Между Падшим и Вампиром

Поцелуй вышел мокрым, глубоким, страстным, таким, которым Вильгельм ещё никого не целовал. Дело не в яде в вине. Дело в яде в крови некрокинета. Вкусив один раз, к нему привыкаешь навсегда, и лекарства от зависимости не существовало. Как не существовало лекарства от тоски, любви, ненависти, презрения. И его собственной болезни. — Только этим именем меня больше не зови. Меня зовут Кайл. Не Мэль. — Да, я зна… Голос Вильгельма перебил звон колоколов. Надрывный, плачущий, как обиженное дитя, звон столичных колоколов. Огромных и позолоченных, находящихся в особой построенной верхотуре. Чтобы запустить процесс звона требовалось человек пять, не меньше, и в этой башне жили люди, специально обученные дергать за толстые канатные веревки. Вильгельму казалось, что это бред, учиться в особой школе, чтобы в итоге провести остаток дней в башне, бездельничая, получая гроши на выживание, жить только ради того, чтобы в какой-то момент потянуть веревки и оглушить столицу звоном. Потому что… Краска спала с лица Вильгельма и, несмотря на жар, собравшийся внизу живота от поцелуя, он вдруг ощутил, что горло пересохло, а тело похолодело. Он ненавидел любой громкий шум, но звона колоколов никогда не слышал. Амелин сказал, что колокола звонят только в том случае, если… Умрет кто-то из членов императорской семьи. И последний раз они звонили много лет назад. Когда умерла мать Вильгельма. Принц-вампир вдруг ощутил, что в бок, там, где лёгкое, будто всадили шило сантиметров в тридцать. — Отец!.. Амелин. Потому что и Афрам, и Ансиаль, и Марта, и две женщины, чьи имена Вильгельм хотел бы забыть, были словно тараканы — слишком живучие, наглые, с быстрыми липкими лапками, чтобы просто так преставиться. Кайл смотрел непонимающим и тяжёлым взглядом, в нем смешалось недоумение и капля тихой ярости, что какой-то колокол вдруг посмел встрять в их объяснения, которые едва-едва завершились. Кайл с трудом отпустил Вильгельма. На секунды поцелуя грань между ними — нищим магом и императорским наследником размылась, и они составили одно целое. Но вот надрывный колокольный звон будто разорвал их, заставив вернуться обратно, к тем, кто они есть. — Отец!.. Беда… Мне пора! Только это Вильгельм и смог сказать. Только это и выдал разум, воспалённый мыслью о возможной смерти отца. И было невыносимо даже предположение о том, что это правда. Может быть, Ансиаль подвернул ногу и сломал на лестнице шею? Может быть, дядюшка подавился куском пирога, посинел и издох, как о том порой воображал Вильгельм. Пожалуйста… Пожалуйста! Кто угодно! Вильгельм поспешно спустился по изогнутой лестнице, и лицом к лицу столкнулся с испуганной Вивьен. Не задавая вопросов, она схватила его за руки, ее глаза наполнились страхом, таким же, какой ощущал Вильгельм. — Брат… Дядя Амелин! — выдавила она, не в силах сдержать дрожь, охватившую ее тело. Да, она не была очень близка с императором так, как хотелось бы принцессе, и все же тот был ее семьей. Баловал в детстве, вместе с первенцем. Зачастую брал с собой их обоих на конную прогулку, на охоту, проводил с ними вечера и ужины… — Расскажи мне все, что узнаешь, слышишь меня?! Вильгельм поднял глаза: привлеченные оглушительным колокольным звоном, работники борделя и клиенты вышли в главный зал, предназначенный для гостевого отдыха. И они думали о самом худшем. Сейчас все в империи думали о самом худшем. Вильгельм не без труда вывернул руки из хватки сестры, и быстрым шагом направился к дверям. Он распахнул их, позабыв о раннем солнечном свете, шагнул наружу, спустился по ступеням прямо к карете, терпеливо стоявшей у выхода. Только кучер его нервно ерзал, а, увидев принца, облегченно выдохнул. Наконец-то. Обжигающее солнце коснулось раскрытых рук, костяшек пальцев, ногтей и всей правой части лица. Вильгельм вскрикнул, закрыл глаза, чтобы не лишиться зрения, но не сбавил хода и забрался в карету. — В замок, немедленно! — отрывисто приказал он. Он должен был поехать куда позже, прикрываясь длинным плащом, который оставил в спальне Кайла. Так, по крайней мере, он бы не обжегся. Солнце оставалось все таким же беспощадным. Под ногтями растянулась нить кровавой паутины, костяшки пальцев не просто покраснели — с них слезла кожа. На правой стороне лица вздулись и лопнули волдыри, обнажив беззащитную и красную плоть. В иной раз Вильгельм бы ужаснулся, но сейчас на боль не обратил внимания. Страх за отца вышиб из него все остальные чувства. Всего пара глотков крови вернут его к прежнему состоянию, и о внешности нет нужды больше беспокоиться. А вот отец… Карета тряслась на дороге, кони бежали быстро, отбивая копытами искры. Вильгельм, пошатываясь на сидении, ощущал, как сердце ломает ребра. Внутри от невозможности произошедшего было больнее, чем снаружи, от ожогов. Наконец, карета замедлила ход, копыта лошадей перестали отбивать дробный перестук. Лошади замедлились, переходя на шаг. Покачнувшись, карета остановилась. Вильгельм с шумом втянул воздух сквозь зубы, открыл дверцу, и стремглав бросился под тень на ступенях. Теперь солнце если и поцеловало его, то совсем незаметно, у шеи и линии подбородка, только здесь лучи обожгли кожу до очередного кровавого волдыря. Небрежно смятый воротник рубашки заляпали пятна крови, и он стал неприятно влажным. Вильгельм этого почти не заметил. Пробежав по ступеням дворца, тяжело дыша и все ещё опасаясь самого худшего, принц Арканы ворвался в главный тронный зал, наполненный утренней прохладой. Здесь было тихо, безлюдно, поэтому поспешные шаги Вильгельма гулко отдавались эхом в просторном помещении. Странно. Обычно уже с утра отовсюду доносятся голоса — из увеселительных залов, где дамы и лорды проводили время за азартными играми, проигрывая деньги, которые получали, даже не ударив палец о палец. Но сегодня не донеслось и одного звука, будто вместе с императором умер и весь дворец, а Вильгельму просто повезло находиться в этот момент вне этих холодных стен. Старательно обходя узкие полосы света из окон, Вильгельм скользнул в боковой небольшой коридор, ведущий к лестницам, наверх. В его покои и оттуда — ещё выше, в покои отца, в крыло, где обитал в последние свои дни император. В голове билась лишь одна мысль — лишь бы произошла ошибка. Какая угодно, но ошибка, пусть умрет кто угодно, только не отец. Только не отец! Спеша к очередной лестнице, Вильгельм зашел за угол и внезапно столкнулся лицом к лицу со святейшим отцом Леонардом, сопровождаемым двумя стражниками. Только чудо позволило Вильгельму отпрянуть и не врезаться в полного проповедника, держащего в руках четки из поблескивающих дорогих камней. Принц отпрянул, священник кашлянул, скрашивая внезапную встречу, а затем взглянул в лицо принца. Вильгельм знал, как выглядит — половина лица окровавлена, в глазах застыл страх, на ресницах — почти сверкают слезы от потери. — Святой отец… Колокол…. Только это и смог выдавить принц, не в силах задать полноценный вопрос. Но духовный наставник и без того все понял. Леонард поджал губы. Толстые пальцы стиснули драгоценные камни на четках. — Примите мои соболезнования, Ваше Первое Высочество. В этот миг на короткое мгновение дыхание Вильгельма остановилось, а воздух застрял в легких. — Амелин…. Леонард опустил веки. Его лоснящееся от сытости лицо приняло скорбное выражение. — Императора больше с нами нет. Как ни больно это осознавать, первыми уходят самые лучшие из нас, Ваше Высочество. Самые лучшие, а мы, как ни стараемся удержать, не можем. Еще никому не удавалось оспорить волю и решение неба. Болезнь добрала его в конец. Мы сами обо всем узнали всего некоторые минуты назад — я сразу сообщил, чтобы звонили в колокола, и весь народ узнал об этой трагедии. Сегодня день траура… Вильгельм не желал слушать дальше. Он хотел упасть на колени перед телом отца, взвыть раненным волком, попавшим в капкан — в железный и ржавый капкан этой проклятой жизни. Капкан, из которого не вырваться, даже если отгрызть себе конечность. Вильгельм сделал шаг, чтобы обойти священника и отправиться в покои к отцу, но тот вытянул руку в широком рукаве, и преградил ему путь. — Ваше Высочество? Вильгельм опешил. Его голос был приглушенным от сковавшей боли. — Пропустите меня. Я хочу видеть отца. Вильгельм оттолкнул руку отца Леонарда, но тот снова ее поднял, преграждая путь. — Боюсь, это невозможно. Императорский консилиум уже забрал его тело, дабы подготовить Его Покойное Величество в последний путь. — Я хочу видеть его, я хочу попрощаться с ним наедине! Это мое право! — Вильгельм повысил голос. Когда его требование вернулось эхом, скорбный вид на пухлом лице отца Леонарда стерло, будто его и не было. — Боюсь, это невозможно, — повторил он, теперь без жалости. — Как Вы смеете препятствовать мне? Пропустите меня! Вильгельм уже собирался рукоприкладствовать, царапаться, орать, вести себя подобно загнанному зверю, которым и был в данную минуту. Он двинулся вперед, решительно собираясь убрать с дороги преграду в виду проповедника, но голос его остановил. — А, Вилл. Вильгельм резко обернулся. Из того конца коридора, откуда он и пришел, к нему не спеша приближалось четыре человека — Афрам, облаченный в черное и строгое одеяние, но отнюдь не траурное, о чем говорили поблескивающие бриллианты на воротнике и рукавах. Ансиаль, одетый тоже отнюдь не по траурному, в одеянии ближе к серо-бирюзовому и торжественному, нежели скорбящему. Его волосы были аккуратно уложены, заколоты, а на голове… Вильгельм приоткрыл побелевшие губы. На голове Ансиаля он увидел венец. Императорский венец. Тот самый, который носил Амелин. Тот самый, что Амелин наедине с Вильгельмом примерял его первенцу и говорил, что ему, как никому иному, этот венец придется впору. — Ты немного запоздал, но ничего. Всякая весть должна быть обнародована. Вильгельм ощутил, что у него онемели руки. Что дыхания не хватает, но теперь не от скорби, а от дурного предчувствия. Почему они зашли с двух сторон, почему обоих сопровождают стражники, будто готовые к внезапным и решительным действиям? А Вильгельм был один. Он выпрямился. — Дядюшка, это правда? Отца… Афрам приблизился и опустил подбородок. — Увы, да. — Я хочу увидеть его, — потребовал Вильгельм. Ансиаль ухмыльнулся, как ухмыляются человеку, который просит то, чего никогда не получит. Афрам улыбнулся. Мягко, даже понимающе. — Я слышал твою просьбу. Как и сказал святой отец Леонард, это невозможно. Один из стражников вышел вперед, протянул руку в перчатке и беспринципно грубо толкнул Вильгельма в плечо. Принц пошатнулся, устоял, после чего ощетинился. — Как Вы… — Прости, Вильгельм, но терпение людей окончательно иссякло, — сухо произнес Афрам, потирая руки. — Смерть Амелина то, чего мы все боялись так же, как и ждали этого. Да, без сомнения это горе, закат самоцвета нашего рода. Но вместе с ним, все мы с данный момент снимаем с шеи петлю. Петлю, которую судьба на нас накинула, стоило тебе появиться на свет. Вильгельм сузил глаза. Лопатками он ощутил прохладу каменной стены, куда его толкнули. — Что?! Леонард прочистил горло. — Ваше Высочество, Вы знали с самого начала, что Ваше присутствие в замке обусловлено только приказом Его Величества. Без императора Вы никто. Вы довольно долгое время оскверняли этот непорочный замок просто одним своим присутствием и теперь, как небесный отец я хочу очистить его от скверны. Защитить всех обитателей от кровопийцы, проклятья, посланного нам чьей-то неприятной волей. Вильгельм снова ощетинился. У его не было при себе оружия, но отчего-то показался смешным тот факт, что они способны причинить ему вред здесь. Даже ситуация, когда на него напали в борделе, была куда правдоподобнее, чем то, что его могут зажать и убить в коридоре. В день смерти отца. — Пропустите, я не хочу слушать эту ересь, — приказал Вильгельм. — Ты больше не принц, чтобы приказывать, — лениво уронил Ансиаль. — Теперь я здесь буду единственным принцем. Наследником, императором. Вильгельм скривил рот. Но не успел он сказать и слова, как отец Леонард заговорил снова. — Именно. Его Высочество второй принц был избран небом. К сожалению, не каждое веление исполняется легко и гладко, говорю же. Он должен был быть первым, но вмешался злой рок, испытание на пути света, и появились Вы. Но мы, святейшие наставники, на то и даны, чтобы убирать эту грязь с пути чистого и невинного. — Невинного?! Знали бы Вы, какую чушь несете, и кого считаете невинным! Три стражника приблизились, и Вильгельм отшатнулся. Спиной он почувствовал холод стены еще отчетливее, чем прежде, и на мгновение ситуация перестала быть абсурдной. Ему не было страшно, его сердце не сжималось, и все же… В голову скользким ужом закралась неприятная мысль, что именно здесь его жизнь и закончится. В этом коридоре, в окружении родни, стражи, когда-то поклявшейся защищать его, и духовного священника, который тоже обязан был беречь всякую жизнь, хоть человека, хоть ничтожного червя. Оборвется ещё раньше, чем жизнь Кристиана, который надеялся умереть на его руках. Оборвется, и Вивьен, умоляющая рассказать ей все, что произошло, ничего не узнает, Фабьен окажется отослан, а может и убит, будучи замученным от пыток, потому что каждому будет интересно, что он делал для Вильгельма и чем именно наполнял его флягу. Стефану и Кайлу придется бежать, равно как и большинству всех, кого защищал Вильгельм. Вильгельм моргнул. Они ожидали чего-то, ожидали мольбы, пощады, соглашения на их условия, раз не хотели убивать прямо сейчас. Но он не собирался вставать на колени и унижаться. Даже если он и умрет, то на своих условиях. Вильгельм резко закинул руку за голову. По крайней мере, он заберет кого-нибудь с собой. И если мир по ту сторону существует, они войдут рука об руку, и Вильгельм, ожидая мести, вечность будет пытать того, кого забрал. А цель его была одна — младший брат. Младший брат, который выпил у него больше крови, чем сам Вильгельм у людей. Он почти нащупал шпильку, которую в ту же секунду собирался воткнуть в горло Ансиаля в целях нанести удар первее, чем ему самому. За ним он ударил бы и Афрама, но один из стражников, стоявший ближе всех, опередил его. Вильгельму всегда казалось, что из-за выпитой крови его реакции нет равных, и что ни один глаз не способен уследить за его действиями, не то, что контратаковать. Но может быть, солнце так нещадно потрепало его. Может быть, горе и боль, но он даже не сумел замахнуться. Шпилька, сорвавшись из прически, звякнула на полу. Запястье пронзила резкая боль, равной которой Вильгельм еще не ощущал. Стражник, опередивший его, вынул кинжал, и всадил его в запястье первого принца почти на треть, приковав тонкую и без того окровавленную руку к стене. Разорванный рукав белоснежной рубашки немедленно пропитался гранатовой кровью, и Вильгельм, не сдержавшись, отчаянно и болезненно вскрикнул. Он не ожидал такого. Не ожидал такого открытого удара, не ожидал, что внезапно останется один. Неужели никто в этом замке не желал ему добра? Он ведь никому и никогда не переходил дороги. В голове вспыхнул фейерверк — боль распространилась к локтю, плечу, и Вильгельм потянулся, чтобы вынуть кинжал из запястья, даже понимая, что, возможно, сделает себе же хуже. Ничего, пара фляг крови, и раны, как ни бывало. Только бы выжить сейчас. И сбежать. Только куда? Здесь нет ни матушки, что примет на себя удар, ни окна, которое можно выбить. Только два выхода, и оба уже заслонены. Может и по ту сторону уже стоят люди, чтобы он, чего доброго, уж точно не сбежал. Он почти взялся за рукоять кинжала, пригвоздившего его руку, но тут и второе запястье болезненно сжали и отвернули. Один из стражников, не позволил ему этого сделать и вытянул руку, тоже прижав к стене. В мгновение ока Вильгельм, чью свободу никто и никогда не смел ограничивать с самого рождения, оказался почти распят. — Проклятье, — выдохнул он болезненно. Уж лучше не двигаться, раз уж так. Хотя бы пока что. — Ваше будущее Величество, Вы много лет ждали этой возможности. Стражник обеими ладонями передал еще один, чистый кинжал, и Вильгельм прикрыл глаза. Конечно же, Ансиаль ждал. Кость в горле Вильгельм — старший брат, с которым по крови никогда не могло быть примирения. Никогда. Как это низко. Ансиаль даже убить не мог без посторонней помощи. Он со сверкающими глазами принял кинжал, провел пальцами по лезвию, проверяя остроту, а затем взглянул на Вильгельма. На шею, на грудь, на живот, присматривая место, куда удобнее и болезненнее всего всадить сталь. Еще, наверняка, и не пожелает убивать с первого удара, желая увидеть предсмертную агонию. Ансиаль провернул оружие в ладони, уперся рукой в плечо Вильгельма, отчего тот зашипел от боли, и почти замахнулся, как вдруг духовный отец Леонард резко сказал: — Постойте, Ваше Величество! Ваше Величество. Это был титул отца. Отца, а не Ансиаля. Еще не было коронации, и не было похорон, не прошло и пары дней траура, а отцовский венец уже на втором сыне. Как же долго планировали, как же долго смаковали этот момент, с каким нетерпением ждали смерти Амелина. И кому же теперь его оплакивать, кроме Вильгельма? В глазах Ансиаля не было ни скорби, ни сочувствия. С каким же упоением он ждал этой смерти? А Вильгельм и понести траур уже не сможет. Потому что умрет следом. Ансиаль повернул голову. — Святой отец, что такое? Леонард поджал губы, приблизился. Его пухлая ладонь, украшенная золотыми кольцами с опалами, легла на тонкую и изящную руку Ансиаля. — Опустите оружие, Ваше Величество. Знаю, у Вас есть все причины на то, чтобы избавиться от этого проклятия самолично. Он — пятно на Вашем роду, и подобный родственник — вред репутации, империи, будущему. Он даже в истории останется проклятием, если вообще останется. Я озабочусь тем, чтобы имя Вильгельма навсегда было стерто из истории Арканы. Даже если и будут говорить о нем, то лишь спрашивать о том, кем он мог бы быть. Отныне у императора Амелина будет лишь один сын и первенец — Вы. Ансиаль улыбнулся, польщенный подобными словами. Вильгельм не издавал ни звука, стараясь сосредоточиться на том, чтобы спокойно дышать. Всего лишь вдох и выдох. Больше ничего. Слова не ранят. Ранит сталь, а она еще не коснулась его сердца. Значит, и шанс еще есть. — Но Вы одобряете, да? — уточнил Ансиаль.- Вы согласны, что Вильгельм должен издохнуть? — Разумеется. Так же, как это одобряет и князь, и каждый в этом замке, и на этой земле, — невозмутимо подтвердил святой отец. — Но мы все должны помнить, что убийство родственника это плохое дело. Да, пусть убийство порочного, грязного и падшего кровопийцы, но грязное действие, особенно для Вас, Ансиаль. Каким бы проклятием он ни был, я с огромным прискорбием должен признать, что он все еще живой человек. Вы — будущее нашей империи, будущее каждого человека, и всю жизнь Вы были слишком чисты и светлы для грязных дел. Помните, как он казнил? Вы пообещали нам, что не будете уподобляться этому духовному разложению. Ансиаль задумался, и Вильгельм скользнул взглядом по глазам. Неужели он действительно это сказал? Леонард продолжил: — Вам нельзя этого делать и нельзя приказывать, нельзя быть свидетелем, и уж тем более исполнителем. Грязное дело, он запятнает Вас, как бы Вы ни хотели очистить род от грязи. Ансиаль скривил рот и повернулся к Вильгельму. Он протянул руку и плашмя острием заставил его поднять голову. Острие уперлось Вильгельму в кадык. — Ты слышал это? Ты даже издохнуть не можешь, не испортив мне жизнь, перед этим, — прошипел он. — Что мне теперь с этим делать? Пощадить его? Мириться с тем, что мой род все еще запятнан? Афрам, до того терпеливо ожидаюший конца, медленно произнес: — Похоже, я знаю выход из этой нелегкой ситуации. Ансиаль и Леонард повернулись к нему, и Афрам мягко сказал: — Если мы поместим Вильгельма в темницу, без воды и пищи, он не протянет долго, верно? Формально, это не убийство, а всего лишь наказание, я ведь прав, святой отец? Брови Леонарда приподнялись от удивления. Он поразмышлял минуту, пожевал толстые губы, а затем громко признал: — Пожалуй, да. Князь Афрам, да, это, безусловно, выход! Мы не приложим руки к смерти Вильгельма, но в живых он не останется. Как Вам подобная идея, Ваше Величество? Смерть из-за стечения обстоятельств в тюрьме, жаль. Подобное деяние не запятнает Вашей души, Ваше Величество. Народ узнает обо всем с наших слов, бедный-бедный принц Вильгельм не пережил утраты и передал младшему брату трон. Мы проведем Вашу коронацию сегодня же, не дожидаясь похоро и окончания траура. Дабы народ не волновался. Они и так встревожены тем, что не знают, кто будет их новым императором. Но сегодня скорбь сменится ликованием. Вы будете лучшим из всех предыдущих владык, уверяю вас. — Ансиаль, ты согласен заточить Вильгельма? Накажем же его, но не приговорим. Ансиаль недолго думал, продолжая держать подбородок Вильгельма приподнятым на лезвии. — Да, я согласен на такое наказание, — с усмешкой сказал он. Он отнял клинок, и Вильгельм опустил голову, претерпевая боль. На шее осталась крохотная красная царапина — ничтожность по сравнению с рукой, пронзенной насквозь и до сих пор сочащейся кровью. Ансиаль продолжал усмехаться. Его глаза блестели радостным безумием. Наконец-то тот, кто всегда стоял у него на пути, уйдет. Уйдет навсегда — опороченным и униженным. — Чтоб ты знал, твой медик бежал. Как и твой новенький паж. Похоже, они поняли, что ловить здесь нечего или же ждали подходящего момента, чтобы тебя бросить. Я рад. Не по душе, что в моих стенах жила и пировала эта дрянь, которая вылизывала твои сапоги и лечила тебя. Но, судя по твоей морде, не очень-то у него и получилось, да? Вильгельм промолчал. Ансиаль хотел, чтобы он умолял. Этого не будет. — Стоило послушать мои слова и уйти в ссылку добровольно, — с мнимым сожалением проговорил Ансиаль, оттягивая момент прощания. — Тогда ты бы не попал в такое положение, а ведь я пытался тебя предупредить. Я хотел бы сказать, как будет на самом деле, но видишь ли, подумал, что сюрприз тебя больше обрадует, не так ли? Теперь закончишь так, как я мечтал. Я всю жизнь мечтал, чтобы ты закончил именно так! Вильгельм продолжал молчать. Афрам, выждав, поджал губы и поспешно проговорил: — Приведите приказ императора в исполнение сейчас же. Уведите Вильгельма вниз, в темницы. Хорошенько заприте. Ключ можете выбросить, он уже не понадобится. Мы не станем выносить его тело, пусть сгниет. Тюремные крысы все равно пожрут плоть. Вильгельм сжал зубы, готовый к тому, что кинжал выдернут и боль станет нестерпимой. Стражник подошел, почти взялся за рукоять, но Ансиаль приподнял ладонь, останавливая его. — Постойте. Не стоит выкидывать ключа. Он приблизился к Вильгельму сам. Его белая шея была так близко. Вот бы рвануться и вцепиться в нее зубами. Жаль, нет сил, и разум уже почти поплыл от боли. Одна мысль только билась отчетливо — если он и умрет, то не здесь и не сегодня. Даже если его тело так и сгинет в стенах тюрьмы, и останется голый скелет. Даже если о нем никто не вспомнит. Когда Ансиаль заговорил, его голос слегка вздрагивал от злорадства и триумфа. — Ты ведь всю жизнь был мужеложцем, а, Вилл? Позор рода, неженатый и бездетный принц, подстилка для шлюх! Произнеся эти слова с привычной брезгливостью, Ансиаль втянул в себя воздух, повел подбородком, а затем смачно плюнул в лицо Вильгельма, и тот дернулся от отвращения. Влага чужой слюны потекла по его скуле. — Мразь! Ты законченная мразь! И знаешь, что? Я хочу даровать тебе свою милость напоследок. У меня никогда не было возможности показать тебе это, но сейчас… Ансиаль улыбнулся, едва сдерживая рвущиеся наружу эмоции. — Когда окажешься в клетке, я пришлю к тебе мужчин, — сказал он. — Самых грязных, немытых и похотливых мужчин из нижнего кольца. Двоих, троих. Или пятерых, если сочту нужным. Уж я таких смогу найти, ты не переживай. Я их приведу и прикажу им делать с тобой все, что они захотят. Использовать твое тело так, как только им захочется, ты же мужеложец, так какая тебе разница, куда и кто будет тебя иметь? Твой рот… и то, что между ног. Они явно будут больные — чумные и заразные. Даже платить не надо, за тарелку еды, они сделают с тобой любое зверство. И я очень надеюсь, что ты подхватишь от них дрянь, когда они закончат, а не заканчивать я их попрошу долго.Больше суток. Слышишь меня? Вильгельм не реагировал, только сжал зубы. Ему не хотелось показывать страха, но картина перед глазами встала слишком отчетливо. Если Ансиаль сделает так, а его слова после всех лет вряд ли были блефом, Вильгельм скорее разорвет свою рубашку и повесится, чем позволит младшему брату поглумиться. Он сделает это сразу же, как только окажется за стальной решеткой. Это не сложно сделать — рукав рубашки уже распорот, разорвать ее дальше голыми руками совсем не составит труда. Накинуть на балку, завязать, натянуть, всунуть голову. И сделать последний шаг с лежанки. Пусть так, и тогда он умрет на своих условиях. Да, это верно, умрет. Но так, как пожелает сам. Ансиаль тянул. Ждал его реакции, слов, хоть чего-то. И к своему собственному удивлению, Вильгельм… рассмеялся. Сначала короткими смешками, а затем безумно и во все горло, прикованный к стене, лишенный поддержки и титула, с почти законченной жизнью. Он смеялся так громко и весело, что Ансиаль поспешил отодвинуться — уж не тронулся ли старший брат умом прежде времени? Вильгельм продолжал смеяться, сколько хватало воздуха, а затем выплюнул слова, как необычайную гадость: — Ансиаль, ты падаль! Лицемерная падаль! Думаешь, дождешься от меня мольбы? — Вильгельм растянул рот, сотрясаясь от смеха. — Не дождешься, братец, не дождешься! И я скажу слова напоследок — ты, волей неба сам издохнешь на отцовском троне раньше, чем я в тюрьме!