Между Падшим и Вампиром

Вильгельм закрыл дверь в просторную комнату, пропахшую запахом уже увядшей лаванды, и прижался к ней с той стороны. Он только что вернулся от Стефана, где закончил вкратце пересказывать ему, что случилось после того, как некромант отключился. Стефан чувствовал себя ужасно — он с трудом шевелил языком, пришлось приложить немало сил, чтобы понять, какой именно вопрос он задает. Более или менее изъяснившись, Стефан сообщил, что это побочное действие чужого влияния, что ему нужно проспаться и поесть, после чего он начнет медленно восстанавливаться. Такая магия…. Кайл, в полном раздрае наливал уже третью стопку какого-то крепкого ликера, которую закидывал в горло безо всякого приличия. Даже плебеи так не пили, как он. На ватных ногах Вильгельм доковылял до кровати и опустился на нее. Чья-то старая простынь. Кто обитал в этих покоях и когда здесь убирались в последний раз, все это было не слишком важно. Ночь переговоров минула. Занимался густой молочно-сиреневый рассвет. Туман не рассеивался, а ложился еще более густыми пластами на дорогу и продрогшую, не успевшую завянуть, траву. Некрокинет присел на кровать рядом с Вильгельмом. — Такой тяжелой ночи у меня не было с тех пор, как я сжег матушку, — признался он. В его напряженном голосе послышалось нарастающее облегчение. Вильгельм не ответил. Он вдруг отчетливо понял, что безумно вымотался. Словно все это время он не сидел в удобной позе, в относительной безопасности напротив противника, а наматывал круги быстрым бегом вокруг всей территории особняка. Усталость сковывала мышцы, разум боле отказывался работать, и сознание плыло, отчаянно нуждаясь в крепком сне. — Спасибо, — тихо ответил император. — Если бы не ты, он бы убил меня. Вильгельм засмеялся против воли. — Облегчил бы участь Ансиалю. Он был бы рад сдохнуть, заранее зная, что меня тоже уже нет в живых. — Наверное, это ужасно, узнавать об отце ТАКУЮ правду, — заметил Кайл. Без стеснения он расстегнул свою куртку и бросил на спинку кровати. — Впрочем, мне было не легче узнавать, каким образом появился я сам. Вильгельм не хотел говорить об отце. Эта сквозная рана кровоточила воспоминанием о чужих словах, брошенных в лицо. А хуже всего, что не было такого количества крови, чтобы ее затянуть. Только такие травмы — внутренние, болезненные, не заживали. Раз нанес — и уже на всю жизнь. Некромант. Убийца. Насильник. Он убивал даже себе подобных, потому что испугался, что созданное им можно легко забрать. И был не слишком-то неправ в своей уверенности — взглянуть на Лиара и его силу. Он мог бы спокойно дать Амелину отпор, будь ему ровесником в те года. Если бы он был жив, как бы смотрел Вильгельму в глаза? Отрицал бы? Признался бы? Что бы он сказал, как объяснился. Почувствовал бы ли угрызения совести или сохранил привычное хладнокровие, какое имел, общаясь с любым потенциальным противником. В спине пульсировала боль, словно в нее вонзили нож. От непрерывного потока мыслей, начала болеть голова, и мигрень, как тисками, сдавила виски с двух сторон. Как же так. Юноша почувствовал себя глубоко преданным. И в отличие от Аркаля, ему уже было не с кого спрашивать о правде и чужих мотивах. Только биться головой в холодный могильный камень. Выть и рыдать от чудовищного сокрытия от него. Но как бы Амелин ему признался, если и сам не знал, что где-то там, постоянно избиваемый, живет кровь его крови — его первенец, унаследовавший дар магии и ставший некромантом. Он не знал. Небеса действительно посмеялись над ним, плюнули ему в лицо, а следом и Вильгельму. Может быть, он и не любил, его как первенца. Может быть, он испытывал отвращение, глядя на больного юношу, но не смел пойти против данного обещания — любить его, во что бы то ни стало. Может быть, в глубине души он и сам понимал, что Вильгельм — его личное наказание. Проклятие. За грехи. Что вообще он думал обо всем этом, теперь ведь и не узнаешь. Вильгельм вдруг решил, что он и не хотел бы ничего знать об этом. Не хотел вникать и копаться в причине чужих поступков, хотя боль от них была, как от лезвия бритвы. Может быть, Амелин хотел, как лучше. Он ведь захотел исправиться, верно? Он дал людям легкость, свободу, жесткий закон, позволивший им жить, … благоденствовать. Но стоило ли это той дороги из костей и груд тел. — О чем ты думаешь? Вильгельм вздохнул и его плечи поникли. — Об отце, — признался он. — Не могу поверить до сих пор, что действительно было так. Он ни словом, ни делом не давал даже намека на то, что было. — Он любил тебя. Когда кого-то любят настолько сильно, что хотят защитить от неприятной правды. Это страх быть осужденным человеком, которого ты любишь. Даже больше — ты был плотью от его плоти. Он считал, что ты был первым, потому что ничего не знал. Аркаль прав, это правда небесный плевок в лицо. Некрокинет посмотрел на потолок. — Может, им действительно есть до нас дело? Может, не такие мы и ничтожные? Вильгельм наблюдал за медленным рассветом. Ночь постепенно уходила, но еще не ушла, оставляя за собой фиолетовый сумрак. Почему все решилось именно ночью. Потому, что они пятеро были искренни и с наизнанку вывернутой душой. Дабы показать, что там, под слоями кожи, болит и требует душевного исцеления. Душевная нагота… всегда была чем-то, что следовало ценить, уважать и помнить. — Кайл, ты никогда не задумывался, как проживешь остаток жизни? Некрокинет засмеялся этому вопросу. — Я вообще не ожидал, что доживу до своих лет, — отозвался он. — Казалось, что я завершу свою собственную месть и помру где-нибудь в канаве, потому что… кому я нужен? Ни семьи, ни рода, даже дома и того нет. Да и контингент, с которым я общался, сразу отворачивает. Выросший в борделе, всем сердцем навсегда останется там, он не привыкший к теплу жены, детскому смеху и уюту очага. Может быть, им обоим и не нужно всего этого. — Я вдруг понял, что ты вернул мне долг, — медленно сказал Вильгельм, и повернулся к собеседнику. — Ты спас мне жизнь, как я спас ее тебе, и больше… Кайл приблизился, тем самым прерывая Вильгельма. Он коснулся чужой шеи теплыми пальцами, притянул к себе ближе, не позволяя договорить. — Ты же не считаешь, что мы не подходим друг другу. Мы, по-моему, как влитые. Ты меня ждал, а я в тебе нуждался в тот час больше всех на свете. Моя цена — верность, все еще. И ты сказал, что ты в состоянии ее оплатить. Ночь уходила слишком стремительно, а Вильгельму не хотелось бы говорить это при дневном свете. Подавив дрожь нетерпения, он пододвинулся на кровати ближе самостоятельно. — Мы не хуже, чем они, я только не думал, что можно осмелеть настолько сильно, — шепот Вильгельма стал вкрадчивым, и в меру громким. — Выходи за меня… Выходи, потому что… Потому что мы так можем, и нам этого хочется. Потому что мне плевать на то, от кого ты рожден, и что у тебя есть. А тебе… не страшны трудности моей болезни и будущего правления. — А как же Святой орден? — Заткнется. — А твой род? — Преемник найдется тогда, когда я сам этого пожелаю. Империя без будущего не останется. К тому же, сколько у нас в запасе? Лет двадцать-тридцать? Или еще больше. Неужели за эти годы невозможно будет найти наследника? * * * Несколько часов крепкого сна стерли половину воспоминаний о произошедшем. На закате солнце наконец-то рассеяло плотный туман и согрело землю. Оно опустилось палящим зноем на не зашторенные окна, а следом неласково коснулось чувствительной кожи юного императора. Вильгельм, лежащий на кровати, как был, в одежде и обуви, дернулся от солнца — боль была такой, словно к щеке приложили добела раскаленный металл. Принц перекатился в тень, нащупал подушку и, перевернув ее сквозь сон другой стороной, прижался обожженной щекой к успокаивающе прохладной ткани. Но боль нарывала и не уходила, и Вильгельм, как бы ни желал вернуться в сладость сна, проснулся. Он открыл глаза, перевернулся на спину и увидел, что комната вдруг стала погружена в приятный полумрак — Кайл только что решил зашторить окна. — Ничего, я когда-нибудь привыкну, — пробормотал он, — что делать это надо сразу. Горло и небо пересохло, кожа щеки горела от ожога — такого незначительного, но все равно неприятного. Вильгельм скользнул ладонью по бедру и, ощупав ткань одежды понял, что фляги там нет. — А… — Она здесь, здесь! — поспешил заверить его Кайл, откручивая пробку. — Ты очень быстро уснул, поэтому я решил, что лучше убрать. Крышка могла… ну… Конечно же. Кайл приблизился к кровати, сел и коснулся горлышком фляги чужих губ. Вильгельм откинул голову, позволяя уже давно остывшей и неприятной крови скользнуть в горло, чтобы утолить голод, залечить свежий ожог. Вкус заодно заставил прийти в себя и проснуться. Квинтэссенция его лечения — пара глотков сквозь отвращение. Не тот уж момент, чтобы наслаждаться. Закончив пить, Вильгельм прижал руку тыльной стороной ко рту, стирая кровь. — Который час? — спросил он хрипло. — Несколько минут до заката. Солнце скоро уйдет и можно будет выйти. — А сколько времени прошло? — По спине Вильгельма пробежала дрожь. Он чувствовал себя довольно бодрым, но дело было явно не в крови. Да и Кайл выглядел ухоженнее, чем в тот день, когда арсольский и арканский правители разошлись. — Двенадцать часов. Ты проспал весь день, вот время близится к закату. Вильгельм повернулся и опустил ноги в сапогах с кровати. Тело требовало ванны — настоящей, обжигающей ванны с ароматными маслами и пеной, после которой кожа краснеет и распаривается, становится гладкой, нежной. Сколько времени прошло…. Он мылся в последний раз как будто в далекой, прошлой жизни. — Король Лиар что-нибудь сказал? — Я уверил, что дам ему знать, когда ты поднимешься. Он пригласил некоторых людей из своих слуг, чтобы они, кхм… — Кайл кашлянул в кулак, — приготовили что-нибудь съестного. Так что, когда ты встанешь, то… в знак мира будет разумно поужинать нам, всем вместе на равных. Вильгельм положил руку на живот. Кровь успокоила организм, и все же он и сам хотел чего-то человеческого и внушительного, чем пара глотков бурой жидкости. — А Стефан? — Уже пришел в себя, — улыбнулся Кайл. — Он и сам ужасно голодный, поэтому, наверное, нам стоит поспешить. В глубине души Вильгельм хотел не просто отужинать, а поскорее закончить свои дела забрать нерадивых родственников и поскорее покинуть землю, которую, формально, уже отдал во владения Лиару. Осталась лишь бумажная волокита — необходимые документы о передаче провинций, подпись, печать, громогласный указ, на который не было абсолютно никаких сил. Прежде чем выйти в свет, Вильгельм умылся и как мог привел себя в порядок после столь долгого сна. Он спустился все в тот же зал, хотя и не ожидал, что там что-то изменится. Шагая вместе со Стефаном и сообщая, что ему нужно будет первому вернуться обратно к Фабьену и Вивьен, а так же найти в столице хорошего законопослушного судью, еще издали Вильгельм почуял притягательный запах жаренной еды. Она не была такой привлекательной на аромат, как в Аркане, когда повара, распахивая двери, выносили свои шедевры на всеобщее обозрение. Но сейчас было не к лицу привередничать, а отказ от ужина грозил оскорблением. Лиар вообще мог ничего не устраивать — не был обязан. И все же это был широкий жест. Ужин и правда отличился некоторой скромностью — не вино, а неизвестный Вильгельму, ликер с крайне малой степенью алкоголя, который скорее показался насмешкой над достойной и королевской выпивкой. Картошка была чуть пережарена, чем того требовалось, овощи получились перетушенными и потеряли свой аппетитный вид, больше напоминая кашу, а из курицы, индейки и утки были вырваны не самые привлекательные для императора куски. И все же, несмотря на скромный стол, Вильгельм, оглядев свою тарелку, съел, не морща носа и не спрашивая, кто так готовил. Медленно жуя, не показывая ни словом, ни выражением лица, что он довольно разочарован. Лиар, сидевший напротив, повторял его движения, выученный королевскому этикету в той же последовательности, и в который раз Вильгельм убедился, не смотря на различия, территории и происхождение, сколь сильно они похожи. Несколько раз они переглядывались и усмехались друг другу, когда делали одно и то же действие одними и теми же руками. Это забавляло. Когда ужин в благостной тишине был закончен, а формальные слова благодарности и признательности произнесены, Вильгельм отложил столовые приборы и вытер губы салфеткой. — Пожалуй, мне стоит однажды стать принимающей стороной, — признался он. — Когда наш конфликт будет полностью улажен и документы вступят в силу, я устрою ужин, куда приглашу правящих молодых господ союзных королевств. Пусть будущий пир будет знаменателем начала нашего союза. Лиар свел кончики пальцев и благодарно кивнул. Почти тот же жест повторил и Аркаль, несколько неумело, а оттого и смешно. Вильгельм же с легкой улыбкой подумал о том, что в его силах будет размахнуться и накормить своих будущих территориальных друзей так, чтобы они запомнили это на всю жизнь. А для самого себя стать образцовым хозяином. Амелин никогда и никого не приглашал на ужины в честь союза. Не с кем было. Хотя те, кто приезжал, бывшие не союзниками, а подчиненными, не желали уезжать после такой демонстрации. Вильгельм не спешил вставать из-за стола. Некоторые слуги — возможно, набранные из простого народа, совершенно не знающие, когда приходить, а когда уходить, поспешили освободить стол, пока господа сидели в молчании. Вильгельм задал вопрос: — Вы кормили моих брата и дядю? — Мы дали воды и хлеба, — отозвался Самэл. Лиар посмотрел на Вильгельма, не будет ли тот зол на то, как обошлись с его родней. Однако Вильгельм лишь хохотнул. — И хорошо. Святые писания учат довольствоваться малым, а что может быть меньше хлеба и воды? Пожалуй, за это я должен пожать вам руку, господа. Когда я могу их увидеть? — Да хоть сейчас, — лениво уронил Лиар, и подозвав одного из слуг, отдал какое-то едва слышное распоряжение. Вильгельм медленно откинулся на стуле. Они с Афрамом заперли его в тюрьме, надеясь, что он умрет без еды и воды. Попали в плен и явно знали, какой исход их ожидает, если Вильгельм не явится. Кто знал, что он в тюрьме на последнем вздохе? Как он мог прийти за ними? Прошло несколько долгих и довольно утомительных минут, прежде чем еще издали Вильгельм услышал насмешливый голос Ансиаля. Сначала его слова было не разобрать, но по мере того, как он приближался и приближался, его голос становился все громче и отчетливее. — Думаете, я солгал? Разумеется, нет, я никогда не лгал в своей жизни! С чего вообще им должно быть дело до Вильгельма, кому он нужен, этот больной выродок? Даже если бы он был жив, я бы скорее вскрылся, чем принял бы его помощь! — громогласно заявлял он, и Лиар, так же услышав этот говор, удивленно обернулся. — Я же сказал, что он вздернулся, на что Вы рассчитывали только, когда думали, что он приедет в это паршивое место?! Да он и шага не сделал бы, чтобы отозваться! Он ненавидел всех чистых и непорочных, потому что сам не был способен на чистоту! Этот выродок никогда не думал о семье, он…. Дверь распахнулась, и Ансиаль, уже набравший в грудь воздуха, чтобы начать оскорблять Вильгельма последними словами, оказался на пороге. А, увидев брата, и вовсе подавился воздухом. Он так и не продолжил свою гневную тираду. Три дня на хлебе и воде в сыром помещении не пошли им на пользу. Оба заметно успели похудеть, осунуться, слишком привыкшие к роскоши дворцовой жизни. Глаза Ансиаля успели впасть, а губы посереть, но эта серость не шла ни в какое сравнение с белизной его лица, когда он увидел старшего брата, брошенного умирать после насилия. Вильгельм никогда не задумывался о том, какой монетой отплатил бы, если бы пришлось приговаривать свою собственную родню. Сейчас он расслабленно сидел, откинувшись, с края стола, закинув ногу на ногу, но взгляд его был тяжелее молота, что опускается на руду. Ансиаль с опущенными связанными руками, так не смог выдавить больше ни слова. В его глазах отразился первобытный животный ужас, недоверие и безумное отчаяние. Афрам же, увидев племянника, сначала постарался улыбнуться, по привычке. Но тяжелый взгляд Вильгельм мгновенно заставил эту улыбку завянуть. Двое втолкнули пленников ближе, и на ватных ногах они прошли в середину зала на всеобщее обозрение. Лиар переводил заинтересованный взгляд с пленников на Вильгельма и кожей ощущал нарастающее напряжение, граничащее с такой ненавистью, какой бы он сам вряд ли мог бы похвастаться к Галене. — Я думал, Вы будет рады, что он все же пришел. Поскольку в противном случае, Вы не остались бы в живых, — намекнул король Арсоль, и Ансиаль свирепо посмотрел на него. — Может быть, стоит… поблагодарить? Стефан усмехнулся. Он слишком хорошо знал отношения между этими тремя. Афрам неуверенно высказался: — Конечно же, конечно… Конечно же, мы безумно благодарны. Мы не ставили под сомнение, что наш дорогой, что мой любимый племянник, мой Вилл… Разумеется, он бы пришел, не мог не прийти! Вильгельм перебил дядюшку. — Ансиаль, повтори, что ты сказал насчет моей помощи. Афрам снова неловко улыбнулся. — Ты не понимаешь, Вилл. Он не всерьез. — Заткнитесь, дядя, — холодно бросил Вильгельм. Ансиаль, судя по взгляду, собирался воздержаться от всякого общения и поставить старшего брата в полное игнорирование, однако нервы его не были стальными. Он спросил, как выплюнул слова. — Что подумал, то и сказал, можешь подавиться своей пресловутой помощью! Считаешь, я должен тебе за услугу сапоги облизывать?! — Можешь приступить хоть здесь, — посоветовал ему Вильгельм с усмешкой. — А если нет? Что ты сделаешь?! Ну?! Убьешь свою родню? Знаешь, какое наказание за этот грех, пойти против семьи, тем более тебе, проклятому? Меня-то все оправдывает, я избранный! А ты, ты- кто?! Кто ты, Вильгельм?! Лиар и Аркаль переглянулись. Они не были вхожи в императорский двор и поэтому понятия не имели, какие чувства все это время испытывал Ансиаль по отношению к старшему брату. Если бы он знал еще, что в этом зале у него не один брат, а два, наверняка его сердце разорвалось бы от ярости, и смерть наступила раньше времени. Лиар коротко заметил: — Не повезло Вам с родней, император. Вильгельм медленно встал. — Что сделаю с вами обоими, будет известно, когда приедем домой. Вы и сами знаете, в чем виноваты, — холодно и безразлично бросил он. — И поэтому ответите за все, что натворили. Перед ними. И передо мной. И уж поверь мне, милый младший брат… мне абсолютно плевать, как именно придется согрешить.