петля

Бог возвращается в свой храм, его юношеское лицо мрачно, как мрачна лишь сама смерть - высшая форма свободы. - мне нужна лира, - говорит Он безо всяких эмоций, требует то, что ему принадлежит, его взгляд строг, его руки протянуты в ожидании. его последователи без сомнений спешат дать Ему все, чего Он желает. *** боги, должно быть, прокляли меня, - обреченно думает кэйя. в этом, впрочем, нет ничего удивительного - разве мог избежать проклятия ребенок безбожной земли? и все же кэйя не сделан из стекла. обычно он может справиться со всем, что судьба бросает в него. но теперь ему кажется, словно он застрял в бесконечном кошмаре, который все тянется, тянется, тянется, высасывая из него силы каждую секунду. мутный тяжелый сон, словно ты тонешь в черной ледяной воде. твои ноги свело судорогой. твое сердце бешено колотится в груди от испуга, но ты ничего не можешь сделать, кроме как продолжать тонуть - вечность между небой и землей, никогда не заканчивающаяся. и все же, каким-то образом, становится еще хуже. дождь в монде идет беспрерывно. он сидит в кабинете дилюка, в кресле дилюка, за столом дилюка. раньше это место принадлежало отцу. он помнит, как они с дилюком прокрадывались в его кабинет, чтобы ненавязчиво отвлекать его от дел своими несомненно важными глупостями. потом они выросли. потом отец умер. теперь остался только кэйя. его горе, его отчаяние, его наследие. только кэйя и лишь имение рагнвиндров - последний след их угаснувшего рода. было бы неплохо положить всему этому конец, - прошептал ему однажды дилюк, когда они прятались за винодельней, его брови были нахмурены (кэйя провел по ним пальцами, и дилюк даже не дрогнул), его тело было испещрено синяками. он тренировался днями и ночами, он учился во все оставшееся время - редко они могли урвать эти моменты вдвоем, лишь наедине. дилюк готовился быть достойным главой своего рода, защитником мондштадта. было бы неплохо, чтобы этот род просто оборвался, - сказал он, и что-то странное было в его взгляде - усталость, наверное, что еще могло быть таким тяжелым? кэйя посмотрел на него с испугом. его желание исполнилось, - думает он теперь с горькой иронией, - дилюк слишком упрям, чтобы его желания не исполнялись. в тот же день, в день смерти дилюка и освобождения дракона, джинн зовет его в свой кабинет. чтобы, наверное, всучить ему каких-нибудь срочных дел, связанных с восстановлением города, а может дать ему подзатыльник и отправить домой, потому что она всегда насквозь видела моменты, когда он, несмотря на лукавую ухмылку, был близок к тому, чтобы сломаться, или, быть может.... - что? он смотрит на нее в немом шоке. джинн вздыхает, явно выражая всем своим видом: я сама не в восторге. - джинн... - выдавливает кэйя слабым голосом, но она лишь продолжает, прямая, непоколебимая, чужая: - ты ведь знаешь, что дилюк один из главных деятелей этого города. люди его обожают. общественность ни за что не простит двалину его смерть, а мы просто не можем этого допустить. - ты... ты должно быть, шутишь, - он недоверчиво кривится и чувствует, как все внутри у него словно переворачивается от ужаса, с которым он сегодня никак не может перестать сталкиваться. - кэйя, - говорит джинн, а затем слова сыпятся из ее рта, миллиарды слов, пустых и ранящих, как лезвия. в глазах ее боль, на лице - горе. он знает, что оно настоящее. потому что он знает джинн. она ведь любила дилюка. но сейчас ему кажется, словно с ним говорит не она. не джинн, с которой они в детстве втроем бегали по полям, которая плакала в плечо дилюку после ссор с матерью, не джинн, с которой он работал годами бок о бок. с ним говорит действующий магистр. и тогда он осознает, что, как бы ей не было больно, она не отступит, как никогда раньше не отступала, отдавая всю себя. наверное, он должен быть выше этой злости, этого холодного бешенства. он должен понять, простить, поддержать. ведь они дружат уже много лет (ведь дилюк бы понял). джинн тоже нелегко, и слишком много секретов нужно раскрыть, чтобы рассказать о смерти дилюка так, как он того заслуживает. и все же он чувствует себя преданным. как будто последнюю доску вырвали из под ног, ту, по которой он шел над бездной. впрочем, кэйя не позволяет этому отразиться на его лице. но он смотрит ей в глаза, когда срывает рыцарский значок, бросая его перед ней на стол. - кажется, вам придется найти очередного нового капитана, действующий магистр джинн, - говорит он с легкой насмешкой, мягкой почти что, в его интонациях не отражается ни разочарование, ни предательство, в них вообще ничего нет. она не смеет отвести взгляда. всегда прямая и решительная, она выглядит чудовищно уставшей. он уходит в молчании, не хлопнув дверью. мертвая тишина говорит за него. *** зачем ты полез туда, идиот, - думает кэйя где-то между воем, рвущимся из его глотки по утрам, и подготовкой к похоронам. не то что бы он не понимает. за тем же, за чем полез бы любой уважающий себя рыцарь, уверенный в собственных силах - чтобы спасти город. ненавидя все, что представляет собой ордо фавониус, дилюк так никогда и не перерос рыцарство, оно было вбито в него сотней тренировок и миссий, вплетено огненными цветами в его волосы. отец вырастил его рыцарем. кэйя же лишь последовал за ним, как следовал всегда, его верная тень, его вечный напарник. розария матерится себе под нос, удерживая в одной руке сигарету, а в другой стопку документов. хоронить им нечего - не осталось даже пепла. и все же нельзя отпустить дилюка без прощания. он шепчет проклятья барбатосу, теперь точно зная, что тот услышит. интересно, мог бы ли он вымолить жизнь дилюка молитвами и подношениями? если бы он знал, то сидел бы в храме барбатоса целыми днями, умоляя о помощи. ведь если не он, то хотя бы дилюк, чей род, говорят, был здесь еще при прошлом архонте и помог того свергнуть, хотя бы он, последний рагнвиндр, мог бы расчитывать на помощь барбатоса? но кэйя ни о чем не просит - куда ему, проклятой твари. он горько ухмыляется, погружаясь в очередной бюрократический кошмар, напрасно тратящий бумагу. дилюк, в конце концов, завещал ему винодельню. а значит, теперь он застрял с еще большим количеством документов. потому что он может уйти из рыцарей, но, очевидно, никогда не сможет уйти от бумажной работы. кэйя вздыхает, растягивая губы в нервной ухмылке. розария держит холодную ладонь на его плече, крепче сжимая пальцы, зная, что он, должно быть, думает о чем-то неприятном, ибо о чем еще ему думать в эти дни? но хочет он того или нет, теперь у него слишком много дел, чтобы сбежать на самый край света, утопая в горе. даже кошмары когда-нибудь заканчиваются, - думает он, буквы то и дело расплываются от слез. в кабинете дилюка, на его винодельне (когда-то давно бывшей их, а теперь лишь его, чего ему никогда не хотелось), среди кучи его документов, это так больно, что ему кажется, будто его выворачивают наизнанку. он впивается ногтями в ладонь, изо всех сил концентрируясь на бумагах. нужно только подождать.