петля

дилюк быстро учится. никто никогда не мог упрекнуть его в ином. он наблюдает и изучает, выбирает те решения, что дают ему лишние секунды перед неизбежной смертью, откидывает те, что ускоряют ее. он узнает слабые места. и свои, и дракона, но больше, конечно, свои. он прогрессирует так быстро, как только может, и минимизирует ущерб для города, выманивая зверя дальше, к холмам. он становится быстрее. ветра дуют ему в спину, словно не зная, чью сторону занять. все то, что происходит в промежутке между пробуждением и сражением, все это смазывается, стирается. оно не нужно ему, чтобы двигаться дальше. пока у него есть цель, она сияет ему, как маяк. смерть больше не приносит боли, ни до, ни после, только онемение. и этим она ничуть не отличается от его жизни. я сделаю все лучше, - говорит он себе. - я сделаю все правильней. никто не умрет. никому не придется страдать. и он сражается. кажется, словно этому нет конца. в какой-то момент его пламя встречается с пламенем дракона, выдерживая напор. в какой-то момент его меч прорубает шкуру дракона там, где она уязвимей всего. в какой-то момент он становится способен принять бой на равных, и от этого у него кружится голова, как от всякого вызова, в котором у него имеются шансы на победу. - я знаю, как победить его, - думает он и улыбается немного маниакально, поостревшие зубы показываются в широком оскале. кровь течет из его носа, веселье клокочет в груди вперемешку с легким раздражением. огонь жжет его, и кэйя, кажется, кричит его имя, но дилюку не больно, он совсем ничего не чувствует, чужой огонь больше не может ему навредить, и его собственное пламя разгорается лишь ярче. похоже, он почти схватил победу за край плаща, и все в нем поет, предвкушая ее. защищать мондштадт - его долг, переданный ему отцом, а ему - его отцом, а его отцу.... и так далее. их роду две тысячи лет, и линия кажется бесконечной, наследие тяжелым бременем ложится на плечи. он не имеет права отступать, но, возможно впервые за долгое время, он и не хочет этого. быть может, он все еще способен нести бремя своего долга с честью. быть может, он все еще достойный преемник своего отца (будь проклята эта преемственность). но когда он поднимает меч над драконьей шеей, чужой голос проникает в его мысли, спутывая их ход, внося неуверенность в его движения, и на одну губительную секунду - он замирает на месте. его не нужно побеждать, - говорит голос, и внутренности дилюка словно леденеют от тревоги. что? тебе не нужно побеждать. ты можешь его спасти. он несвободен, - продолжает голос. интонация его все такая же размеренная, спокойная, звучание почти нежное, и все же голос отдает строгостью. я не понимаю. дилюк, ты можешь его спасти, - голос становится настойчивей, - тебе нужно... но дракон раскрывает широкую пасть, и тогда дилюк проваливается в холодный сон. - ...найти итэра. слова звучат в пустоту. тот, кому принадлежит голос, поняв это, лишь вздыхает. *** дилюк проигрывает. дилюк пытается снова. и тогда появляется итэр. итэр, которого ветер словно держит в своих ладонях, не давая упасть, итэр с очищающей силой. и тогда дилюк отступает в сторону. дракона можно спасти, - вспоминает он, даже если все в нем умоляет об уничтожении. но его жестоким порывам нет места в мондштадте (это дело мест совершенно иных, полей, красных от крови, заваленных телами), и он неохотно отдает это дело в чужие руки. он остается позади, поддерживая и защищая. он следует за незнакомцем, прикрывая его спину. он делает все, чтобы смягчить ущерб, его пламя пляшет в воздухе, не позволяя дракону атаковать город. все заканчивается хорошо. все наконец-то заканчивается хорошо... и все же. все заканчивается хорошо лишь в руках итэра, нежных руках итэра, таскающего с собой меч с тупым лезвием, исцеляющего, освобождающего. дилюк прощается, сославшись на дела, легким кивком приняв благодарность итэра и слова облегчения от джинн, он идет к винодельне и каждая струна в нем, задетая, поет горечью. он не чувствует облегчения, или удовлетворения тем, что все закончилось без смертей. только истощение владеет его телом - истощение и немного злости. последнюю он заталкивает куда подальше, чтобы никогда не иметь с ней дело. человек привыкает ко всему, шрамированная кожа теряет чувствительность. впрочем, иногда рана даже не успевает зарубцеваться, прежде чем ее раздирают снова и снова. ночью дилюк смотрит на комнату, перечеркнутую светом луны, и понимает, что все это ему окончательно осточертело. он покидает винокурню и направляется в мондштадт. один из стражей у ворот дремлет стоя, второй милосердно позволяет этому происходить. дилюк кивает ему (лицо стража становится бледнее от паники, что заметно даже при свете луны) и понимает, что не помнит их имен, хотя выглядят они оба знакомо. он видит их далеко не в первый раз. возможно, с его памятью что-то не так. это часто случается с ним, когда он позволяет себе сосредоточиться лишь на цели, отключая откружающий мир, а затем это состояние преследует его и дни после. иногда он не помнит даже, что ел на завтрак, и ел ли он вообще. впрочем, не то чтобы это было важно. дилюк идет по мондштадту, не прячась в тенях, как делает на своих вылазках. он идет свободно, широким размеренным шагом, и все в нем ноет-ноет-ноет, как старая рана. он подставляет луне лицо, он улыбается ей с горечью - его вечной компаньонке, наедине с которой он провел множество бессонных ночей. неужели никогда ему не найти покоя? неужели все, что его ждет - лишь вечный долг, и разочарование в провале его исполнения? неужели ему сражаться вечно? он хочет быть нежным. он хочет умереть нежно. но он забыл, каково это - жить без насилия. он вступает под высокие потолки собора, все вокруг сияет мягким светом, постоянный знак того, что бог не покинул эти земли, лучше всего виднеющийся в ночи, усиливаемый луной. дверь распахивается и закрывается за ним абсолютно бесшумно, никого не потревожив, не дав спящим монахиням понять, что кто-то вошел в собор. в соборе тихо, пусто и почти что светло, дилюку кажется, словно он нырнул под воду, все видится неясным, светящимся и нежным, как во сне. легкий ветерок ласкает его лицо, словно кто-то погладил по щеке. должно быть, сквозняк, думает он с иронией, и падает на колени в храме барбатоса. он плачет, коленнопреклонный, оперевшись на руки на руки, опустив голову, огненно-красные волосы скрывают его лицо и липнут к щекам, пока он задыхается от слез, его пальцы сжимаются в кулаки, ему хочется биться, кричать и царапать ногтями половицы, ему хочется бить по ним, пока костяшки не будут разбиты в кровь, ему хочется, чтобы все это просто закончилось. он не спрашивает ни о чем. он ни о чем не просит. и конечно никто не спускается с небес, чтобы его утешить. он не помнит, как вернулся на винодельню, но засыпает дилюк в своей кровати, и неясная мелодия, нежный голос преследуют его сны.