Между Падшим и Вампиром

Первый принц Арканы проснулся от того, что его потревожили в самый разгар дня. Кайл, что провел с ним всю ночь, куда-то исчез, но постель хранила запах его кожи. Корица, мед, ладан… немного спирта, да горечь мазей. Смесь, которой позавидовал бы и черт — не хватало только сладости афродизиака и любовной влаги. Вильгельм потянул носом всего один раз, скользнул рукой по простыне, и с трудом смежил веки. Не хватало только сладости афродизиака. Только его. Простынь была влажной, и не сложно догадаться, почему. На подушке осталась пара длинных, бросающихся на белом красных волос, словно кровавых нитей. Матушка-сводница, стараясь не смотреть принцу в глаза, сообщила, что не по своей воле будит Его Высочество. Второй принц пожаловал в их скромное заведение. Вильгельм потер глаза. Появление Ансиаля в борделе, тем более без сопровождения уже было чем-то удивительным. Когда Ансиаль зашел, Вильгельм потянулся за рубашкой и изящным движением подобрал ее с пола, пытаясь вспомнить, как так вышло, что их с Кайлом тела были переплетены прошлой ночью. Воспоминания плыли волнами — неохотно и медленно, достигая определенной точки, отступали, оставляя размытую пустоту в памяти. На него не действовал ни опиум, ни кокаин, и все же вчера ему показалось, будто некрокинет что-то подлил ему в вино — так разум плыл, накрытый пеленой чужой страсти и горячего дыхания. Они спали не первый раз. То ли неделя прошла, за каждой ночью не разглядеть минувшего дня. Вильгельм взглянул на свой бокал. На дне оставалось несколько капель вина, и принц подумал о том, что стоит отдать остаток дворцовому специалисту по ядам. Лучше уж быть уверенным. И знать, чем именно его вчера так одурманило, если до этого момента, ни один яд не действовал на его тело. Вильгельм, сделав вид, что оправляет одеяло, смел под него алые волосы. Младший брат, прожженный духовенством, может и знает общий характер его действий, но ему не следует знать, кто именно был с Вильгельмом прошлой ночью. Ансиаль, стараясь не смотреть на брата, прикрытого одеялом, прошёлся по комнате, остановился у зеркала и показательно сморщил нос. Он всегда считал бордели рассадником порока и разврата, говорил, что от шлюх, независимо от пола, всегда тянет мерзкой противоестественной грязью и веет чужими прикосновениями. Он и сейчас думал так же — это было видно по брезгливому выражению на бледном пудреном лице. — Никогда не стал бы спать в такой постели, — признался второй принц, — кто знает, какую грязь разводили на этих простынях, кого на них только не валяли. Вильгельм рассеянно взглянул на простыни. Белые, слегка смятые, без единого развода, сохранившие едва-едва заметный запах мыла, с которым их стирали. Влажные в нескольких местах. Под одеялом были волосы Кайла. Наволочка пропахла корицей и медом, но Ансиаль этого не почувствовал. — Не вижу никакой грязи. — Тебе ее уже и не увидеть. Потерял свою честь и самоуважение, потеряешь и трезвый взгляд. Впрочем, это случилось уже давно, да и поздно каяться. Ответ на это пришел спонтанно. — Даже не верится, что мы братья. Ансиаль повел бровью. Он никогда не отличался ни эмоциональностью, ни умением сочувствовать. По мнению Вильгельма, правитель без эмпатии — худшее, что могло случиться со страной. Подобный монарх, так или иначе, был обречён с самой коронации. — Нас связывает разве что кровь отца, не больше, — холодно бросил Ансиаль. Он покрутил перстень на пальце. — Ты бы не пришел сюда без крайней нужды. Говори, что тебе понадобилось? — лениво уронил Вильгельм. — Я пришел сообщить, что дядюшка собирает войско. Вильгельм приоткрыл губы для возражения, но младший брат продолжил, не дав себя перебить: — Нравится тебе или нет, но мы выступим. Полно Арсолю строить из себя независимость. Король Реньяр слаб и стар, его наследник греховнее и порочнее, чем ты, брат, и поэтому лишён права наследования. Он сейчас даже не во дворце, да и никто не вернёт ему трон. Народ его ненавидит, а женщине не по силам и статусу править королевством. Как и наш отец когда-то, мы принесем мир и процветание Арсолю до того, как он придет в упадок. Это благое дело. — Благое дело — нести смерть и разрушение, убивать людей и захватывать чужую землю. Тебе это Святой орден сказал? — У одного из Небесных судей ночью было ведение, а они, как известно, посланы только благостью небес, — надменно сказал Ансиаль, продолжая брезгливо смотреть на Вильгельма. Увидев нотки особого отвращения на лице младшего брата, принц как бы невзначай повернулся к зеркалу. Им овладело легкое недоумение. На груди, прямо под ключицей красовался алый след чужого поцелуя. Красная метка собственности, которую даже Кристиан не осмеливался ставить. Вильгельм перевел взгляд на вино. Кайл явно не был чист на руку, точно что-то подмешал в его напиток. Сложно было восстановить цепочку событий, Вильгельм почти ничего не помнил, что уже вызывало у него раздражение и даже легкий страх. Что же за яд? Или любовный напиток? Он воспылал к нему такой страстью, что провел с ним всю прошлую ночь, но не помнил ни одной секунды. Неужели секс был настолько восхитительным, что лишал памяти? — Он увидел во сне, что если земли Арсоля станут частью Арканы, наш отец немедленно поправится, ибо у него будет больше власти и ответственности. Он сможет поехать в провинцию, и осесть там. В Арсоле много хороших видов, у гор мы могли бы построить ему резиденцию, где отец бы спокойно встретил свою старость, покуда я правлю объединенной землей. Я не могу проигнорировать подобное видение, и дядя тоже. Так что мы выступим, что бы ты ни говорил, Вильгельм. К тому же, совет считает, что ближе к зиме тебе стоит уехать из дворца. Покуда мы с дядей поведем войну, регентом будет Марта. Вильгельм издал смешок, и тем самым, наконец, перебил разглагольствования воодушевленного младшего брата, так же как и всегда, одетого в строгую рясу небесного судьи. — Гладко стелешь, хорошо все рассчитали. Великолепный и надежный план, с какой стороны ни посмотри, — сказал Вильгельм на вопросительный взгляд Ансиаля. — Только одно забыли спросить — мое мнение. Ансиаль поджал губы. — Оно не учитывается, потому что ты, хоть и наследник, а премерзкий кровопийца, ненавидимый собственным народом. Тебе если кем и править, — юноша скользнул взглядом по комнате. — То только этой постелью, да и то, доколе не придет тот, кто сможет тебя подмять. Тут уж… ничего не поделаешь. Когда-то давно подобные высказывания могли глубоко ранить его Вильгельма. Но когда слышишь небрежные фразы, приправленные брезгливостью и ненавистью снова и снова, учишься пропускать их мимо своей души. Дыры были залатаны, этими же словами новых не сделать. — Думаешь, ты лучше меня, Ансиаль? Думаешь, твои руки не по локоть в крови? — Вильгельм надменно вздернул бровь. — Может быть, я и кровопийца, может быть, я и болен телом с самого рождения. Но еще никоим делом я не запятнал собственную душу, за которую ведут псевдо-борьбу такие, как ты. Ты бы на свои прегрешения посмотрел, Ансиаль, и до моих не дойдешь, если так, запутаешься в ворохе плохих поступков. По сравнению с твоим безразличием, мой промискуитет — благое знамение, а не прегрешение. Ансиаль приоткрыл губы, намереваясь возразить, но Вильгельм, подобрав край одеяла, поднялся и продолжил: — В Аркане растет количество преступлений против детей и одиноких женщин. Не беря в расчет продажных, приложил ли ты руку к их защите? Дома полные безродных, грязных, голодных и нищих детей, на которых всех плевать, даже вашим высоко-духовным храмам, но ты выступаешь за то, чтобы лишить людей права выбора на деторождение. И считаешь это правильным? — Я поступаю во благо жизни и чужой семьи! — Во благо? Сколько ты спас детей от ужасной обездоленной участи? Сколько мисок супа вручил им лично ты, или было вручено по твоему приказу? Сколько средств ты бросил на их защиту и покровительство? Ансиаль не смел ничего сказать. Вильгельм смотрел на него не с презрением, но с жалостью, с которой глядят на уже умирающее не слишком приятное создание. — Говоря о благе жизни, ты идешь разрушать чужие дома с войной, повинуясь несуществующему предсказанию, просто потому, что это удобно. И кто здесь еще кровопийца и грешник? Если мне править только постелью, то тебе и этой чести не будет оказано, даже если станешь сам стелиться. Последние слова прозвучали как оглушительная пощечина. Если бы матушка узнала, что пасынок смеет обращаться с ее любимым сыночком таким образом. Если бы она услышала эти слова…. Если бы небесные судьи были свидетелями этого разговора, они бы немедленно встали на сторону второго принца, и так забили бы Вильгельма, что тот никогда не поднялся бы на ноги. Ансиаль поджал белые губы. Его взгляд стал колючим. — Жаль, что тебя не прирезали здесь в ту ночь, — процедил второй принц. Вильгельм не был удивлен этим откровением. Он слишком хорошо знал своих недругов. Первый наследник поднял руку и указал на дверь. Ансиалю не требовалось говорить, с гордо поднятой головой он покинул комнату сам. Вильгельм посидел, слушая, как затихают шаги брата, а затем сухо спросил: — Все услышал? Стефан лениво махнул рукой, снимая завесу отсутствия. Он пришел еще раньше Ансиаля, и хотя Вильгельм этого не знал, когда младший брат вторгся в его покои, он краем глаза заметил резкое движение у окна. С недавних пор Стефан с легкостью заставлял себя исчезнуть, оставаясь при этом немым свидетелем и защитником, что давало Вильгельму еще один козырь в рукаве. Порой люди, считающие, что их разговор останется личным, и не подозревали, что на самом деле стоит держать язык за зубами. — Да. Стефан вышел из-за длинных штор. Вильгельм приблизился к окну, проводил Ансиаля взглядом до кареты и лишь после этого сбросил одеяло и переоделся. Он собирался принять ванну прямо в замке. На спине и лопатке горели следы, которых касались прошлой ночью округлые ногти некрокинета. Повернувшись к зеркалу спиной, Вильгельм увидел, что его спина исцарапана. А он ничего не помнил. Не помнил, как лег в постель, не помнил, целовался ли, не помнил, сколько раз за ночь вступил с Кайлом в интимную связь. Его не отпускала мысль, что нравный некрокинет что-то добавил ему в вино. Что-то, что наверняка подействовало. Взяв бокал, Вильгельм без труда перелил остаток в опустевшую флягу. Пусть кровь смешается с остатками вина, Фабьену хватит и пары капель, чтобы вычислить состав возможного яда. Принц протянул флягу своему пажу. — Отдай Фабьену. Скажи, пусть проверит на наличие яда. Стефан недоуменно приподнял бровь, и Вильгельму пришлось объясниться. — Я с ним переспал вчера ночью. Но не помню ничего. Как это произошло, и почему, никогда такого не было. — На тебя же не действуют яды. — Только из тех, которые я знаю. Что ты предлагаешь, проверять на себе все яды, чтобы знать, действует или нет? Стефан, чувствуя раздражение принца, принял флягу и коротко покачал головой. Затем его взгляд стал серьезным. — Идея твоего брата и дяди безумна и глупа, — внезапно сказал некромант. — Вильгельм, ты должен пресечь их вторжение до того, как станет поздно. В голосе некроманта чувствовалась нешуточная тревога. Удивительно, как человек подобного рода профессии мог с такой отдачей заботиться о жизни других. Как-то раз Вильгельм наткнулся на Стефана, который держал в ладонях мохнатого и толстого шмеля, а пальцем давал ему сладкого сахарного сиропа. Из-за жары, накатившей на один осенний день, шмель совсем обессилел, упал, а некромант, которому положено было быть страшным и отвратительным труполюбом, сидел и спокойно отпаивал его на собственных руках. Увидев принца, несмотря на свою должность, Стефан не поспешил ему услужить. Сказал, что ему нужно привести насекомое в чувство. Вильгельм оправил рукава. — Война сама по себе плохо, но есть что-то, чего они не знают, верно? — Да. Король Реньяр, может быть, и слаб. Может быть, женщине, его дочери Эмбер, и правда не место на королевском троне. Может быть, Лиар и грешник, но именно он — тот человек, к которому я бы желал подходить меньше всего. Если бы мы однажды встретились на одной дороге, клянусь, Вильгельм, я бы благоразумно отошёл. Даже больше скажу, я бы поспешил сбежать из-под чужого взора, чего бы это мне ни стоило. Вильгельм задумался. Он мало что знал о Лиаре Арсольском. Знал лишь, что тот был его ровесником, они родились примерно в один и тот же год, с небольшой разницей. Знал и то, что этот принц коронован, что женат и что вырос в строгих консервативных правилах Святого ордена, никогда не шел против их трактатов и законов, и был в чем-то похож на Ансиаля. И хотя Вильгельм не раз видел портрет принца Лиара, воображение рисовало юношу в судейской рясе, с тонкими бесчувственными губами и озлобленными, всегда осуждающими глазами. Юношу, который всегда носил с собой плеть, согласно своему воспитанию и высокому статусу. Юноша, с подачи которого устраивались облавы на опиумные курильни и трактиры, замаскированным под бордели. И сейчас Стефан не без потаенного страха признался, что уступил бы дорогу этому человеку, и предпочел бы не связыватья с таким. Неужели хуже, чем Ансиаль в своих взглядах? — Что ты узнал? Лиар следующий наследник государства, единственного, граничащего с Арканой, а я наследник Арканы. Мне бы не помешало узнать о моем единственном союзнике. Стефан качнул головой. — Есть только неподтвержденные слухи. Доносятся со страхом, не громче шепота. Я не могу сказать наверняка, пока точно не уверен, поэтому прошу меня простить, не хочу быть рассадником клеветы. — В таком случае, я хочу, чтобы ты узнал об этом принце больше. Ты не хочешь говорить про него то, что не знаешь наверняка, но то, что знаешь, уже вызывает у тебя страх. Выясни точно, что именно является угрозой. Придешь, расскажешь. Отправляйся в замок сейчас, сделай мне ванну, — Вильгельм поправил воротник, — и завтрак. Хочу холодного вина со льдом, надо проветрить мозги… Стефан, выслушав, дежурно склонил голову. — Да, Ваше Высочество. — И, ссутулив плечи, покинул бордельную комнату. Принц без труда самостоятельно расчесал и заколол волосы, после чего вышел. Он был удивлен чужим страхом, Стефан никогда не выражал его настолько явственно. Если бы было возможно, он бы потолковал с Лиаром, как наследник с наследником. Но дела Арсоля были довольно непонятными, их внутренняя политика разительно отличалась от Арканы. Вильгельм и Лиар, как преемники своих отцов, казалось, были что огонь и вода, не поняли бы друг друга, и друг друга бы презирали. Принц напудрился, еще сильнее удивляясь себе и тому, что прошлой ночью он переспал с Кайлом, а не с Кристианом, который никого и никогда не подпускал к принцу, покуда тот находился в борделе. Возможно, дело, правда, было в каком-то яде. Или в обещании быть некрокинету верным. Он спал только с ним. Он был только его. Это плата за то, чтобы быть вместе, и это не было пдохо. Может быть, это был и не яд, а что-то, что приворожило принца. Раз тянуло магнитом, что они как животные, оказались переплетенными на плитах в купальне пару дней назад, так и сейчас могло лишить воспоминаний. Проходя к чужим покоям, Вильгельм собирался расспросить своего фаворита о событиях прошлой ночи, однако, услышав голос, остановился. Наследник Аркана редко подслушивал чужие разговоры, он останавливался, только если слышал свое имя, но как назло, именно оно прозвучало в чужом разговоре. Кристиан не был бессознательным поутру, что уже удивляло. Или он терпел ломку, или уже вышел из этого состояния. Принц остановился у двери, и приник ухом. — …просто вижу, как Вильгельм на тебя смотрит. Это не то, как со мной, не то, как со всеми нами. — Голос Кристиана не выражал ничего, кроме глухого, хорошо скрытого болезненного разочарования. Разочарования, с которым человек ничего не может сделать, потому что от него ничего не зависело. — Я не ожидал, что это произойдет, — так же спокойно ответил Кайл, но было слышно, что он не раскаивается. — Но если бы ты понимал, что это неизбежно, то что? Голос Кайла был заинтересованным. Кристиан не знал о чужих способностях, но даже если бы и знал, что мог сделать? Кричать, уговаривать, умолять? Разве не он первый сказал о том, что ему ничего не нужно от Вильгельма? Разумеется, он лгал. Не мог не лгать. Кристиан долго молчал, обдумывал ответ. Вопреки своему образу жизни, вопреки всему, что ему пришлось пережить, вопреки пути, который выбрал он сам, хотя и страдал вполовину меньше, чем мог бы, юноша не утратил ни человечности, ни умения думать, прежде чем что-то сказать и сделать. — Ничего. Даже если бы я знал, что ты займешь в его сердце место за пару дней больше, чем я за несколько лет… Я бы ничего не предпринял. Кайл оказался неудовлетворен ответом. Он не поверил, и Вильгельм не мог осуждать его. Никто бы не поверил в такое благородство от юноши, впустившего в себя неизвестное количество мужчин, да и принявшего уже не одну дозу кокаина. Откуда он мог знать о благородстве и честности? Но он знал. — Всякая жизнь… если зародилась, должна прожить, сколько ей отмерено. Если он тебя спас, значит, этому были причины. Если он… Переспал, значит, это было его решение. Если бы я знал этот исход, я бы не стал препятствовать. Зачем? Показать свою внутреннюю мерзкую натуру? Мне и внешней хватает, безотказный товар за гроши, куда хуже? Пусть он останется с тем, кто… кто заслуживает его. Кристиан отвёл глаза. — Только одна просьба у меня. Прошу, не ставь его перед выбором, не вынуждай отворачиваться от меня. Сколько лет я прожил в этом пороке, только с ним я чувствовал себя… не тем, кем являюсь. Кайл молчал, а Кристиан с болью продолжил: — Мне не столь много осталось. И не мне вставать у вашей любви на пути, но если в твоем сердце есть крохи жалости к таким, как я. Дай мне хотя бы время с ним попрощаться. Вильгельм не хотел слышать чужого ответа. Расправив плечи, он сделал шаг, скрипнул ручкой двери, сделав так, чтобы его появление было как будто случайным. Кристиан, не дождавшись ответа, повернул голову. Его улыбка была более неловкой, чем во все их прошлые встречи — не такой раскрытой, не такой теплой и жаждущей его. Будто появление Кайла навсегда заставило его внутренний стержень треснуть. — Ваше Высочество… Вы уже проснулись… — Кристиан подбирал слова, а затем приблизился. — Могу я сделать Вам ванну? Вильгельм скользнул рукой поверх рубашки и качнул головой. — Я приму в ванну в замке. Как раз собираюсь уезжать. Кристиан все ещё неловко улыбался. Его губы дрожали, как у человека, который всеми силами пытается скрыть то, что рвет ему душу на куски. Вильгельм не стал заставлять его терпеть эту боль. Сделал вид, будто ничего не знает. — Нам нужно поговорить. Оставишь нас? Кристиан низко опустил голову, кланяясь, как обычно кланялся только клиентам. Таково негласное правило, таков этикет, который с ним он не соблюдал уже очень давно, и всегда в забавную шутку. Но не теперь. Вильгельму было не до его разбитого сердца, хотя душа и заныла. Как много в нем видел этот мальчик, растоптанный уже тысячу раз. Как отчаянно нуждался в том, чтобы побыть с ним крохи времени, что отмерила горькая судьба. Вильгельм закрыл глаза. Кайл расположился у подоконника. Свет заливал ему рыжие волосы. Лицо было безмятежным, даже довольным, как у сытого кота. Без следа стыда или неловкости, без чувства вины и желания отвести взгляд. Вильгельм вспомнил переплетённые губы, и свои длинные пальцы в копне рыжих волос. Как объятые пламенем и было так же горячо. Вспомнил, как сбросил с себя рубашку, привычным и умелым движением. Ткань легко упала на стул, а затем соскользнула вниз, на пол. Он раздевался всегда так небрежно, без стеснения, с детства уверенный в своей привлекательности. Сколько мужчин и женщин, плененные его соблазнительным взглядом и бархатным манерным голосом, мечтали оказаться с ним в одной постели. Сколь немногим перепала эта честь. И как часто его духовный наставник поутру сокрушался, исходя с пеной изо рта. — Вы же наследник! Будущий император! Опора нашей державы, а спите, не разбирая, кто перед Вами! Что они скажут о Вас, когда Вы станете императором?! Вильгельм опустил голову. Самодовольная улыбка тронула его тонкие губы. Ответ всегда был неизменным: «Они скажут, что император был их лучшим любовником за всю жизнь». Как ни пытался Святой орден привить ему отвращение к интимной близости — ничего не вышло. Духовник говорил о страшных болезнях, которыми часто болели продажные женщины, показывал последствия принятия пагубных белых дорожек. Вильгельма ничего не трогало. Болезни его не коснулись, и не коснулись бы. Проклятие берегло. Что до кокаина — тот не действовал, подобно многим распространенным ядам. Фабьен даже предположил, что болезнь Вильгельма, заключённая в крови и коже, попросту разрушает опасный наркотик и выводит его как воду. Даже если он и попадает в кровь, то сразу же растворяется, не действуя на разум, не дурманя и не расслабляя тела. Увидев, что принц несколько замешкался, Кайл лукаво улыбнулся. — У тебя есть вопросы, не так ли? Что ж, это правда. Вильгельм приблизился, оставаясь в тени. Солнечные лучи играли на пламенных волосах, придавая некрокинету еще большего очарования. Даже на таком расстоянии Вильгельм ощутил приятный запах корицы и горечь мази, которой Кайлу все еще необходимо было пользоваться. Стараясь принять расслабленную позу, Вильгельм уперся локтем у оконной рамы. — Мы занимались сексом вчера ночью, верно? — Любовью. Это слово было произнесено как поправка. Резкая, не терпящая отказов, поправка, и Вильгельм ощутил, как сердце пропустило удар. Только Мэль говорил, что они занимались любовью. Они расстались, проведя всего одну ночь, не ожидая ни новой встречи, ни случайного чуда. Потому что он стал бы слабостью, и Вильгельм… Не хотел, чтобы это случилось. Но судьба преподнесла ему второй шанс — удачливее первого. Умоляя вцепиться в него руками, схватить зубами, держать, что есть сил и никогда не отпускать, угрожая, что больше такого не представиться. Воспоминание накрывало, как морская волна — сразу выбрасывая разорванный веер брызг. Кайл стонал под ним и его тело, изнуренное, украшенное шрамами от побоев и застарелыми следами магии, всегда скрытое одеждой, в постели оказалось податливее, и приятнее, чем у Кристиана. Запах кожи источал сладость — корица, мед, тлен, щекочущий ноздри своей минутной доступностью. Эти длинные волосы были огнем, в которой Вильгельм пожелал броситься добровольно. Кайл коротко улыбнулся: лукавой лисьей улыбкой. — Пожалуй, это было сказано слишком серьезно, — мягко исправился он. — Хотя и правдиво. Мэль стал бы слабостью. Как и всякий объект любви. Как и Кайл, чьи стоны все ещё Вильгельм слышал сквозь туман воспоминаний. «Я не смогу уйти! Я не захочу уходить». — Нет, — вдруг произнес Вильгельм. — Мы занимались любовью. Решение сказать так, как будто поставило точку в затянутом и не заданном вопросе. Кайл приоткрыл малиновые губы. — Кхм, Ваше Высочество… Я всего лишь… Следующий вопрос почти застрял в горле. Кайл сказал это, поддаваясь внезапному порыву, забыв на мгновение, с кем он говорит. Замешкался от неловкости, а не от страха. Ничего не боялся, ни за что не держался, а Вильгельм… Вильгельм хотел, чтобы Кайл вцепился в него так, как никогда не хотел вцепиться в свою жизнь. Он потянулся, наградил юношу поцелуем — влажным, и глубоким, громким и сочным, со всем желанием, каким делают первый укус любимого свежего переспелого плода. — Что-то прошлые ночи хорошо помню. А вчерашнюю — нет. Меня интересуют подробности. На губах Кайла осталась блестеть слюна Вильгельма, и развратным движением языка по нижней губе он слизал ее. — Ты был сверху. Пришел с бутылкой абсента, сказал, что хочешь выпить со мной, и я не посмел отказывать. На третьем бокале… Ты меня поцеловал. На пятом толкнул на кровать, — Кайл улыбнулся. — И больше бокалов не было. Ты потребовал, чтобы я снял одежду и чтобы не смел увиливать. Говорил, что будешь аккуратен. — Кайл беззлобно усмехнулся. — Слово сдержал, ты и правда был нежен. Какое-то время, пока не озверел. Лоб и щеки будто обдало пламенем, о котором в храмах говорили, будто оно ждёт самых опальных грешников после смерти. Будто солнце в раз охватило его лицо, и кожа сползла, обнажив алую кровоточащую плоть. Сколько раз он вот так вступал в близость. Сколько их было? Вильгельм приблизился. Мэль был бы слабостью. Он стал бы объектом, через который легко можно сломать Вильгельма. Он знал это с самого начала. И Кайл был на полпути, чтобы стать таким человеком, через которого можно разрушить императорского наследника, сведя его жизнь к бессмысленному существованию. Но где был бессильный скрипач, хрупкой тростинкой пошатывающийся на ветру жизни? И где был Кайл, чьи длинные руки могли растворить даже железо, не говоря уже о людях, желающих зла Вильгельму? Он и сам постоит за себя. Он опора. Та опора, которую Вильгельм искал так долго. Тот шанс, что судьба поднесла ему волей страшного случая, сквозь тяжёлую участь, мольбы о помощи и выплаканные слезы. — Когда мы закончили, ты, не выходя из моего тела, выпил крови из фляги. И я захотел тоже. Попробовать, каково это. Мы разделили твою флягу на двоих. Не сказать бы, что мне понравилось, но действие бло пикантным. Кайл взглянул на него иначе: со скрытой страстью в бледных глазах, которые вдруг стали глубже, чем раньше. Вильгельм сглотнул, его кадык дернулся. Воспоминание донесло звуки и запахи — фляга была опустошена и брошена на простыни. Алые веерные брызги на белой ткани напоминали до боли девственную кровь, которой не было и быть не могло. Кайл стягивал простыни, его дыхание было хриплым и прерывистым, а судорожный спазм выбил из него такой сладострастный и желанный крик, что Вильгельм хотел бы слышать его каждую ночь. Только уже не на этой кровати, в стенах борделя, а на своем, широком императорском ложе, а своих покоях, глубокой ночью, в собственном замке, где он был бы единственным, чьей воле никто не может противиться. Даже небо. Он выстонал бы его имя. Он стонал Вилл, чего за все года не посмел сделать даже Кристиан. На алых простынях он вышибал бы этот стон из Кайла снова и снова, до самого утра… Чтобы днём с наслаждением видеть серые и красные от стыда лица духовников, обязательно стоявших под его дверью. Они бы стояли, чтобы точно знать, чем он там занят. Чтобы распускать слухи и клевету, чтобы осуждать его со всех сторон. И Кайл был бы при нем каждую минуту каждого дня, пока смерть не приберет их. Пусть она даже заберёт их в один и тот же миг. Вильгельм сделал шаг. Если судьба пошла ему навстречу, почему он должен отвергать ее? — Вильгельм, прошлой ночью… Когда ты был во мне, ты… Принц сжал зубы. Что ещё он сделал, чего не помнит? Почему не помнит? Что было в той бутылке? И почему Кайл говорит так спокойно. Или же… — Не могу врать, это я воздействовал на тебя, и подтер воспоминания, только понял, что надо было делать это у себя! Глаза Вильгельма стали круглыми. Он только сейчас осознал, что после фразы о любви, голос Кайла безудержно дрожал. Всю напускную небрежность смыло оползнем из чувства противоречия и не осознанности. — Вчера… ты простонал имя. И это было не мое имя. Кайл прикусил губу. На ней оставалась лёгкая краснота. Вчера Вильгельм кусал его именно в это место? Принц отвел взгляд. Ответ на вопрос, чье имя он простонал прошлой ночью, пришел сам собой, будто он всегда это знал. И не было стыдно перед Кайлом, было стыдно перед самим собой и то, что он держался пальцами за надежду, которой уже не существовало. Мэля нет. Он ушел много лет назад, ушел, сказав никогда не искать его, ушел, прося найти его в другом. В том, кто придет однажды… Руки Кайла внезапно впились в запястья Вильгельма. Не с намерением причинить боль, а с намерением удержать. И удержаться самому. Этим движением он вырвал Вильгельма, не позволил его мысли закончиться. — Я не знаю, что делать! Вильгельм растерянно взглянул на юношу. Перенесшего насилие и бордельные кошмары, несущему смерть и разложение одним желанием, со смутным подозрением, что он плод насилия и инцеста, едва пережившим людской самосуд… Он сжёг даром человека заживо, разложил и мать, сжёг целый публичный дом, да и не один, уничтожил не одну жизнь, а разрушил и того больше, утопив навсегда в крови руку уже даже не по локоть, а по целое плечо. И он не знал, что делать? А Вильгельм знал. Знал, что хочет этого человека видеть рядом, всегда всю жизнь с того самого дн, как они возлегли на горячих и мокрых плитах. Он пообещал ему верность, и был готов хранить ее. — Кайл, хочешь остаться со мной? — Зачем ты спас меня? Эти два вопроса снова прозвучали одновременно. Вильгельм едва успел задуматься над ответом, а Кайл только сильнее прижался к его рукам. — Хочу. Но, скажи, кто я? Кто я для тебя? Убийца? Случайный прохожий? Мальчик на ночь? Или тот, чье имя ты шептал мне на ухо, пока я лежал под тобой? Вильгельм растерялся. Хватка Кайла становилась не просто некомфортной, ощущать ее стало страшно. Но убрать руки и вырваться было ещё страшнее. Не потому, что Кайл некрокинет и мог в один миг лишить Аркану наследника, слишком утонув в своих чувствах. А потому, что Вильгельм не хотел разбивать ему сердце. Только не ему. Не здесь. Не сейчас. Никогда. Если разобьет ему, разобьет и себе, и больше никогда не сможет смотреть в зеркало без отвращения. — Кто такой Мэль? И решение пришло само собой. Обвив узкую талию, Вильгельм прижал к себе некрокинета и впился губами в его податливый рот. Его зубы вновь укусили губу в том самом месте, на языке оказалась капля крови — слаще, чем вся предыдущая, приятнее, чем кровь из мести, и куда более исцеляющая, чем все выпитые литры прежде. Вильгельм не думал, что каплю крови будет так приятно смаковать. Кайл не открывал глаз, терпя зверство вампира с собой, теперь дрожали и его ресницы. — Вильгельм… Вилл, — проговорил юноша, сминая в пальцах ткань рукавов. И Вильгельм ответил: — Мэль это… ты.