Между Падшим и Вампиром

— Я, нынешний император Вильгельм Аркана, хранитель империи, и защитник народа, выношу Вам смертный приговор. За заговор, измену и преступления против империи. За неподчинение закону, за неисполнение и несоблюдение предписанных Вам норм морали и поведения. Голос Вильгельма разнесся холодным эхом по площади. Народ, собравшийся взглянуть на нового, уже коронованного императора и представление, что он устроил, сохранял испуганное молчание. Каждый из них видел его лицо, лишенное шрамов. Каждый из них, если и мечтал для него тяжелой участи, наверняка, теперь думал о чем-то другом. Двор тоже не высказывал никаких слов — вернувшийся « с того света» Вильгельм, ввел людей в такой первобытный ужас, что уже несколько дней никто не мог произнести ни слова, чтобы клеветать или распространять какие-то догадки и домыслы. Главное, что война, едва вставшая на пороге, закончилась безо всякого продолжения и почти без кровопролития. Народ, ратовавший за правление Ансиаля, вдруг понял, что его «благое решение» было не таким уж и благим, когда бывшим дэльнойцам пришлось воочию вкусить достаточно жесткий арсольский отпор. Палач, взявший топор и глядящий на шею отца Леонарда, замешкался, и Вильгельм резко сказал: — Выполнять! Палач, может и подумал о чем-то, но оспаривать не осмелился, он замахнулся и опустил лезвие топора. Шея приговоренного духовника хрустнула с легким щелчком, что-то скрипнуло, кто-то крикнул, легкий шорох и отрубленная голова скатилась в корзину. Палач поднял голову святого отца за волосы, и показал ее народу, как того требовалось. Люди, обычно радующиеся чужой смерти, особенно если это были мужеложцы, на сей раз не произнесли ни звука радости. Вильгельм поднялся с трона, оправил рукава и приблизился к высокому парапету. Он смотрел на людей сверху вниз, как и подобает императору. Палач, увидев обратившиеся взгляды, обернулся и посторонился, чтобы не отвлекать всеобщее внимание от Вильгельма. — Я объявляю начало новой эпохи! — громко заявил император так, чтобы услышали все. — Отныне Святой орден не имеет права вмешиваться в жизнь любой семьи без ее письменного уведомления! Отныне любое рукоприкладство во имя очищения окончательно запрещено! — проговорил Вильгельм жестко. — Неподчинение моим законам будет строго и прилюдно караться. Я обращаюсь ко всем святошам и их ярым последователям, их здесь явно не мало! Человеческая воля и свобода — высшая благодать, и Вы не имеете право ее ограничивать. Если хотите оспорить мои слова, обратитесь к истокам и вспомните, что Святой орден выступал светом и наставничеством, увековеченной мудростью и помощью в сложных ситуациях, но не как коррумпированная и продажная организация с алчными людишками, желающими наживы на людском горе! Ни один мудрец не требовал денег, и жил на то, что ему отдадут от чистого сердца. Наши сердца, вопреки прошедшему времени, не изменились. Если небу угодно наказать за совершенный грех, оно накажет и без вашего вмешательства. Вы проводники света, а не те, кто удушает и лишает мир воздуха. Так будьте проводниками, чтобы империя гордилась Вами, а не стыдилась. Люди ничего не ответили. Ведь благочестивый Ансиаль заявил, что первый наследник покончил с собой. А здесь Вильгельм стоял, сильный, лишенный увечий, так еще и живой. Он говорил громко, уверено, и слова, сказанные им, будто впитались в кости. Вильгельм, дав людям еще некоторое время на осознание сказанного, развернулся и отстранился от парапета. Он вдруг понял, что не готов походить на Амелина в плане общения с народом — тот был мягок и приятен. Вильгельма же, что бы он ни сделал, никогда не одобрят, как императора. Его будут ненавидеть, терпеть и бояться, но только не уважать. Знать, народ… Все это неважно. Главное, чтобы ему подчинялись. А высокие и пафосные долгие и воодушевляющие речи пусть держит кто-то, кто может только говорить, и ничего не делать. — Карета готова, Ваше Величество. Вильгельм кивнул, бросил последний взгляд на немую площадь, подобрал подол одежд и спустился. Знать расступилась, только проводила испуганными и отчаянными взглядами. Не исполнило небо чужую волю, не отозвалось на слёзные мольбы. Исполнилось проклятие Амелина — вампир на троне. И первым, что сделал, как вернулся, решил избавиться и от святости и родной крови. Ни жена Афрама, ни мачеха, овдовевшая супруга Амелина, не были нужны Вильгельму при дворе. Когда Афрама и Ансиаля не станет, они превратятся в скорбящих мучениц, а потому знать может сплотиться вокруг них для бунта и попытки свержения. Вильгельм хорошо знал, как легко подобные люди могут сойтись на почве ненависти к нему. Он уже пережил одно свое свержение — быстрое и незаметное, и не собирался ставить себя под удар еще раз. Посему Вильгельм принял решение убрать их быстро и незаметно, благо, что Фабьен мог извлечь из этого выгоду, а Кайл не оставлял трупов. Спустя неделю семья, связанная с императорской династией, начала бить тревогу — Авира и Эвена пропали, император Вильгельм явно лжет. Но вампир уже знал, что тела двух женщин никогда не найдут. Потому что тел уже нет. Отец Леонард был прилюдно казнён — ещё бы каждый видел, с какой улыбкой он указывал Ансиалю о незапятнанности рук. «Если он умрет от голода, то формально Вы не убьете его, и небеса простят вам это решение. Это благо». Дело оставалось за малым и, одновременно, самым сложным. Как поступить с братом и дядей. Вильгельм не задал вопрос Лиару, каково ему было на душе, своими руками лишать человека жизни на глазах у сотни. Он мог бы казнить обоих родственников так же, как Леонарда, но душа требовала посмаковать ощущение власти над теми, кто ненавидел его с рождения и желал на его голову столько несчастий. Столько лет. К тому же жажда Вивьен, брошенной на чужбине, пережившей немыслимый ужас, никуда не ушла. Вильгельм подпёр руку, проезжая по дороге и оглядывая место, которое в его отсутствие сожгли — от ткани и убранства не осталось и следа, украшающие цветы были или оборваны или стоптаны, и покрылись толстым слоем пепла. Белый камень почернел от копоти, в разбитых черных окнах развевались полусожженные разорванные шторы. Разумеется, прежде все сжечь, они хорошо прошлись и явно стащили все, что можно было стащить. А может быть, напротив. Когда Вильгельм вернулся, то увидел уже полуразложенное тело Флавера, все так же качающегося в петле. Никто из людей и небесных отцов не стал снимать его. Они объясняли это зрелище назиданием шлюхам и мужеложцам. После похорон Стефан отвязал и отпустил его душу, исполненную сожалений. Не любили. Продали. Освободили, а затем убили. Просто так. Просто потому что… Карета проехала мимо розового дома, четверка лошадей бодро проскакала по прямой дороге. Карета вильнула дважды, затем лошади замедлили шаг, послышалась команда возницы и, через несколько мгновений, лакей с готовностью открыл резную дверь. Вильгельм аккуратно ступил в сапогах на брусчатку и взглянул на здание, перед которым остановился. Теперь это был не просто бордель, но сама резиденция императора Вильгельма, где теперь могли жить, не стесняясь, все прошлые работники и просто случайно оказавшиеся у розового дома, включая двух матушек-сводниц. Теперь они, благоустроенные, находясь под защитой, жили здесь в качестве служанок и слуг, насколько могли, готовили, убирались, и были довольно свободны от чужих приставаний и денег. Кто-то посчитал подобную благость роскошью, не выдержал и ушел, ожидая подвоха там, где его не было. Вильгельм не ждал многого, ему было достаточно и первых шагов — это место было оплотом защиты и покоя тех, кому некуда идти, тех, кто пострадал даже от той группы людей, что призвана защищать, а не калечить. Двери открылись, но о его приходе возвещать не было нужды. Вильгельм прошел из широкого зала собраний в правый коридор, оттуда — в зашторенное помещение, находящееся в полумраке. И вот здесь о его приходе уже сообщили: — Его Величество император Вильгельм! Переступая порог, Вильгельм посмаковал новый титул. Величественно и внушительно… Очень приятно и согревало душу. Тем, что уже никто не станет выше него. Он, может быть, и упал однажды, как ожидали люди, по словам Фабьена, но поднялся — выше, сильнее, подобный закалённой жаром стали. Фабьен, Вивьен и Стефан уже расположились на идущем в полукруг диване, на равном расстоянии. Кайл стоял, прокручивая в руках золотой мундштук. У широкого резного кресла, похожего на трон, сидел Аран — уже одетый не как паж, а как личный слуга нового императора. Ловко орудуя ножом, умудряясь не уронить ни одного зёрнышка, он со всей тщательностью чистил гранат. Его движения были настолько отточенными, что алым соком был измазан только кончик ножа и четыре белых кончика пальца. Пройдя мимо, Вильгельм занял свое место, после чего, не глядя, протянул руку. Аран, взяв нож рукоятью в зубы, за долю секунды налил ему вина и вложил бокал в руки, после чего вновь занялся чисткой граната. Вильгельм пригубил вино, а затем лениво приказал: — Пусть зайдут. Афрам и Ансиаль вошли в окружении четырех стражников — по двое на каждого. Мужчины ввели их, поставили перед императором, склонили головы, и после небрежного жеста, покинули помещение. Одна тюрьма, небольшой путь, затем заточение несколько приятнее и чище, но все же заточение. Ансиаль и Афрам не меняли одежд за неделю, не мылись, и от них обоих исходил специфический запах. Ансиаль ничего не говорил, только смотрел с отвращением на старшего брата. — К чему же… эти все формальности, мой дорогой Вилл? — неловко спросил Афрам, переминаясь с ноги на ногу. — Я хотел бы поесть, ты не окажешь мне услугу? Мужчина протянул связанные руки, с просьбой освободить его. У Ансиаля руки были связаны за спиной. Вильгельм усмехнулся. — Увы, не окажу, дядя. Я что-то очерствел. — Да ты всегда был черствым бессердечным скотом, — выплюнул Ансиаль. — Бездуховная тварь. Вивьен поднялась и встала рядом с Вильгельмом. Ее щеки были бледны. Афрам, увидев ее, смотрел долго, будто бы заинтересовался. Он не узнал ее сразу, как и Вильгельм, а когда узнал, то побелел еще больше. — Николь?!.. О небеса, Николь, дочь моя, когда ты вернулась?! А где же твой супруг?! Его дрожащий голос как будто был полон неуверенной радости от долгожданной встречи. Даже сейчас он собирался лгать до последнего, но положение совсем не придавало уверенности. Вивьен смотрела на него холодным, но спокойным взглядом. Пора ярости и горечи от предательства ушла, уступив место холодному рассудку, и это было хуже всего. — Я безумно скучал! Как я скучал, прикажи освободить, дай хоть обниму тебя… Столько времени прошло! — Заткнись, — велела она резко, и Афрам заморгал. Он никогда не позволял ей менять тон, он никогда не давал ей возможность говорить с мужчиной на равных. Неудивительно, что именно с Вильгельмом Вивьен чувствовала себя свободной и с правами. — Знала бы ты, к кому… испытываешь привязанность! — Дядюшка, любезный дядюшка… Хуже Вас лишь те отцы, что продают детей задаром, — медленно произнес Вильгельм, и увидел, как у Афрама полезли глаза от страха. К чему все скрывать, если и так все понятно. — Знал бы ты, что мне пришлось пережить, мразь, — процедила Вивьен. — Знал бы ты, на что обрек меня! — Что?! Обрек?! Я оставил тебя в лучшем мире! В мире, где из тебя сделали бы настоящую женщину! — О, они сделали, — с ядовитой усмешкой процедила Вивьен. — Еще как. Сутками старались, сил не жалели. Тело ведь было, что надо, да не крестьянки из-за моря, а самой принцессы, грех таких не воспользоваться! Губы Афрама задрожали по-настоящему, и у Вильгельма на мгновение скользнула мысль — может быть, он и правда не осознавал, что делает? Может быть, он действительно хотел как лучше. Но даже так… его ничего не могло оправдать. — Они… обещали мне, обещали, что будут уважать и лелеять тебя, как гостью! — дрожащим голосом возразил Афрам, и Вильгельм усмехнулся. Ну, надо же! Даже в таком отчаянном положении, он не желает признавать вину! — И ты им поверил? — с издевкой спросила Вивьен и скрестила руки на груди. — Ты предал меня, оставил на чужбине, как товар! Моя цена всего лишь блюдо драгоценностей! Вильгельм первым понял, что холодный рассудок дает слабину, и успокаивающе положил руку на ладонь сестры. — Что ж, так и запомним, предательство родни, повлекшее серьезную физическую травму. Продажа человека, тем более, дочери. Вы на ее поруке, но сначала… — Вильгельм посмотрел на брата. — Ты. Ничего не скажешь? Ансиаль продолжал смотреть надменно, словно не был пленником и не ждал приговора. Вильгельм же хотел замучить его, даже не прикоснувшись. Он хорошо помнил влагу слюны на своей щеке… Император без слов посмотрел на Кайла, и тот, зажав мундштук между пальцами, так же без слов приблизился и вытащил из внутреннего кармана черную плеть. Новую, лоснящуюся, из дорогой кожи, еще не пущенную в дело. Вильгельм краем глаза заметил, что Ансиаль сделал шаг назад. Девять хвостов — длинная и жесткая, чтобы при минимуме усилий даровать максимальную болезненность. Вильгельм провел хвосты между пальцев, словно дорогую ткань, наслаждаясь ощущением одновременной мягкости вещи и жесткости, которую она могла принести. — Может быть, стоит хотя бы раскаяться? — ласково спросил Вильгельм у Ансиаля. И услышал, как тот скрипнул зубами. — Раскаиваются грешники, — выплюнул Ансиаль, не сводя глаз с плети. — А ты, грязь, не имеешь права требовать от меня раскаяния! Сказал, как на духу, на это уходило его последнее мужество. Вильгельм даже готов был отдать ему должное. — Ты сейчас не в том положении. Люди ведь считают тебя мудрым, обратись к ней хотя бы раз в жизни. Ансиаль закатил глаза. — Думаешь, коронация тебя возвысила? Нет, ты все еще убогая и проклятая тварь! То, что ты жив, это всего лишь ошибка неба. И моя ошибка, я должен был прирезать тебя спящим. сейчас я понимаю, что небо бы меня простило, ведь я бы избавил землю от болезни, а народ — от страха! Аран поджал губы и украдкой посмотрел на Вильгельма. Даже обычные люди не спускали таких слов в свой адрес, Ансиаль то ли совсем не ведал страха, то ли был уверен в том, что чужая кара его не настигнет. Вильгельм смотрел на брата без ненависти и без сожаления, а после хлопнул свернутой плетью по ладони и обратился к Вивьен. — Как поступим с ними? Казним, линчуем, сожжем? Быстро и грубо? — Нет, — резко отозвалась девушка, сверля отца ненавистным взглядом. — Долго и мучительно, потому что мне было очень больно. Я десятикратно верну эту боль! Ансиаль смотрел на сестру. Без капли сочувствия. Он явно знал, что сделал Афрам, знал всю правду с самого начала, но и пальца о палец не ударил, чтобы помочь. Благородный небесный судья Ансиаль Аркана… Где же люди увидели в нем благородство или им достаточно сказать и они слепо поверят? — Вилл, мой милый, — дрожа, пролепетал Афрам. Его ноги подкосились и он медленно опустился на колени. — Пожалуйста, прости меня. Слышишь? Слышите, вы оба? Простите меня, я раскаиваюсь, я готов… я готов уехать в изгнание, я готов… отказаться от своего титула, но, пожалуйста. Дайте мне… даруйте мне прощение. Вы же милостивые, верно? Вильгельм, ты всегда выступал в защиту обделенных и слабых! Посмотри на меня, я всегда был слаб перед твоим отцом, и эта война — вовсе и не война, а попытка показаться сильным! Но я осознал, что слаб, слаб перед Арсолем, перед… тобой! Я не должен был так поступать, прошу, прости меня! Умоляю, пощади… Не наказывай, слышишь?! Ты слышишь?! Вильгельм слышал. Испуганное дрожащее бормотание не вызвало у него радости и триумфа от победы, как он ожидал. Чужое унижение отозвалось в душе премерзким отвращением. — Вы не передо мной должны прощения просить, а перед Вивьен. Афрам перевел взгляд на дочь и склонил. — Конечно, — пролепетал он сквозь силу, — конечно и перед ней тоже! Я прошу прощения, всей душой прошу милости! Дочь… женское сердце ведь мягкое… Прости меня, доченька! Вивьен ничего не ответила. Вильгельм подумал, что даже удар не принесет успокоения. Только сожаление, что пришлось недостойно использовать плеть. Хотя он не собирался пускать ее в дело — она была нужна только ради демонстрации. Это Ансиаль любил избивать людей, неугодных и грязных ради очищения. — Хорошо, что ты покаялся, дядюшка, — любезно отозвался император за сестру и, на душе у Афрама на мгновение отлегло, это было видно по глазам. — Я учту это, когда мы решим, какого приговора вы достойны. — Не тебе меня судить, Вильгельм, — внезапно сказал Ансиаль. На его лице уже не было ни отвращения, ни презрения. Оно вообще ничего не выражало, а голос не был окрашен хоть тенью эмоциональности. — То, что ты связался с падшими людьми, не делает тебе чести. Сам ты ничего не представляешь из себя, равно как и Лиар! Если бы у вас была душа, вы бы ни за что не связались с некромантами! И поэтому я не стану раскаиваться перед такой дрянью, как ты. Я все сделал верно, жаль, что зло всегда побеждает! Вильгельм повел бровью. — На колени. Ансиаль хмыкнул в ответ. Он едва открыл рот, чтобы что-то сказать, но Кайл за его спиной сделал резкое движение. Ансиаль вскрикнул, его ноги подогнулись против воли и он тяжело и болезненно опустился перед братом. Чем дольше тянулись минуты, тем меньше в нем не было страха. — Ты ничего не сделаешь, потому что ничего не сможешь! У тебя кишка тонка! — выплюнул Ансиаль. — У тебя не хватило сил даже сдохнуть, откуда взяться силам, чтобы убить меня?! Такой дряни, как ты, никогда этого не сделать! Вильгельм терпеливо ждал. Он уже знал, что сделает, но ему нужна была весомая причина. — Мразь ты, Вильгельм, и тебя ничто не обелит! Ты ею рожден! Ты всегда ею был! Он встал, приблизился к брату, поднял руку и ласково погладил плетью его скулу. Ансиаль дернулся. У него были связаны руки, и он ничего не мог поделать. Теперь уже даже встать не мог. — Ты действительно веришь в то, что говоришь? — тихо спросил Вильгельм. Ансиаль плюнул ему под ноги. — Каждому слову! — Хорошо. Вильгельм, развернувшись в пол-оборота, мягко взял из рук Арана нож, чей кончик все еще был вымазан в гранатовом соке. Кайл, поняв чужие мысли, зажег на ладони пламя и подставил под кончик, чтобы сталь раскалилась добела. Ансиаль надменно вздернул подбородок, глядя на нож. Он все еще не испытывал страха, а может быть, в глубине душе уже зашелся немыслимым криком ужаса. Вильгельм приблизился и, взяв брата за подбородок, прижал раскаленный кончик ножа к чужой изнеженной щеке. Ансиаль дернулся, вскрикнул, Афрам на коленях попятился, понимая, что затеял его старший племянник. — Вилл, не надо этого делать, пожалуйста… — Пусть твои слова всегда будут тебя сопровождать, — сказал Вильгельм лениво, проводя ножом по коже. Ансиаль не выдержал, закричал — отчаянно, болезненно, пытаясь увернуться от раскаленного ножа, вырезавшего на коже брошенные Вильгельму слова. Грязь. Дрянь. Мразь. Выродок. — Все эти слова я вырежу на твоей коже, пока места не останется, — процедил Вильгельм. По щеке Ансиаля густой струйкой потекла кровь, обогнула линию подбородка, скользнула по изгибу шеи. Все последующие буквы оказались врезаны еще глубже, составляя единое первое слово. Особенно сложно было вырезать полукруги — они причиняли больше всего боли, поскольку ножу приходилось делать изгиб, не отрываясь. Дрожа, не в силах стоять даже на коленях, Ансиаль повалился на бок, истекая кровью. Афрам, глядя на поверженного и изувеченного второго племянника, которого считал едва ли не сыном, от ужаса прижал руки ко рту. — Как ты мог так поступить?! Неужели в тебе нет ничего человеческого! Ты навсегда изуродовал его! Что бы Амелин сказал, если бы увидел это?! — Амелин меня не лучше, ты бы знал, что я знаю, — сказал Вильгельм тихо, и незатянувшаяся рана на душе снова отозвалась внутренней болью, где-то в легких. Юноша отложил плеть и свел вместе кончики пальцев, без особого сожаления глядя на младшего брата. — Запытаем их крысами, — предложила Вивьен кровожадно, глядя на Афрама, согнутого ужасом произошедшего. Ансиаль тяжело дышал, лежа на полу, его ресницы вздрагивали. Он даже не потерял сознание, просто так претерпевал боль. — Быстро умрут, — возразил Вильгельм, кладя подбородок на пальцы. — Тогда насекомыми. — Придется потом собирать останки, не хочу отдавать такие приказы, — возмутился Вильгельм. Вивьен цокнула языком, глядя на брата с неодобрением. На одно мгновение Фабьену они показались детьми, что не могут решить, что делать с новой игрушкой, и какая игра удовлетворит обоих. — Тогда запри в шипастом саркофаге, — сказала она несколько капризно и даже недовольно. — Только вот я хотела посмотреть, как он сдохнет, а не сидеть и думать, умер он еще или нет! — Николь! Как ты можешь говорить такие слова, ты же дев… Послышался резкий оглушительный шлепок, и Афрам мгновенно замолчал. Девушка, отведя руку, наградила его свирепой и безжалостной пощечиной. — Моя жизнь была в твоих руках, и ты ею распорядился. Теперь твоя в моих. — У меня есть другой выход, если позволите. Эти слова медленным и манерным голосом произнес Кайл, и все взгляды обернулись к нему. Ансиаль обернулся на говорящего, Афрам посмотрел с тенью надежды. Он ведь еще не знал этого человека, хотя внешний облик не вызывал никакого доверия. В какую бы одежду не нарядился Кайл — ехидные глаза, манера речи и рыжие волосы все равно напоминали о портовых девках. Стефан заинтересовано подался. Фантазия некрокинета могла быть куда ужаснее, чем все предложенное сестрой императора. Люди, в чью практику входило исключительно разложение, наверняка или сходили с ума, или жили с этим как данность. Но склад их ума менялся и не был подобен даже взглядам некромантов. Хотя специфика магии была почти одинаковой. Но Кайл был прав, повторив Стефану то, что сказал арсольским магам. Некрокинеты прокляты. Они не созидают. — Говори. — Почему вы вообще стали спорить, когда ответ так очевиден, прекрасен и близок. Вильгельм, ты же знаешь свое непростое положение. — Некрокинет прокрутил мундштук в пальцах, словно тот весил не больше перышка. — Почему же эта мысль не пришла тебе сразу… Тебе же нужна особая диета, так ведь? Ради этого тебе пришлось идти на жертвы. И я вовсе не осуждаю, — уточнил он. — Кто из нас не без греха, если так посмотреть? Фабьен хмыкнул, Стефан растянул губы в улыбке. Вивьен нахмурилась, а брови Вильгельма поползли вверх. Он понял сразу ход эти мыслей, и Кайл с усмешкой продолжил: — К чему истязать их, не имея при этом выгоды, если их действия против вас обоих были направлены именно на получение желаемого, а не просто так? В таком случае, их смерть должна быть не просто страшной и удовлетворительной, она должна принести. весомую пользу. Кайл приблизился, присел на корточки рядом с Ансиалем. Он взял молодого человека за нижнюю часть лица и повернул к Вильгельму. — К тому же это не просто человечек, верно, это небесный судья, — хмыкнул он. — Он ведь не пожелал убивать тебя, чтобы не замарать руки, ты тоже не имеешь права так делать. Нам нужно и небеса задобрить тоже, и к чему убивать невинных. — К чему ты клонишь? — спросила Вивьен. Ей не нравился голос Кайла, когда он говорил с такой томностью и одновременной кровожадностью. — К тому, что наш дорогой император-вампир обрел себе бесплатный рацион на следующие пару десятков лет. На лицах обоих отразилось недоумение. Кайл отпустил лицо Ансиаля с брезгливостью, словно ему пришлось трогать не человека, а какую-то вонючую гадость. Для большей демонстрации, он поспешно вытер руки, нанося Ансиалю немыслимое оскорбление этим жестом. — Рацион?.. — переспросил Афрам. — Что значит… р-рацион? — Это значит, он будет есть вас, папочка, — уточнила Вивьен, и лицо ее озарилось злостной радостью. — Да… есть… Долго и смакуя, верно? Вильгельм моргнул. — Разумеется. И Афрам и Ансиаль никогда не были больны. Они всегда считали себя благочестивыми, и даже редко пили, чтобы уж точно все были в этом убеждены. — Как ты себе это представляешь? — полюбопытствовал Фабьен. Он понимал, что если решение будет принято, именно ему придется делать львиную долю работы. Он не был против, просто были интересны особенности. — До этого дня люди не выживали после забора крови, верно? Потому что ты брал их из артерии жизни, но ведь не только в ней течет кровь. Вильгельму вполне подошла и та, что из рук, сколько раз я давал тебе вскрывать себе вены? Я ведь не умер. Да, я немного ослабел, но восстановился спустя время. У человека есть предел, это верно, — мягко сказал Кайл. — Но всегда можно его растягивать, не доходя всего лишь пару шагов. Снова и снова, и снова… Сколько в теле человека крови? Два? Три? Если взять половину от этого количества, человеку будет плохо. Он ослабнет, общее недомогание перерастет в постоянную слабость, что будет мучительно. Дадите ему еды, воды, немного сна, он восстановится… чтобы затем все произошло заново. Кайл приблизился к пленникам. Ансиаль уже успел снова подняться на колени и даже плечом оттереть струю крови с щеки. Край чужого мундштука уткнулся ему в кадык и пришлось вздернуть голову. Ансиаль зашипел. — Тварь! — Если брать у них по полтора, это будет три литра в день. Можно растянуть на пару. Затем подождать восстановления, и взять еще полтора. И так снова и снова, и снова, держа их взаперти…. Корм для Его Величества императора Вильгельма. И тогда простые люди, даже преступники, не станут жертвами. Две цели, как говорится. — Кайл усмехнулся. Вильгельм переглянулся с сестрой. Так они бы жили очень долго — мучаясь от постоянной кровопотери, стараясь восстановиться, поглощая только тот необходимый минимум, чтобы не умереть. При необходимости, Вильгельм пресечет всякую попытку самоубийства, а если захотят заморить себя голодом, начнет кормить насильно. Вивьен подумала о том же и подняла брови. — Это… будет длиться очень долго. — Долго и мучительно. Изо дня в день. И не просто пару месяцев, а годами, — ласково промурлыкал Кайл. Брат и сестра снова переглянулись, и Вильгельм кивнул. — Что ж, значит, так и сделаем. — Ты этого не сделаешь! — закричал отчаянно Афрам. — Ты не был кровопийцей! Ты не обязан этого делать, разве ты не видишь, что они подталкивают тебя к пропасти?! Я просил милости, я просил на коленях пощады, ты обещал мне! — К пропасти меня толкали только Вы, дядюшка, — любезно отозвался Вильгельм. — Тогда, в борделе и после смерти отца. И я ничего не обещал. Я лишь сказал, что услышал. Кайл отнял мундштук от чужого кадыка. — Надо же — и бесконечное наказание, и отсутствие свидетелей, да еще и немыслимая польза только для меня одного, — заметил Вильгельм, глядя брату в глаза. Последние слова он протянул с особой нежностью, чувствуя, что Ансиаль впервые за весь разговор начал дрожать. — Подумать только, я готов был пить кого угодно, но только не вас обоих. — Вилл, нет… — Я и не подумал об этом, потому что, похоже, все еще оставался человеком. — Вилл, пожалуйста. Ты все еще человек! — Впервые за весь разговор голос Ансиаля стал высоким от страха. Император качнул головой. — Нет, Ансиаль… Вы никогда не видели во мне человека, и мне больше не хочется доказывать это. Считайте меня теперь кровопийцей, я ведь питаться я буду только вашей кровью. Вильгельм встал, с интересом взял из блюда несколько зернышек граната и отправил их в рот. Крошечные ягодки звонко хрустнули на зубах, матовая мякоть лопнула, брызгая на язык каплями багрового кислого сока. Едва не забыв главное, Вильгельм с усмешкой проговорил напоследок. — Ты вообще должен возрадоваться. Ведь я, поступив с тобой именно так, не замараю руки и душу… грехом убийства.