Между Падшим и Вампиром

Кайл был похож на дикого зверя. Зверя, который был красив и привлекателен, со шрамами на лоснящейся шкуре, с отметинами после ожогов, подергивающимися губами и глазами, неотрывно следящими за тем, кто потревожил его покой. Зверем, который не умел привыкать, и не был научен доверять. Вильгельм все понимал. Решив не вдаваться в подробности в первое утро знакомства, он оставил Кайла в покое, все сильнее и сильнее мучаясь вопросом: как Стефан почувствовал в Кайле что-то родное, если тот открыто заявил, что не является некромантом. Возможно, он солгал, чтобы спасти себя, в этом не было ничего странного, но глаза его оставались честными, голос спокойным и уверенным. Он не лгал. Не солгал ни единого раза, что говорил с принцем, даже не пытался. Помимо вопроса Вильгельма все еще мучила странная жажда желания. Спустя пару дней пребывания в публичном доме, Кайл попросил Фабьена больше не давать ему ни морфия, ни опиума. Сказал, что у него начинается привыкание, и что он не хочет лишиться единственной человеческой свободы — собственной воли. Вильгельм, ставший невольным свидетелем этого разговора, ощутил, как кольнуло сердце длинной и иглой. А ведь он никогда не был свободен. Никогда не был свободен от гнета болезни. От ответственности, потому что в его теле текла кровь Амелина. Весь его образ жизни, как показалось в тот момент, как бы ни отрицал принц сам, был не вызовом консервативному Святому ордену, а попытка убедить себя, что у него есть свобода. Спать с кем ему хочется, и где хочется. Увы, ложь. Только желание никуда не уходило. Если бы он захотел, Кайл стал бы его в тот же миг. Как Кристиан. А ведь с того дня, как Кристиан ушел из дома, он тоже ни дня в своей жизни не был свободен. От оков памяти и боли, разрывающей его на куски. Он не придумал, как с этим справиться по-другому — недостаток фантазии. Убежать от прошлого, как можно дальше, упасть в самый глубокий омут, чтобы тебя точно не нашли, а ведь его искали. Он и не старался уйти, все сильнее загоняя себя в могилу, и с блаженством, невидимым никому, думал о дне, когда уснет на кровати вечным сном, после которого не будет ни боли, ни памяти. Вивьен осталась на островах по желанию Афрама — стала разменной монетой, и лучше бы никому никогда не переживать подобного. Фабьен был с ним не по своей воле, когда приехал. А вот остался — по своей. У кого же была свобода в поступках, не пятнавших свою же волю? Амелин? Ансиаль? Афрам? Святые отцы? Все они делали по своей ли воле или тоже были заложниками обстоятельств? Вильгельм, сидя в кресле, взглянул на флягу. Он выбрал худший путь. Он мог бы и не быть настоящим кровопийцей, подумав, прежде всего, о невинных жизнях. Во благо народа, дабы не истязать их физически и духовно, непосильной работой, высоким налогом. Не пить их кровь, вернувшись к тому, с чего начинал. Но жадность, с которой он пристрастился, стерла все разумные мысли о других. Эгоизм — бесконечный яд. Впустив его в свою кровь и жизнь единожды, человек больше не сможет быть до конца альтруистичным. Так и Вильгельм понимал, насколько лицемерен. Он защищал простых людей от гнета, от невыносимой жизни под давлением ордена и старых законов, но сам каждый день делал глотки из фляги, впадая в экстаз от того, что организму больше ничего не нужно, чтобы быть почти здоровым. Только пара глотков, чтобы восстановить его внутренний ресурс. На жизнь, на борьбу, ни сопротивление словам. На любовь. Грязную, развратную любовь, порочную… И несуществующую. Кайл устало моргнул. Спустя неделю, когда Вильгельм вновь зашел к нему глубокой ночью, на шее спасенного уже не оставалось следов от жесткой петли, которой его душили. Благосклонно налив юноше вина, и, желая разговорить, как и в первый раз, принц повторил свой вопрос о совершенных юношей убийствах. Тот, разомлев, сидел напротив него за столиком, являя собой истинное расслабление, граничащее с распущенностью. На мгновение, Вильгельму, показалось, что если сейчас Кайл начнет говорить, и кому-нибудь придет в голову взять его, прямо в этом кресле, с едва сбивающимся дыханием, Кайл продолжит свой рассказ, перебивая звуки шлепков, и изредка отвлекаясь на поцелуи. Слишком увлеченный этим воображаемым зрелищем, Вильгельм вдруг понял, что не хочет, чтобы этого тела касались чьи-то руки. Не за деньги, не просто так. Ни женские, ни детские, ни мужские. Только один человек имел бы доступ к этому телу. Вильгельм. Сопротивляться влечению было так же тяжело, как сдерживать голод, а Кайл будто издевался. Усмешками, тянущейся интонацией, испытывая чужую волю и терпение. Но Вильгельм был уверен в том, что до этого не встречал юношу. Даже случайно, нигде и никогда. Он бы запомнил эти глаза. Принц слишком задумался о том, как это будет происходить с ним, когда он даст волю желанию, и не сразу заметил, что Кайл, прижавший тонкие длинные пальцы к ярко огненному виску, начал без всякой горечи отвечать на его вопрос. — …меня, будто я бедствие, хотя это не так. Не совсем так. Вы спрашивали, перед кем они так провинились, и в первую нашу встречу, я поспешил уйти от ответа. Но думаю, Вам, как будущему правителю, стоит знать. Эти люди, что умерли от моей руки, были виноваты не передо мной, Ваше Высочество. А перед моей матерью. Вильгельм, сосредоточившись на чужом ответе, осознал, что догадывался, что будет так. Каждый юноша — чей-то сын. Каждая женщина чья-то мать, защищавшая свое дитя, может быть, от злого хозяина, может быть, от жестокого тирана-мужа, а может быть, просто от этого несправедливого мира. Наверняка ее уже не было в живых. Что бы она сказала, если бы узнала, что ее сын стал убийцей? Что бы она сказала, если бы узнала, кто его спас, и какими словами просила бы прощения и молила бы о пощаде? Вильгельма никогда не умоляли о милости женщины. Они просили справедливости, а затем благодарили. Принц бросил на Кайла быстрый взгляд. Говорить о своем прошлом и том, что привело к печальным поступкам, всегда сложно. Но, похоже, Кайл легко отпускал болезненные воспоминания. — Что они сделали? Кайл улыбнулся — болезненно и криво. — Спрошу еще раз, зачем Вам слушать это? — Каждая история однажды должна быть услышана, — ровным голосом сказал Вильгельм. Понимая, что ничего не дает человеку за откровение, он потянулся к фляге, щелчком открыл крышку, и сделал несколько глотков. Когда он перестал пить, его губы были слишком красными для простого вина, и Кайл приподнял брови. — Это кровь? — сухо спросил он, хорошо скрывая удивление. — Да, Кайл, это кровь. Предупреждая вопросы, — Вильгельм улыбнулся, — человеческая. Но конкретно чья, я не знаю, так как не вижу тех, у кого ее берут. Кайл взял двумя руками бокал вина и сделал несколько шумных глотков. Хотел он пить, или у него пересохло в горле, Вильгельм не знал. Но время минуло за полночь, и он считал этот промежуток тем самым — когда люди раскрывают одежды и распахивают душу. — На что мне рассчитывать после моего откровения? — поинтересовался Кайл, болтая вино в бокале. Вильгельм растерялся. — Я… пока не знаю. — Моя матушка… в юном возрасте любила девушку. Святой орден порицает подобные пристрастия, кому знать, как не Вам, если Ваш фаворит — мужчина. Вильгельм улыбнулся и понимающе кивнул. Да, Святой орден осуждал любую любовь, кроме той, которая могла по счастливой случайности возникнуть в браке. Все остальное приравнивалось к блуду, греху. И доносилось с особым наслаждением, ибо нет ничего приятнее, чем тянуть сплетни о влюбленных людях. — И хотя моя матушка в детстве скрывала свою любовь, которая никому не причинила зла, Святой орден прознал об этом. На лице Вильгельма ничего не отразилось. Конечно, прознали. А как иначе, если каждый считал своим святым долгом рассказать о творящемся разврате за чужими окнами. — Чем дальше от столицы, тем они гораздо более открытые и смелые. Они взяли за моду врываться в чужие дома без предупреждения, так, что Ваш отец-император не мог это контролировать. И моя матушка оказалась… разоблачена. Святой орден приказал ей уходить в монастырь, где находились лишь немые евнухи, дабы она больше ни с кем не говорила, всю жизнь провела в очищении за свой грех и порок, но ее брат, мой дядя, увел ее из ордена, и попросил дать шанс на искупление дома. И с какой-то стороны, это решение благородное и так поступает настоящий брат, защитник и опора. Если бы не то, что он сделал с ней сам. Кайл замолчал, набираясь сил. Его взгляд стал жестким и болезненным, как у человека, которому вдруг решили вспороть грудную клетку. Наживую. Вильгельм вдруг понял, что от этого взгляда его желание затихает. — На тот момент, сколько лет тебе исполнилось? — спросил Вильгельм. Кайл рассказывал спокойным голосом, словно сам был свидетелем и разоблачения, и чужого решения. — Нисколько. На тот момент, меня еще не было на свете. Вильгельм заинтересовался. — Откуда же тебе знать такие подробности? Кайл улыбнулся. Не болезненно, с долей смущения, скрывая за улыбкой лисье лукавство. — Ваше Высочество, какую правду люди только не поведают, когда видят мои способности. На сей раз ннтерес, и желание Вильгельма вспыхнули только жарче. Он не был некромантом. Но он был магом. Что же он умел, раз люди так его боялись? — Знаете, Святой орден говорит, что заботится о живых. Мертвые оболочки должны оставаться в земле, их души должны уходить на небеса, но когда демонстрируешь им воочию, что в итоге остается от оболочки, они почему-то перестают думать о своей душе. Им важно сохранить свое бренное тело в целости и сохранности, хотя бы на момент кончины. Когда встает вопрос о том, что случится с телом, живые люди впадают в безумие, и готовы на любые слова. Знаете, меня даже пытались купить, чтобы я не делал того, что умею. Вильгельм сглотнул. Настала очередь его горлу пересохнуть. Помедлив, Кайл признался: — Я некрокинет, Ваше Высочество. Принц моргнул. Он растерялся. — Что это? — Это не некромантия, этому даже нельзя научиться, как некромантии. Это передается по наследству — женщинам реже, мужчине чаще. Сомневаюсь, что мои дети, если будут девочками, унаследуют этот дар, если они вообще когда-нибудь у меня будут, Вильгельм подался вперед. Сколь много он слышал о некромантах, но о некрокинетах… Он даже слово это слышал в первый раз. — В чем заключается твоя магия? — жадно спросил Вильгельм. Он сам никогда не владел этим и редко сталкивался с подобными людьми. Вопреки отцу, ему хотелось окружить себя ими, слушать их, полагаться на них так же, как они бы полагались на него. И почему- то Стефан был первой ступенькой, а Кайл — всеми остальными. Кайл внимательно посмотрел на принца. — Знаете, Ваше Высочество, что люди, животные, растения — все это живые создания? Они рождаются, и однажды приходит время, когда они умирают. Умирают, без исключения все. Их тела гниют, растворяются, с годами становятся частью земли, по которой мы ходим, чтобы однажды так же стать почвой для чужих ног. — Кайл облизал тонкие губы. — Разумеется, я это знаю. — Я способен разложить любое живое существо в течение нескольких минут. Ребенка, мужчину, женщину. Дерево, волка. Травинку. Любую вещь, которая может разложиться. — Кайл поднял пустой бокал. — Даже это, или железо, если захочу. Кайл медленно поставил бокал на пол. Вильгельм внимательно посмотрел на юношу. Он говорил серьезно и спокойно. Между лопаток принца скользнул холодок. Знал ли Амелин о такой магии? Если бы знал, испугался бы? Что человек, не обладающий властью, даже ее крохой, способен разложить до костей самого императора, просто пожелав этого. Кайл приподнял брови, и Вильгельм понял, что от этих мыслей краска спала с его лица. Он испугался на мгновение. Только на мгновение. Прочистив горло, принц спросил: — Что случилось между твоей матерью и дядей, когда он забрал ее из Святого ордена? — А что случается между сильным мужчиной, возомнившим себя хозяином чужого тела? — резонно заметил Кайл. — Он решил исцелить ее от пагубного неестественного пристрастия. — Кхм? — Изнасиловав ее, — бросил Кайл, и Вильгельм поджал губы от накатившего на него гнева. — Уж не знаю, в какой форме он это сделал, да и по правде говоря, не хочу знать, и представлять не хочу, но разум ее после этого помутился. Она стала как… растение. Едва могла ходить, пить и есть сама. Или ходить по нужде. Собственно… только она и могла делать. Но на вопросы не отвечала, не реагировала на слова, не отзывалась на имя. — Кайл поджал губы. — Представьте, как это было. Вильгельм опустил веки. Почему же в мире так много боли, насилия, ненависти и вот такой вот низкой власти? Почему люди считают, что вольны делать с другими людьми совершенно немыслимые вещи? — Сочувствую. — Нет нужды, — бросил Кайл равнодушно. — Все это дело дней минувших. И хотя я… всю жизнь старался закрывать глаза на чужие действия, моя совесть и мораль не позволили мне просто так все забыть. — Что было потом? Он бросил ее? Ушел из дома, оставил ее на произвол судьбы? Кайл посмеялся. — Слишком просто, Ваше Высочество. И неприбыльно. Когда ее разум помутился, моя дядюшка решил, что она на полпути к исцелению, и подумал о том, что стоит продолжать делать это с ней. Если она не сопротивлялась, значит, понимала, что это все происходит для ее же блага. Однажды они с другом напились, и мой дядюшка предложил сбросить мужское напряжение. Так они это называли. Отказался ли друг? Разумеется, нет. Вильгельм не хотел отводить взгляд, но душе его стало тяжело. Это было до его становления. До закона, который он издал. Если бы он мог спасти ее, если бы хоть один неравнодушный человек обратился к нему, если бы он был в зрелом возрасте… — А после этого, друг стал часто захаживать. Пожалуй, слишком часто. Моему дядюшке не понравилось, что его сестрой пользуются… без оплаты. Немая девушка, неспособная сопротивляться, это экзотика, коей пользуются извращенцы, которым женского тела и в общественной бане не увидеть, — жестко произнес некрокинет. — Он ее арендовал борделю. И взимал плату с каждого, кто хотел ее. Что она могла сделать, если ни на что не реагировала. Иным словом, как подстилка, ее не называли. И ни у кого из тех людей, не возникло мысли, что произошло что-то страшное. Никто из них, не посочувствовал, и не вытащил ее оттуда. — Кайл сглотнул, его тонкие губы и длинные, похожие на веера, ресницы задрожали. — Даже когда она была беременна. Вильгельм почувствовал боль юноши за столом как свою собственную. Игла, скользящая острым концом по его спине, вдруг впилась в позвоночник от последних слов. Взгляд Кайла был холодным, его водянистые глаза будто превратились в лед. — Так ты и появился? — скрыв дрожь в голосе, спросил Вильгельм. Кайл кивнул. — Я не знаю, кто мой отец. Этих людей было много. Каждый день. Каждый месяц, каждый год. В последние месяцы у меня закрадывалось подозрение, что отцом мне приходится родной дядя, об этом говорит… моя внешность. — Кайл усмехнулся. Каждому ребенку тяжело осознавать свое происхождение, однако…. Осознание, что ты не только плод насилия, но еще и инцеста, было невыносимо. — Я родился в том борделе, куда он ее и арендовал. Меня из ее чрева вытащила одна из матушек-сводниц. Она же мне все и рассказала, когда я стал старше. — Кайл опустил руки под стол. — Сама? — Разумеется, нет. Я ее заставил, когда начал осознавать крохи своей силы. Однако до того момента, до моего тринадцатилетия… и в сознательном возрасте, и младенцем, полагаю, мне приходилось все это видеть. Каждый день. Вильгельм поднес руку к губам. Его вдруг затошнило. Затошнило от отвращения и внутренней разрывающей злости. Если бы Амелин знал об этом, если бы он… — И ты решил всем отомстить по этой причине? — Да. Я видел, что они с ней делают, и со мной. И хотя меня никто не касался, эти пятна на душе уже ничем не вытравишь. Ни один из них не испытывал сочувствия. Все это было лишь мясо. Старые, молодые, богатые, бедные…. Ни одного из них не кольнула совесть. И я подумал, и меня не кольнут их мольбы о пощаде. Когда я стал старше, я поднял уровень своих способностей. И понял, что должен совершить. Мама, сама того не ведая, передала мне этот дар. Потому что только так могло придти возмездие. Ни через суд, ни через справедливость, а через кровь и гниющую плоть. Кайл с трудом поднялся и размял поясницу. Он довольно долгое время лежал без сознания, и поэтому сейчас старался двигаться активнее. — Когда мне стало пятнадцать, я выяснил, где живет дядюшка. Он давно не появлялся, примерно с моего десятилетнего возраста. И я отправился к нему, чтобы выместить всю накопившуюся злобу, однако не преуспел. Вильгельм повел бровью. — Он сбежал? С накопленными деньгами? Кайл взглянул на Вильгельма все так же спокойно. — Он издох. Подцепил где-то оспу и скончался. Где его тело мне никто не сказал. А дом был выставлен на чьи-то торги, так как он не был женат, и у него не было наследников. Потом я решил, что выкуплю этот дом, ну или убью всех, кто на него посягнет, почему нет. По крайней мере, тогда я еще не знал о верховной власти и приказах Вашего отца-императора. После увиденного мне было нечего бояться. Я нашел дружка, который вторым изнасиловал мою родную мать. И так я узнал, что случилось, и с чего все началось. До сих пор вижу, как он рыдает, как умоляет пощадить его. И хорошо помню кожу, которая сгнила, когда он был еще жив, и орал, что свинья. В голосе Кайла звучало жесткое удовлетворение. Эти воспоминания успокаивали, и Вильгельм не осуждал его. Переживи он это, он бы поступил точно так же. — Что было потом? — Я вернулся в бордель, чтобы забрать оттуда маму, наивно веря, что со мной, пусть и нежеланным сыном, она придет в себя, уж я-то постараюсь это сделать. И больше никто не тронет ее. Иронично, что когда я прибежал, матушка-сводница просила меня не заходить. — Кайл повел бровью. — Добрая женщина, да, но. .в низких кругах, как ни был прекрасен закон, они все еще не имели ни права голоса, ни права дела. Если бы она воспротивилась и защищала мою мать, ее бы убили. И я понимаю ее страх за себя и тех, с кем она жила в этом месте. Я не послушался и зашел. И застал самый разгар мужского пыла на моей матери, которая была вся в крови, и лежала, как кукла. Вильгельм сглотнул. Он отчетливо представил себе это: резкий и специфический запах секса, мужского пота и стальной крови. — Я стащил этого мужчину с нее. С трудом, но стащил, за что он решил меня наказать и выбил мне зуб. Здесь. — Кайд поднес палец к правой стороне щеки. — Мне пришлось его выплюнуть, а он сказал, что заплатил за удовольствие, и кто я такой, чтобы мешать пользоваться этой подстилкой. В этот момент нервы мои сдали, потому что никто не смел больше так называть мою маму. И я его сжег. Вильгельм поднял глаза. Пылающая огнем. яростно кричащая фигура посреди бархатных штор и кровавых простыней как-то не совсем вписывалась в представление. — Сжег огнем?.. Заживо? Кайл снова посмеялся. Для любого другого человека этот рассказ сопровождался бы слезами, но, похоже, в душе Кайла зияла такая пустота, что его уже не взяла бы никакая боль. — Я его даром сжег, Ваше Высочество. Знаете, как долго бывает, годы должны пройти. Человек умирает, начинает пованивать, потом разлагаться. Все это месяцы и годы. А здесь он издох на моих глазах. На колени опустился, и кричал всего ничего, пару мгновений, прежде чем его сердце как гниль лопнуло. Как и у того дружка. Потом все органы, потом кости, пока от него не осталось подгнившего тряпья и зубов, которые я разлагать не стал. Много чести. Кайл прошелся и опустился на край кровати. — Я поднял голую мать, привел ее в сознание, открыл ей веки. Говорил, что все закончится сегодня. Мы пойдем домой. Мы пойдем домой, и забудем это все, как страшный сон, и она и я, будем жить счастливо. Я буду ее защищать, и никто больше не назовет ее подстилкой. Я спрашивал ее имя, спрашивал, хочет ли она домой. Но взгляд ее был пустым все равно. Кайл в отчаянии взмахнул рукой и сбил пустой стакан с водой у прикроватного стола. Вода расплескалась по ковру. Как бы юноша ни пытался, внутренняя боль переполнила его сердце. — Я умолял ее отозваться мне. Уверял сам себя, что не все потеряно, что это всего лишь защитный механизм разума, если она почувствует, что в безопасности, она вернется ко мне. Это ведь была не ее вина! — Кайл поднял красные влажные глаза. — Но она не отозвалась. Ни на что. И она бы больше ни на что не отзывалась, с того самого дня, когда мой проклятый дядюшка изнасиловал ее столь жестоко. Вильгельм медленно присел рядом. Его рука скользнула по угловатому плечу мальчишки-некрокинета, обняла его за шею. Принц позволил уткнуться себе в грудь. Неизвестно, почему, он интуитивно понял, что должен сделать это действие именно сейчас. Именно с ним. Именно так. — Что ты сделал? — шепотом спросил Вильгельм. — Я сжег ее. Прямо там, на кровати, я ее сжег, и закончил все ее мучения в единый миг. Представьте, какая это боль, когда ты разлагаешься заживо, я только что сделал это с живым мужчиной — он орал, будто его режут, а из нее ни звука не донеслось. Ни звука. Кайл задышал шумно и часто, отчаянно и болезненно. Его руки сжали рубашку Вильгельма, сминая ткань. Похоже, принц, был первым на пути этого мальчика, кто настоял на этом откровении. И удивительно, что он не умер, неся в себе такой груз. Удивительно, что он не покончил с собой. — Скажите, Ваше Высочество, теперь, когда Вы знаете правду, жалеете ли о благости? Может быть, желаете меня казнить? — глухо спросил Кайл, не отрываясь от чужой груди. Вильгельм провел рукой по огненно рыжим волосам, и медленно покачал головой. — Я не казню жертв, Кайл. Я тот, кто их оправдывает.