петля

джинн знала дилюка всю свою жизнь - по крайне мере, все то время, что имело значение. солнечные летние дни в их самом юном возрасте, когда они еще только встретили друг друга, растворились, смазались до неузнаваемости, оставаясь бликом на на внутренней стороне века. она не помнила и тени той беззаботности. они отдали свое детство, свое отрочество, свою юность - бросили к ногам мондштадта. не по своей воле, не совсем. они были рыцарями до того, как стали детьми. грань между любовью и ненавистью, которую они испытывали к своим родителям (дилюк - к отцу, а джинн - к матери) давно размылась. им не надо было говорить об этом, они знали это через сотни разговоров, тянущихся из детства до этих дней. они проклинали их, они волновались за них, они плакали по ним - еще живым и уже мертвым. их родители были их благословлением и их проклятьем. иногда джинн думает - хотела бы я тоже убить своего отца. как-то раз она сказала это дилюку, пока он под руку вел ее домой через безлюдные переулки мондштадта, ужасно пьяную. он рассмеялся до слез, и не было в этом смехе ничего веселого. но за свою мать она легла бы в гроб. она никогда не позволила бы ей пострадать. вот как она знала, что дилюк, ненавидя своего отца столько же, сколько любя его, никогда не хотел бы его убивать. что это было и всегда будет одним из самых страшных его кошмаров, обернувшихся реальностью. дилюк не говорил об этом кэйе, но она держала его холодные, испещреные шрамами дрожащие руки, когда шел дождь. она не держала так даже самого кэйю после той ссоры. на самом деле, не дотронулась вовсе. по лицу у него проходила глубокая рана, чудом не задевшая глаз. барбара сидела рядом. он плакал ей в плечо, все повторяя: он никогда меня не простит... разве не он должен просить прощения, - спросила бы джинн, если бы не знала дилюка. но она дилюка знала - как саму себя и немного лучше. прощения просить должны были оба, но хотя она способна была утешить кэйю, разваливающегося перед ней на части, пусть не прикосновением (ее саму трясло так, что она прятала дрожащие руки за спину), но хотя бы словом, то до дилюка у джинн дотянуться возможности не было вовсе. это пугало ее. она знала дилюка, и вот почему это пугало. он, как никто, нуждался в заземлении. и все же сорвался с места, за журавлем в небе, обещающим облегчить боль. и ничего она не могла сделать, кроме как встретить его, когда он вернется. кроме как улыбнуться, сказать: знаешь, я так устала. у нас так много работы, а рыцарей вечно не хватает. пошли выпьем. я - пива, тебе, так уж быть, разрешу давиться соком. и помоги мне, пожалуйста, с документами. сотню лет никто не помогал мне с этими проклятыми документами. только вернувший дилюк еще пах бы дорогой, промокший под дождем, ботинки измазаны пылью, волосы растрепаны. он, конечно, помог бы. джинн была девочкой, которую превратили в магистра. дилюк был мальчиком, которого хотели превратить в идеального рыцаря. но он всегда был чем-то другим. она знала это. и, к несчастью, никто, кроме нее. в жизни и смерти никто не знал его, как она. даже кэйя. особенно кэйя. в этом, возможно, и была вся проблема.