Спасение утопающих

      Доктор Сато смотрел долго и выжидающе. Глаз за его толстыми стеклянными очками было почти не видно, хоть мужчина и периодически протирал их белой шелковой салфеткой, стекла все так же оставались мутными, с едва заметными разводами от ткани и ещё чего-то, что Ханагаки обозначил как пот.       Такемичи потерял счет проведенным в лечебнице дням, начал задыхаться от недостатка общения и скуки. Чувствовал в горле непроходящий вязкий ком. Сам того нехотя, начал со своим надзирателем разговаривать. Голова отплывала куда не нужно, будто у пьяного, но контролировать это состояние не получалось. Хоть прошлую жизнь он и проводил в одиночестве, человеком был компанейским и в изоляции чувствовал себя мягко говоря некомфортно, едва глотнув общения в кругу прошлых-не-прошлых настоящих друзей. Чифую не хватало. Разговоров с ним. Вывернутой наружу души, со всеми проблемами и переживаниями, когда точно знаешь, что тебя не бросят, поддержат и обязательно помогут. Когда не чувствуешь себя таким уязвимым и слабым. Лучше бы его били, до крови, до сломанных ребер, до звезд перед глазами. Боль Ханагаки ещё мог выдержать, всегда справлялся с любыми побоями и ранами, рассеченной в сотый раз губой, синяками, ноющим телом, но не с одиночеством.       Сначала Такемичи говорил на отвлеченные темы вроде погоды или того, что подавали на прошлый ужин, пресного и невкусного. Иногда рассказывал о себе обыденные вещи, вроде любимого цвета и просмотренных фильмов, того как прогуливал школу и впервые сел на байк, чуть не врезавшись в припаркованную в паре метров машину. Доктор Сато его не перебивал, внимательно слушал, изредка делая пометки в своем блокноте. От шуршания ручки по листу бумаги Ханагаки невольно морщился. Он изо всех сил старался казаться адекватным, чтобы его скорее отпустили на волю. При этом нервно дергал плечом, заламывал пальцы и подолгу смотрел в окно, которое в рабочем кабинете не было испорчено белыми решетками, дарило ощущения покоя и… свободы? Хоть немного, недостаточно, но кислорода. Ловил в себе стихийное желание разбушеваться, начать разносить кабинет по кусочкам, швыряя книги и статуэтки со стола в стены, так, чтобы громко было и чтобы в ушах звенело от криков, только слишком свежи были воспоминания о галоперидоловой «коме», после которой отходишь целый день. Не хотелось снова туда… к себе в голову.       Такемичи с неудовольствием для себя заметил, что препарат и так называемая терапия ему помогали. Действовали, черт бы их побрал этих мозгоправов. В первое время было очень тяжело, постоянно хотелось спать, а сейчас навязчивые мысли, какофонией звучащие в голове, стали тише, разносились, будто из-за стены, из-под толщи воды, но уже не над ухом. Все ещё был слышен шум, но слов не разобрать. Он сам чувствовал себя спокойнее, и, хоть и не хотел признавать, ему это нравилось. Тревога никуда не ушла, но притупилась и больше не занимала все его мысли, помогала смотреть на вещи рационально, не загораться по каждой мелочи. Ненависть не жгла сердце, а лечащий врач больше не казался страшным монстром, желающим изменить всё его существо.       Только как бы ни были хороши уколы и таблетки, выгнать образ Майки из его головы они не могли. Ханагаки помнил о нём каждую секунду: когда просыпался и засыпал, когда чистил зубы и ел утренний рис, когда подолгу смотрел на улицу или приходил в кабинет доктора Сато, для так называемого лечения.       И постепенно открывался. Было ли это желание высказаться или слепая надежда, что его поймут и помогут. Никого другого у него не было. Только этот мужчина может проложить ему путь на свободу. К Майки.       Заставляя говорить, он не настаивал и не призывал к откровенности. Было в докторе Сато что-то привлекательное, если называть простыми словами — надежное. Казалось, будто ему можно рассказать, что угодно и он выслушает, поддержит. Обязательно поймет — он же профессионал. — Понимаете, — тихо начал Такемичи, нервно царапая заусенец на большом пальце. — Есть возможность все исправить, чтобы Майки не стал преступником. Это звучит безумно, но я правда верю, что всего этого можно избежать.       Доктор Сато посмотрел на него удивленно и слегка напряженно. Рука сама потянулась к ручке, отчего у Ханагаки внутри всё замерло — сейчас снова напишет новые подтверждения, что он больной на голову. Запрет надолго, увеличит дозировку или вовсе заменит препараты на более тяжелые. Посадит в комнату с мягкими стенами без окон. — Сано Манджиро уже преступник, — констатировал доктор Сато, так и не дотронувшись до блокнота. — Вы не в силах исправить ошибки прошлого. — В силах, — сказал Ханагаки и еле слышно и прикусил язык.       Явно было не лучшей идеей рассказывать все так психиатру, который от его признаний скорее всего красным по белому поставит приговор «больной» и запрет в лечебнице до конца дней. Такемичи передумал, хотел сказать, что прыгает во времени, но слишком боялся, поэтому решил увести разговор в другое русло. Такое же неприятное, но хотя бы не сулящее ему пропиской в психушке на пожизненное с диагнозом шизофрения, биполярное расстройство, психоз и ещё сотню терминов, значения которых он не знал, только периодически слышал в документальных криминальных хрониках. Любить ведь не преступление? — Мы… — звучало жалко и тихо. — любим друг друга.       Глаза доктора Сато загорелись, у Ханагаки получилось его обмануть. — Романтическая привязанность к похитителю вполне обычное явление. Так ваша психика старается защититься, внушает вам, что опасности нет и всё произошедшее правильно. Не стану говорить за Сано и его мотивы, он у меня на приеме не был, но вы, Ханагаки, явно заблуждаетесь в своих чувствах. Говорите себе, что влюбились, чтобы угодить похитителю, защититься, внушить ему и себе, что ситуация под контролем. Напомню, сейчас вы в полной безопасности и никто не сможет вам навредить.       Внутри Такемичи что-то болезненно стрельнуло, вспыхнуло пламенем и тут же угасло. Было в словах психиатра что-то правдивое, в чём разбираться совершенно не хотелось, ведь если он начнет, то и правда поверит, словно под гипнозом решит, что он дурак, а его Майки злодей… Не мог же Ханагаки придумать свои чувства, чтобы понравиться Майки и вернуть его волю к жизни. Не мог же он всё время ему врать, чтобы совершить прыжок. Не мог же? — Вы ошибаетесь, — пробормотал Такемичи. — Это началось ещё в подростковые годы, — соврал. — Мне он всегда нравился. — Поэтому вы бросили свою невесту перед алтарем, чтобы быть вместе с объектом своей привязанности, несмотря на то, что тот стал преступником?       Похоже, слухи о мозгоправах были не шуткой. Они и правда могли считывать людей, забираться в голову и вытаскивать то, о чём думать не хотелось. Такемичи закусил губу, оторвал раздражающий заусенец, наблюдая за маленькой багровой капелькой на пальце. Тут же стер её, чувствуя неприятное жжение. Долго смотрел на свои руки, не находясь с ответом. Взглядом цеплялся за каждую неровность на пальцах, кусочек, кожи, который можно было оторвать, чтобы отвлечься на боль. — Думаю, на сегодня мы закончим.       Сато положил руки на стол, теребя салфетку, никак не помогающую его грязным очкам. Почувствовал перемену в его настроении. За окном смеркалось, рабочий день подходил к концу и как бы он не хотел помочь запутавшемуся в себе мальчишке, дома его ждала семья. — Поразмышляйте на досуге о ваших чувствах к Сано Манджиро, после мы сможем вернуться к этому разговору, когда вы будете готовы. Помните, Ханагаки, я вам не враг и хочу помочь вам справиться с травмой.       Ханагаки царапнул отросшими ногтями по ладони. Глупо посмотрел на белые полосы, почти разочарованно вздохнул, потому что не увидел красных капель, как от кровоточащего заусенца. На подсознании захотелось большего. — Я понимаю, спасибо вам.       Такемичи слабо кивнул, поднялся со своего места, дождался провожающую его до палаты низенькую медсестру, с которой он мог бы справиться за минуту. Но не смог заставить себя.

* * *

— Он ничего не ест уже три дня, стоит сообщить об этом начальству? — Не стоит. Захочет жить, будет есть. И почему мы должны следить за этим… — охранник сдерживался в выражениях, не позволяя себе ругательства перед младшим по званию.       Сано, смотрящий пустым взглядом в стену, немного повернул голову на звук чужих голосов. Сейчас он находится в камере временного содержания, один, так как его надзиратели боялись, что самый разыскиваемый преступник Японии может взять заложника. И Манджиро бы взял, только для того, чтобы выпросить телефонный звонок или информацию. Смех да и только, Коконой, чахнущий над его золотом, даже имея все средства, не смог пробить к нему адвоката. Хотя, скорее всего, очень старался. Или прятался. Телефон у Майки забрали, и пусть там было не так много личной информации, лишь пара переписок с Тачибаной, судебные эксперты будут проверять его вдоль и поперек. Следовало разбить устройство, но он об этом как-то не подумал. Хаджиме ему тысячу раз твердил, чтобы Майки избавлялся от улик, а он всё равно не смог сдержать обещание, пусть и во время этих разговоров на каждое слово кивал головой как болванчик.       Сбежать не выйдет. Была в начале идея с голодовкой, при которой один из охранников зайдет в камеру насильно накормить, и тогда Сано его вырубит. Со всеми оставшимися силами справится с двумя вооруженными солдатами. Разомнет затекшие ноги, ударит так, что искры из глаз полетят. Только его окружали три камеры внутри тесной серой комнаты, ещё с десяток в коридоре и неизвестно сколько закрытых дверей, которые не получится открыть без ключ кода и пароля, который он не знал. Побег маячил перед глазами, и Манджиро с неудовольствием отмечал, что он слабак и не выйдет победителем один против десятков вооруженных охранников.       Майки не нравилось чувствовать себя слабым, только он решительно не мог ничего.              Что было с Такемичи, он не знал, оставалось надеяться, что его благоверный сейчас находится в лучшем месте. В это слабо верилось. С Майки никто не разговаривал и не отвечал на вопросы. Было желание ударить себя кулаком в грудь и заявить, что он, как гражданин Японии, имеет право на звонок, на адвоката и на информацию. Вот только Сано хорошо понимал, что такой как он, пусть и юридически может требовать соблюдения закона, но он настолько опасен для общества, что ему просто не позволят.       Жрать хотелось невероятно. Желудок скручивало в тугой узел, но только от одного взгляда на тюремную похлебку рвотные позывы подступали к горлу. Над ним определенно издевались, подавая обветренный рис и рыбу, полную костей, где мяса было едва на самом хвосте. Ничего сладкого. Лучше сдохнет, чем станет жрать эти помои. Мог бы пожаловаться на условия содержания, но куда уж ему, главе Бонтена, разглагольствовать о правах человека.       Вот бы сейчас пережаренного до состояния угольков соленого бекона и рамена из пластиковой коробки.       Майки много пил. Вода принесенная охранниками быстро кончалась. А отдающая хлоркой из-под крана сидела в горле мерзким привкусом. Приходилось пить и задерживать дыхание, чтобы хоть как-то справиться с омерзительным послевкусием. Сано боролся с головокружением, изредка жевал принесенные зернистые тайяки с бобовой пастой, сухой и невкусной, тут же выворачивая желудок наружу перед одиноко стоящим унитазом. Ему нужно было быть сильным, и в тоже время голос в голове бормотал, что пора уже наплевать на всё, поддаться течению и перестать бороться. Было стыдно осознавать, что без поддержки он бессилен.       Сано хотел адвоката. Проклинал Коконоя, искренне считая, что тот его бросил и сбежал с офшорами группировки.       О прогулках под решетчатым небом можно было только мечтать. Его не выпускали даже в наручниках. Манджиро много спал, проваливаясь в беспокойные сны, и по пробуждению не чувствуя себя отдохнувшим. Ему снились смерти друзей, рассказы Такемичи о том, как он кого-то в прошлом-не-прошлом-настоящем убивал. Память периодически переносила его в дождливые Филиппины, в тот крохотный домик со змеями на пороге, враждебными соседями и пропахшем моторным маслом и кислым запахом ржавчины подвале. Было, наверное, хорошо. В любом случае лучше, чем сейчас. Или в коттедж на берегу Фукуоки. Море алкоголя, нервный Ханагаки, нависающий над ним. Язвящий под боком Санзу, лицо которого, обмотанное бинтами, то и дело мелькающее перед глазами. Было и сладко, и больно, но ни капельки не стыдно.       Майки всех подвел.       На очередном допросе Сано держался ровно. Смотрел с вызовом на хмурящегося полицейского, по бумажке зачитывающего все его преступления. Список был длинным. Желание язвить было сильнее Манджиро. — Да, похитил, и что такого? Не он первый, не он последний. Это все, что вы смогли на меня нарыть? У вас, копов, конечно, есть глаза, но вы ни черта не видите!       Приглашенный следователь смотрел на него зверем, рука с ручкой слегка подрагивала. Если сначала тот и пытался документировать каждое слово Сано, то после лишь нервно дергал глазом. Боялся. Манджиро был скован металлическими наручниками, тянущимися короткой цепочкой под стол, чтобы он даже не смог приблизиться к другим людям. Как собака на поводке. — Вам следует быть осторожнее, — заговорщически шепнул Сано, наклоняясь ближе. — Мало ли какой несчастный случай. — Вы угрожаете правоохранительным органам, я правильно понимаю? — Я просто предупреждаю. Я здесь, но мои люди по всей стране и за её пределами. В ваших же интересах написать о том, какой я замечательный, безобидный, чистейшей души человек.       Майки откинулся обратно на стул. Звякнули цепи. Он оскалился. — Вы бы хоть о семье подумали.       Его было уже не остановить. Годы, проведенные в группировке, не прошли даром. Сано не в первый раз общался с полицией, знал куда можно надавить, чтобы неопытные юнцы поддались. Мужчина же, сидящий перед ними, хоть и очевидно нервничал, сминая в руках важные бумаги, старался держаться ровно и не давать слабину. Это было сложно, когда перед тобой такой монстр. — Вам лучше побеспокоиться о своей семье, — следователь выдавил из себя подобие улыбки. — Хотя, если мне не изменяет память, жены у вас нет, а всех родных вы давно похоронили.       Майки дернулся вперед, цепи противно резанули по ушам. Следователь отшатнулся назад, роняя свой органайзер на пол. Бумажные листы рассыпались в разные стороны. — Ну вы же знаете с кем разговариваете, к чему эти нелепые манипуляции? Или что, думаете, раз я перед вами сижу в наручниках, то ничего сделать не могу? — ядовито выплюнул Сано, мрачнея и переходя на зловещий шепот. — Будете свою семейку по мусорным бакам собирать, если ещё найдете. Да даже если суд мне электрический стул назначит, сколько же времени до этого момента пройдет? Мои люди работают быстро и качественно. А поскольку наш диалог записывается, всем слушающим говорю — Бонтен будет действовать жестко и радикально. Не на тех напали.       Следователь и не думал поднимать бумаги. Помрачнел взглядом, вспоминая, каков его долг на самом деле. Поправил воротник белой рубашки и встал, ударив ладонями по столу в приступе храбрости, но тут же отошёл в сторону. — Вы правы, наш диалог записывается, и будьте уверены, все ваши угрозы лишь усугубят приговор.       Сано напряг все мышцы, руки обожгло металлом, видимо он слишком резко поддался вперед и поцарапал тонкую кожу на запястьях. Они горели огнем, обещая оставить после себя красные следы, которые Майки расчешет до кровавой корки. — Запомните одну простую вещь, — тем временем не унимался мужчина. — Добро всегда побеждает! — Добро…       Хихикнув, Майки опустился обратно на стул. Что это «добро» вообще такое? Для него добро это друзья рядом, в безопасности и надежды на светлое будущее. А чужие люди — фон. Уничтожать фон — не зло. Добро себе. Вот бы эти парадоксальные мысли сформулировать во что-то адекватное.       Допустим, если он умрет, Такемичи ведь сможет своей магией нашаманить новое будущее? И пусть его сознание навсегда потеряется во времени, ведь Ханагаки сможет построить будущее, о котором так мечтает. Всё ему, как он хочет, лишь бы был счастлив. Пусть казнь, ничего страшного. С этой мыслью стало так легко. — Добро — это миф, — выдал Манджиро, после заминки. — Я перед вами распинаться не буду и мысли свои не открою. Вы тоже запомните кое-что. Время моё.       Не раскрывая, что или даже кто это «время», допрос закончился.       Сидя на полу в холодной камере, Сано медленно покачивался из стороны в сторону, то и дело стукаясь светлой головой о стену, ничего внутри не чувствуя. Как там его Такемичи? Он ничего не мог сделать, и Майки не мог. Их судьбу взяли в руки чужие люди, ни черта в этом мире не понимающие.       Манджиро замер на месте, рассматривая свои ладони. Собрался с духом, решил, что умирать не имеет права. Подобрался к засохшей на сквозняке рыбине на подносе, не без отвращения взял в руки, снял зубами небольшой кусок, борясь с тошнотой и пальцами вытаскивая изо рта тонкие кости. Через силу сглотнул. Зажал рот рукой, чтобы не вырвало. Пусть он ничего сделать и не может, но быть сильным обязан.

* * *

— Значит вы утверждаете, что можете путешествовать во времени? И с помощью этой «силы» можете изменять будущее? Звучит довольно интересно. Ханагаки, как давно у вас начались эти… фантазии? — Скорее не путешествия, а прыжки во времени, — Такемичи заметно стушевался. Молчать было свыше его сил. Хотел держать в секрете, но не сдержался, слишком поверил в доктора Сато. Выпив утренние «колеса» решил, что его, такого несуразного, обязательно поймут правильно. Поверят в магию и выпустят наружу. Голова начинала подводить. — Понимаете, расстройства подобного спектра вполне могли повлиять на ваше искаженное восприятие реальности, — его надзиратель не выражал ни капли обеспокоенности. будто привык к подобным бредовым мыслям. — Оттуда и тревожные мысли, и страхи, и святая уверенность в том, что преступника можно исправить. Вы вините себя в произошедшем. Вероятнее всего, ваша психика таким образом пытается защититься от суровой реальности. — Да, возможно, — Ханагаки согласился, на секунду поверив, что ему все путешествия во времени и правда могли присниться.       Доктор Сато вновь протер свои очки, на мгновение замешкавшись и отложив их в сторону. — Более того, вы не помните события последних двенадцати лет. Амнезия подобного плана лечится крайне тяжело. В последние две недели вы ведете себя достаточно спокойно, думаю, мы могли бы перевести вас в общую палату. — Я буду не один? Правда? — Всё так. Общение с другими пациентами может помочь вам жить настоящим и не цепляться за прошлое. Мы полагаем, что изоляция отрицательно на вас влияет, поэтому решаемся на столь рискованный шаг.       Такемичи нахмурил брови, метнулся взглядом к расцарапанным до красного ладоням. — Не отпустите? — Не сейчас, — заверил мужчина. — Нам нужно убедиться, что вы не представляете опасности для общества, а главное для самого себя. — Извините, я не могу перестать думать о Майки. — Это пройдет, — доктор перед ним выпрямился, складывая руки на груди в замок. — Вы справитесь.       Если сможет справиться. Жизнь после последней сессии и правда стала легче.       Новый сосед, развалившийся на соседней койке, сверкнул перед ним шрамированной улыбкой, добавившей к себе пару уродливых швов.