Между Падшим и Вампиром

— Совет единогласно решил, что необходимо поднять поземельный налог. Теперь не десять, а пятнадцать процентов всего чистого дохода будут отходить храмам и королевскому двору, в казну, так как нам необходимо расширение земельных участков. Некоторые из степей заселим — расчистим леса и болота — довольно нам ютиться на нашей же земле. Старые кладбища будут выровнены, на них поставим дома для господ. Народ множится и полнится, а жить ему негде. Ради будущего королева Эмбер решила взимать больший налог на лучшие условия. Справедливо ли это? Определенно, да. Галена прошлась по комнате. Как мать, она говорила от лица дочери, которой позволила не присутствовать на совете. Король Реньяр медленно кивнул. Слуга, что наряжал его для праздника, возился с застежками на его камзоле. — Хорошо, пусть составят необходимые бумаги, я их подпишу, указ будет издан. Кто станет уклоняться, будет сурово наказан. Передай Эмбер, что это было прекрасное предложение. Наша с тобой девочка ступает поверному пути. — Она будет рада продолжить дело отца, женский разум гораздо более гибок в вопросах политики, нежели мужской, — мягко сказал Галена, обращаясь к супругу. Реньяр удрученно опустил глаза. — Жаль, что Лиар… не смог пойти по нему же. Он… как будто отрекся от меня. Галена приблизилась. — От него… все еще нет вестей? Лиар. С его постыдного побега, с его исчезновения прошло больше двух месяцев. Он не показывался, разве что кто-то нет-нет, да будто бы видел человека со слепым глазом. Но был ли это Лиар? Мало кто из плебеев знал первого принца в лицо, а сколько их, таких слепых и похожих, бродили по Арсольской земле? С момента исчезновения первенца, Реньяра душила тревога. Она поселилась в сердце, и обгладывала каждую кость мужчины, в глубине души понимающего, что его приказ об отстранении был слишком скоропалителен и жесток. Поземельный налог… Лиар очень давно просил его поднять, но не за тем, чтобы деньги отходили в казну или храмам ордена. Он хотел облагородить дома, леса, расширить участки для жизни, но не для господ, а для простых людей, которым, как он говорил, нечего было есть. Их скудная зарплата уходила на подати разжиревшим храмам, но в тот день Галена и святой отец Кальн заставили его замолчать, и больше не сметь порочить членов Святого Писания. Он был воспитан слишком тактичным, старался не грубить, и только ждал удобного момента, когда сможет вершить то, что считал правильным. Он ждал положенной ему по праву власти, терпеливо, и не совершая опрометчивых поступков. Кроме влюбленности в княжну. С этого все началось, его грехопадение. Или его отчаяние. — Нет, он него не было вестей. Он не появлялся и не показывался. Никто не знал, что было на душе у короля. Реньяр щелкнул пальцами, без слов отзывая пажа. А тревога все нарастала и нарастала, и в этот день он чувствовал себя как на иголках. Сомнение и страх заползали под одежду и кожу, как вошь. Предчувствие подсказывало — сегодня что-то случится. А интуиция говорила: он ничего не сможет исправить, и ничего не сможет изменить. И к чужому голосу разума и милосердия взывать уже бесполезно. Что-то, что могло бы помочь, уже давно умерло. В этот праздник Лиар должен был взойти на трон с его отцовской подачи. Где он был ейчас? О чем думал? Паж, услышав щелчок, поклонился и направился к двери, но успел вовремя отодвинуться, чтобы его не ударили. Стражник громогласно возвестил о приходе незваного, но всегда уважаемого гостя. — Небесный судья господин Армарк! Судья, взмахнув рукавом, вошел в зал. Он, не мешкая, поспешно поклонился поочередно королю и королеве. — Ваше Величество. Ваше Величество! С наступающим праздником осени! Небесный судья был хмур, его движения отдавали крайней степенью нервозности. Правое плечо импульсивно дергалось — то была застарелая травма, известная лишь самому мужчине, однако Галена, неплохо знающая небесного служителя, сразу смекнула, что дела обстоят плохо. Ужасно. Даже когда Армарк свидетельствовал против Лиара, его плечи были спокойными. Он был абсолютно холоден, хотя и потрясающе играл возмущение. Но сейчас это была вовсе не игра. Реньяр, уже готовый к выходу, дабы приветствовать всех гостей, вежливо склонил голову. — И Вас, господин Армарк, с праздником осени. Да будут плодоносны наши урожаи. У небесного судьи важное дело? — Да, Ваше Величество. Пожалуй, самое важное, так что… все остальное придется отложить на потом. — Голос Армарка дрогнул, и Галена заметила это. Реньяр внимательно взглянул. — Присядьте. Армарк выдвинул стул, и устало опустился. — Вина? — Пожалуй. Паж, не успевший уйти, поспешил исполнить чужую волю, и поднес бокал небесному судье. Когда Армарк прикоснулся губами к краю бокала, Галена увидела, как дрожат его руки. Что-то страшное произошло. — Что случилось, небесный судья? — мягко спросил Реньяр, так же заметив странности в поведении. Армарк промокнул мокрые от вина губы платком. — Ваш первенец, Ваше Величество, беглый принц Лиар. Все дело в нем. С невероятным прискорбием мне хочется сообщить… Реньяр дернулся. Каким бы ни было прегрешение Лиара, его смерть ударила бы по королю. Армарк взглянул на мужчину, выдерживая паузу. Его голос был сиплым. — …что он окончательно предал все, чему Вы его учили. Он предал Писание, Ваше воспитание, все наши законы, традиции. Все то, что делает нас людьми, предал все человечное. Вас, Ваше Величество. Реньяр скрипнул ногтями по столешнице от гнева. Ему не понравились эти слова. — Что он натворил? — Не далее, как несколько дней назад, он был замечен у окраины третьего столичного кольца. Там есть глухая деревушка, при ней почти приграничный храм. Этим храмом заведует духовник по имени Алмур. Маленький человек, безгрешный, светлая душа, — мягко сказал Армарк. — К нему приходили молиться и каяться жители близлежащей деревни и те, кто просто проезжал из кольца в кольцо. Он не сделал ничего плохого, за всю свою жизнь чтил наши писания, держал обеты. Ночью Лиар ворвался с двумя головорезами к нему. Насмехался, как над духовником, без стыда показывал, что связался с магами и сам стал магом. Галена издала тихий вздох. То, чего она опасалась. С самого своего появления, потому что знала, ЧТО может ее остановить. Армарк сделал вид, что не заметил этого. — Один из его хранителей держал на руке огонь. А затем… Его Высочество потребовал простой, казалось бы, просьбы. Соединить его браком. Галена приблизилась. Ее щеки стали бледными. Произнесенное Армарком не должно было вызвать такой реакции, но женщина прекрасно знала, на что способен человек, в миг отчаяния, получивший очень могущественную поддержку. Если он вернется, что он сделает, будучи магом? Он не был глуп, и наверняка догадывался, что это Галена приложила руку к тому, чтобы он сбежал. Это она вытолкала его в угоду своей дочери, поскольку именно ее видела на троне Арсоль. Эмбер должна была стать чужим идолом в последующем завоевании Арканы. Ее планы были далеко идущими вперед, и Лиар в них не вписывался. Тем более Лиар, который получил поддержку от магов. — Со дня смерти его супруги не прошло и полугода! Это нарушение нашего закона о скорби, нарушение, и он снова женился?! На ком? На очередной шлюхе, вроде Амиталь? И не спрашивал ни благословения, ни разрешения на брак? Если ему это было нужно, почему он не вернулся обратно в замок, а стал вершить свою волю самостоятельно?! — громко спросила женщина. Если он решил жениться, значит, он не один. А это плохо. Очень плохо. Судья Армарк поджал губы. — Если бы он женился на женщине, Ваше Величество. Но его требование не просто насмешка, а глумление над самим священным союзом, и всем, что мы вкладываем и вкладывали в него. Он женился… на мужчине. Губы короля Реньяра приняли землисто-серый оттенок. Галена внимательно взглянула на Армарка, и увидела в нем уже знакомый отблеск глубокого страха. Страха неизвестности. Страха, когда не можешь предугадать следующее движение врага и то, чем он может ответить. Лиар сделал то, что Галена не могла предположить даже в своем самом худшем опасении. И дело было не в противоестественном браке. А в том вызове, на который ей было нечем ответить. — Небесный судья, — глухо произнес Реньяр, совладав с собой. Он не знал. Ничего не знал, только чувствовал, как тревога накрывает его темной густой волной. — Как бы ни был грешен Лиар, я знаю его. Знаю с рождения. Он никогда не пошел бы на подобный поступок. Армарк склонил голову. — Все мы хотим видеть в своих детях лучшее, и закрываем глаза на истину. Алмур рассказал, что Лиар признался в своем грехе. Он… рассказал о том, как согрешил с молодым человеком, как лишил его невинности, словно женщину. Как хочет вступить в союз, ибо не сможет смыть с себя позор добрачной связи. Что это, если не насмешка над нами всеми? Реньяр сжал зубы от злости. Его сердце переполнила горячая ярость. Это клевета. Ложь! Галена положила теплую ладонь на руку мужа. — Возможно, духовник, просто приукрасил правду? У страха, как известно, глаза велики, может быть, он не так расслышал? Или на самом деле клевещет? — При всем уважении, Ваше Величество. Писание запрещает духовникам лгать даже по самому незначительному поводу. Даже по самому малейшему. Его истеричное состояние наводит меня на мысль о том, что все это действительно правда. Разумеется, он не сделал этого сразу. Только под страхом смерти, с ножом у горла. В любом случае, этот брак… не может быть расторгнут, но и браком это не назвать! Они принудили его! Армарк поджал губы и потупил глаза. — Это наша вина, Ваше Величество. Моя и отца Кальна. Мы не сумели вернуть его к истинному свету, закрывали глаза на его проступки. Не пресекли его шаги во тьму, и теперь эту падшую душу… не спасти и небесам. Если Его Высочество был в третьем кольце, вполне возможно, что он, опасаясь суда, сбежит в Аркану. Там ему будет легко смешаться с толпой, я не думаю, что мы… его увидим еще. Реньяр сделал резкое движение рукой. — Найдите его! Что бы он ни совершил, найдите его. Верните Лиара домой, живым или искалеченным любыми средствами. Скажите ему, что я не стану его судить. — Мой муж… — Я не стану его судить! — Реньяр повысил голос. Его ладони стали влажными от пота, и он поспешил свести руки за спиной. — Пусть он отречен от трона и грешен, пусть распутен и уже давно ушел от Святого ордена, он все еще мой сын! Мой первенец! — При всем уважении, он уже запятнал руки кровью, пролив ее в священном храме, — мягко напомнил Армарк, прекрасно зная наставление Галены. Почаще напоминайте о том, что он сделал. Не дайте королю Реньяру забыть, что совершил его первый наследник. Что он сделал и почему. Почему его стоит отпустить умирать в нищете. Почему стоит вытравить из головы мысли о том, что Лиар был сыном любимой женщины. Первым сыном. Наследником. — И он же виновен в смерти невинной госпожи Аглаи и своего нерожденного ребенка. У него была мотивация сделать так, когда Вы отрекли его от трона. — Мужи в его возрасте очень сильно подвержены агрессии, бесовскому поведению, не дают себе отчета…. — Королева Галена поднесла пальцы к губам. — Если бы он этого не делал, почему сбежал? Реньяр не нашелся с ответом. Если Лиар не убивал, почему сбежал, как преступник? Почему же? Неужели он решил, что Реньяр ему не поверит? В какой момент он решил, что вера отца больше ему не принадлежит? Неужели… Не оболгали ли его?.. — Немедленно вышлите людей. Пусть найдут его, пусть они… приведут его домой. Передайте ему мои слова, что я жду его! Что я хочу с ним поговорить, и ему нечего опасаться, покуда я жив. Где бы он ни был, он… должен поверить мне! Небесный судья поднялся с кресла. Его плечо продолжало дергаться, и незаметно от Реньяра, Галена поджала губы. Едва заметно она качнула подбородком, и Армарк верно расценил ее жест. Чем дальше Лиар будет от замка — тем легче будет править. Чем дальше первенец показывает свою непокорность, тем проще направить народ против него. Армарк покорно склонил голову. — Да, Ваше Величество. Я немедленно подключу… всех наших духовников, каждого в каждом храме. Мы найдем его. И вернем к Вам ласковым словом и добрым делом. Галена шумно вздохнула. Ее щеки все еще были бледными. — Мой супруг, уже скоро опустится закат, и мы опоздаем. Нам необходимо придти к людям, иначе… пойдут разговоры, которые нам не нужны. Реньяр, замешкавшись, направился к выходу. Пальцы его рук онемели от шокирующей новости, он ожидал, что блудный сын вернется в этот день, вернется с опавшими листьями в волосах, уставший и голодный, упадет на колени, и не скажет ничего, кроме «прости». И Реньяр бы отменил все указы, он бы снова назначил его первенцем, он бы поверил каждому его слову. Лиар же не мог убить Аглаю. Даже в порыве гнева, даже в ярости. Он никогда не был жесток. Он никогда не был жесток к женщинам, он всегда старался защитить тех, кто, по его мнению, больше всех страдал. Лиар бы так не поступил. Почему же он сбежал? Почему не стал доказывать свою правоту? Реньяр на ватных ногах спустился в тронный зал. Вопросы без ответов все еще крутились в его голове, и ему сложно было сосредоточиться на речи, которой он должен был воодушевить собравшихся знатных гостей. А тревога, ставшая на пару месяцев неизменной спутницей, все сильнее сжимала его сердце. И чем чаще по кругу часов бежала стрелка, тем сильнее задыхался король от неизвестного беспокойства. Эмбер, в длинном платье и с высокой королевской диадемой в волосах встала по правую руку — по праву наследницы. И хотя Реньяр любил дочь так же сильно, как Лиара, сердце его кольнуло — не след принцессе стоять именно здесь, пока жив принц. Он не умер. Просто оступился. Галена встала по левую руку, небесный судья, сошедший вместе с королевской четой, встал в том месте, где и полагалось стоять духовникам, отдельной группой. Святой отец Кальн находился рядом, опустив глаза. Он все знал и чувствовал вину. Мужи и женщины все как один взяли бокалы с разносов, ожидая теплых слов своего правителя. Реньяр поднял руку со своим фужером, наполненным кроваво-красным вином. Где же был сейчас Лиар? С кем сейчас праздновал день убывания и возрождения? Неужели с тем, на ком женился? Что он пил и что собирался кушать? А главное, не изменилось ли его лицо и взгляд? Реньяр прочистил горло. — Друзья мои. В первую очередь я рад видеть вас всех в добром здравии. Каждого человека из знати, каждого простого, ведь сердце правителя болит за всех, как за детей. Двор одобрительно заулыбался. Он не был подобен Амелину, что брал жестокостью. Реньяр, пусть и был резок порой, зачастую оставался мягким. То, что он однажды решил отстранить Лиара от наследства, … сейчас ему казалось, что он совершил ужасную ошибку. Именно поэтому беспокойство не позволяло ему усидеть на одном месте. Ему захотелось разбить этот бокал, схватиться руками за голову и кричать, кричать, пока до Лиара не дойдут вести о том, что его отец раскаивается. Может быть, сейчас было то самое время, для покаяния? В тот день Реньяр не поверил ему, и понимал сейчас, что зря. Зря он все спустил на самотек и дал возможность супруге с этим разбираться. Она же могла ошибаться. Ведь все люди ошибаются. — День осени — любимый праздник, без исключения каждого человека в Арсоль, — Реньяр улыбнулся, говоря сквозь боль. Боль по сыну. Лиар ведь любил этот праздник. И не было ни единого года, когда он бы не стоял вот так, по правую руку. — В этот день мы празднуем убыль летнего зноя и хвалим холода, с которыми возрастает потребность в тепле и ближнем. Это праздник увядания и сна, дабы напоминать каждому все, что уходит на покой, однажды возвращается — сильнее, быстрее и тверже. И для Арсоль это не иначе как еще один пройденный этап. Уснув зимой, мы проснемся к весне, и станем еще более стойкими к грядущим переменам, к испытаниям, посланными нам небесами! Возрадуемся же дню, когда все тревоги уйдут со сном, и бодрость спустя время наполнит все наши сердца! Духовники зааплодировали первыми. К ним подключились молодые лорды, едва выпорхнувшие замуж девушки, уже видавшие жизнь супружеские пары, овдовевшие дамы, и вскоре уже весь зал наполнился шумом и рукоплесканием. Кто-то крикнул: — Слава королю! Эти слова подхватил кто-то еще: — Слава королю Реньяру! — За короля Реньяра! — За супружескую опору и день осени! — За день осени! — С праздником! Реньяр поджал губы, сдерживая улыбку. В этот день, как никогда, его народ был сплочен и не разрознен своими мнениями и внутренними семейными конфликтами. Хотя бы в этот день. Мужчина пригубил вино и ощутил, что безумно голоден. Слюна наполнила рот, и он повернул голову к длинным столам, где уже сновали юные нанятые слуги. Двери распахивались, одинаково одетые в фартуки юноши и девушки выходили и заходили с разносами — несли жареных птиц и рыб, ставили вина и гарниры — пропеченный на углях ароматный картофель и прожаренный длинный рис. Король Реньяр сделал еще один глоток, глядя на зажаренного фазана — это была его любимая птица к столу. Он почти сделал шаг от трона к столу, как внезапно входные двери распахнулись с оглушительным грохотом — словно обрушилась башня, и все люди — от мала до велика, замерли, как по чужому щелчку. Мужчина повернул голову, удивленный разбушевавшимся ветром — ни один из порывов еще не был настолько сильным, чтобы сломать деревянный засов. Правитель удивился и тому, что два стражника стоявшие у двери, сейчас лежали на полу — в латах, но без мечей, едва двигаясь, и, как будто бы корчась от невидимой боли, что прошила их тела. И лишь после этого он перевел взгляд на тех, кто нарушил мирный покой, сбив половину свечей, заставив весь тронный зал дрожать от неровного света. Мужчина с трудом удержал бокал в руках. Галена сделала короткий шаг вперед, встав по одну руку с супругом. И хотя легкий испуг коснулся ее души, надменность не покинула холодного лица. Своего сына Реньяр увидел издали. Самым первым. Лиар шел легким, даже свободным шагом, ни на кого не глядя. Шел, отбивая мерный ритм каблуками. Вопреки воображению правителя, волосы его первенца были прилично уложены, даже чисты, белое лицо отдавало даже большей надменностью, чем у Галены, а глаза… В этих глазах осталось только то, что люди называют кровной жаждой мести. Люди стояли кто где, особняком держался лишь Святой орден, но когда Лиар начал свое шествие к трону, люди расступились. Каждый поспешил уйти с чужого пути, каждый решил отстраниться и дать дорогу. От Лиара веяло безумием и холодным расчетливым стальным спокойствием. У него не было при себе меча, стали не было и у его сопровождающих, но каждый почувствовал эту невесомую угрозу для своей жизни. Каньхир, стоявший ближе всех к трону, как член королевской семьи, отчего-то вдруг стушевался. Он увидел длинный платок Аглаи, повязанный на правом запястье Лиара и невольно отвел глаза. Его мелко дрожащие руки схватили заостренный нож со стола. Каньхир никогда не умел драться. Только угрожать и брать силой с помощью своих людей. Он даже не умел замахиваться. Но прохлада острого ножа наивно помогала ему верить, что он сможет защититься в случае угрозы. Да и не станет же Лиар, в самом деле, на глазах отца творить произвол. Он уже как-то пускался в громогласные обвинения, и навлек на себя только всеобщее презрение. Король Реньяр моргнул, будто пытаясь убедить себя, что это наваждение. Лиар не пришел бы именно таким образом, вышибив двери, как человек, пришедший захватывать власть. Как… Амелин. Ноги Реньяра подогнулись от внезапного появления Лиара, и он, дабы не опозориться, предпочел медленно сесть. Лиар шел прямо к нему, его руки был пустыми, расслабленными, и Реньяр даже выдохнул. Кто бы что ни говорил, а капля уважения у Лиара всегда оставалась — он пришел на праздник безоружным. Кажется. Первенец Арсоль ни на кого не смотрел. Он не сводил взгляд с Галены и Реньяра, и кинул лишь два косых взгляда — один в сторону замершего Каньхира, другой — в сторону бледного Армарка. Небесный судья захотел немедленно найти у кого-нибудь ремень покрепче и пойти повеситься на ближайшей стене. Этот взгляд заставил его подумать о том, насколько он был неправ. Лиар ничего не сделал. Его напрасно оболгали, его напрасно уничтожали, топтали его душу, надеясь, что он не встанет. Но, как и сказал Реньяр, все, что засыпает, однажды просыпается сильнее и тверже. Так втоптанный в грязь Лиар, духовно умер, и возродился куда страшнее, чем был до этого. До ступеней, ведущих к трону, оставалась пара шагов. Двор хранил гробовое молчание, все смотрели на виновника тишины и внезапного гостя. Боялись. От былого презрения, коим его окатывали при лишении трона, не осталось ни единого следа, они боялись его, как люди боятся неизвестности и того, что она хранит. Еще несколько шагов. Четыре шага. Два… Лиар остановился и вскинул подбородок. Его звонкий голос, наполненный неприкрытой горькой злобой, пронзил сердце короля раскаленной спицей. Реньяр никогда не думал, что Лиар способен на такую интонацию. — Здравствуй, отец. Я вернулся домой.