света и надежды на спасение? Сколько лет он так продержится? Десять? Двадцать? Когда на теле не останется живого места. Ни на руках, ни на груди, ни на шее. До тех пор, пока не остановится его сердце. Как тебе его такая участь? Вивьен подняла взгляд. С самого рождения у нее были тонкие губы. Девушка улыбнулась — совсем по-девичьи радостно, будто и не было тех жутких месяцев, искалечивших ее душу и тело. — Вилл, я буду рада всему, что ты позволишь мне с ним сделать.