Фонари вдоль дороги

      На обложке свежего выпуска «Страстного Ревашоля» девушка закрывала грудь книгой. Симпатичная модель, длинные ноги и белая кожа, заигрывающий взгляд. Гарри дрочил, представляя, как она гладит его, женские мягкие руки, которые он совсем не помнит, но мысли возвращались к Эдит Таумбаум. К ее распахнутым глазам и хрипу из рваного горла. Гарри остановился. Фотография тела женщины на белом столе стояла перед глазами. Живот — черная опустошенная дыра, хранилище органов. Настроение совсем пропало.       Три дня тянулись как неделя.       Жан предложил, что аудиозаписи — краткое изложение книги, которую они нашли на заводе. Кассеты копировали и распространяли — некоторые повторялись. Еще Жан удивился, с какой педантичностью кассеты были расставлены в коробке, будто их складывал человек, который всю жизнь проработал в архиве. Гарри представлял, как Эдит Таумбаум сортирует нераспроданные кассеты, отмечает их в журнале, копирует и занимается этим в свободное время после работы. Можно сказать, у нее было два рабочих места. Как же одиноко и отчаянно это звучит.       После смены Гарри прослушивал телефонные звонки. Он набирал по номеру, который выпадал в телефонной книге, вслушивался в гудки, надеясь услышать чужие разговоры, и сбрасывал, когда трубку брали. Он хотел еще раз услышать голос Колет Морган. Или услышать Серость. Или просто хотя бы не чувствовать себя бесконечно одиноким.       Печатная машинка трещала, как заведенная. Тишина — Жан сверялся с записями и отчетами, сравнивал прослушанную запись и текст книги. В массивных наушниках он выглядел комично, так изображают пилотов в комедиях. Только Жан не выглядел веселым, напротив, он хмурился, а уголки губ сползали на подбородок. Уже неделю они расшифровывали аудиозаписи. Кассеты стопкой стояли у магнитофонов, казалось, меньше не становилось. На одну кассету уходило около двух часов. В отчете так и отмечали: «Запись 7. Записи 8-15 повтор записи 7». Запись 16, записи 17-24 повтор записи 16. И так каждый день.       Может, Гарри работал бы быстрее, если бы не отвлекался. Мысли занимали то девушка из нового номера журнала, то бизнес-ланч из кафе напротив, но чаще всего Гарри спорил с высказываниями Джека Алена, будто вел диалог. Иногда он представлял, как группа отчаявшихся людей толпятся в крошечной радиорубке на заброшенном заводе. Гудение проводов и мигающие кнопки.       Ему попалась запись одной из их встреч. Голоса переговаривались, смеялись, перебивали друг друга, рассказывали истории. Обычная дружеская вечеринка, слышался звон бутылок. Половина компании мертва. Жутко слушать голоса мертвых, будто час их жизни вырезали, и теперь он повторяется в эфемерном пространстве. Будто они никогда не расходились.       Гарри сбросил наушники.       — Пошли пообедаем в кафе напротив, — предложил он. — Мне хватает ровно на бизнес-ланч.       Жан поднял голову. Наушники сжимали его череп.       — Ты пробовал их кофе? — спросил Гарри.       Жан стянул наушник на затылок.       — Чего? — переспросил он.       — Будешь обедать?       — Нет, — Жан натянул наушник обратно.       Бизнес-ланч включал в себя кофе, салат и второе. Если брать с собой, то заказ складывают в картонный контейнер, в меру очаровательный, как пробник. Еще в бумажный пакет входили пластиковая вилка, сахар, салфетки, трубочка и рекламный флаер. Удобно, практично, но дорого, если посещать кафе ежедневно. Гарри экономил — в начале месяца он покупал слишком много пива.       Он стоял сбоку от кафе, курил, держа бумажный пакет. Собирались черные тучи, но дождь все никак не шел. В обеденное время улица всегда была оживленной. После удушающей тишины и голосов мертвых людей хочется послушать городской шум. Пыхтящие мотокареты, разговоры, пищание светофоров, музыка в кафе — гул успокаивал. Мир жил.       В каморке с магнитофонами тишина стояла стеной. Казалось, в ней замирает время. Гарри протянул Жану салат.       — Перекуси, — попросил он.       Жан со вздохом убрал наушники.       — Чем мне есть? — хмуро спросил он.       — Сейчас я доем и отдам тебе вилку.       — Боже, блять, не нужно, — устало прошипел Жан. — Что у тебя?       — Не знаю, — Гарри перебирал вилкой картофель. — Жаренный картофель с курицей.       Жан закрыл лицо руками. Его вид можно было назвать не просто уставшим, а вымотанным.       — Я заебался. Тяжело слушать этого мужика, — признался он. — Не понимаю, как он нашел поддержку, почему его слушали? Я наткнулся на бухгалтерскую сводку за февраль. Они уходили в плюс. Продажа кассет прибыльное дело.       — А книга? — спросил Гарри.       — Что «книга»? Напечатать даже такую поебень выйдет дорого, — Жан поднял книгу, показывая ее толщину. Около семидесяти страниц, пожелтевшая бумага, мягкая картонная обложка. — Я почему-то уверен, что это пробный вариант. Хотя кто знает, может, там, на радиостанции, лежат другие экземпляры.       Гарри медленно жевал курицу. Сухая и пресная.       — Мы можем проследить, откуда идет сигнал? — спросил он.       — Конечно, — Жан бесцельно листал страницы. — Мне вот очень интересно, где их лицензия.       На станцию не нужно лицензии, говорит Гарри. Это же магнитная волна, она ничья, она просто существует в пространстве. Нельзя же обложить налогом воздух. Жан смотрит на него, как на дурачка.       — Это незаконно. Называется радиопиратством, — объясняет он. — Нельзя производить вещание в эфире без лицензии. Ди-джеи могут включать интеллектуальную собственность, а без разрешения владельцев — это незаконно. Они же не платят проценты за использование, — Жан повел рукой. — И их деятельность мешает другим станциям. Ну, ты понимаешь.       «Нихера не понял», — подумал Гарри.       — А в чем проблема? — не успокаивался он.       Жан потер ладонью лоб, зажмурившись, будто у него разболелась голова.       — Основная проблема в том, что лидер секты имеет доступ к эфиру, — произнес он на выдохе. — Он довел до суицида как минимум троих человек.       — Мне показалось, они были рады стать частью чего-то масштабного, — задумался Гарри. — У них была цель. Ты слышал записи их встреч? Там, где в конце еще высказываются. Все говорят, что им теперь не страшно. Разве ты не хочешь быть уверенным, что после смерти не будет боли и разочарования?       Они долго смотрели друг другу в глаза. Когда тишина стала невыносимой, Жан отвел взгляд.       — Ты путаешь разные вещи, — он нахмурился. — Одно дело, когда человек сам решил уйти из жизни. А другое — когда какой-то сумасшедший убеждает, что так будет лучше.       Взгляд Жана потух. Да, Жан часто думал о смерти, но он уверен, что можно побороть желание бросить все. Он борется, он ходит по врачам и пьет таблетки, он не собирается сдаваться. Даже если сильно устаешь и хочется прекратить существование, можно найти в себе силы. Жан живет будто по инерции, пока не кончится энергия от приложенной силы.       Гарри протянул ему вилку.       — Поешь, — попросил он.       Жан открыл пластиковый контейнер.       На следующей пленке сначала играла музыка. Видимо, эту кассету записывали второпях, синтезаторные перезвоны в медлительном темпе сменились шипением, снова послышалась музыка, которая обычно играет в лифтах, и резко ее прервал голос.       — Бардо вызывает Бенеша.       Тишина.       Гарри замер. Какое-то нехорошее предчувствие поднялось в груди.       — Бардо вызывает Бенеша. Ответь, как слышно? — голос девушки исказился на мгновение, будто она заикалась. — Ты поймал сигнал?       — Бенеш на связи. Слышу отлично, — голос мужчины. — Установил антенну. Сейчас настраиваю волну. Может, мне отплыть дальше, чтобы связь была лучше?       — Ни в коем случае, — уговаривала его девушка.       — Итан, немедленно возвращайся, — ворвался третий голос. Голайтли, или Эдит Таумбаум. — 6 баллов. Ты погибнешь. Это не стоит того, слышишь?       Голос зашипел, как рябь на воде, звук качался: то становился тихим, то очень громким. Слова распадались на эхо.       — Не нервничай ты так, — простовато ответил мужчина. Настроение у него было хорошее. — Когда еще будет такая гроза?       — Уберите, блять, эту женщину! — ворвался четвертый голос. Мужской, сердитый и злобный, почти рычащий. Слышалась ругань между ним и Эдит. — Бенеш, как слышно? Ты настроил волну?       — Возвращайся немедленно! — кричала Эдит.       Поднялась какофония из криков. В радиорубке находилось минимум трое. Четвертый ждал, когда на другом конце связи успокоятся. Напоминает подслушанный разговор.       — Бенеш на связи. Волну настраиваю.       — Ты погибнешь! Плыви обратно!       — Отлично. Сигнал сильный?       — Я ничего не вижу. Заплыл в самый туман.       Запись завизжала. Пронзительный писк резал уши. В нем будто собрались все разговоры разом, вся музыка, все звуки. Так звучит вечность: переговоры, радиопомехи, обрывки телепередач, записанные для эфира джинглы, реклама, пение. Гарри узнал этот шум. Память всей человеческой истории.       — Итан, ты в порядке? — обеспокоенный голос девушки, новый и четкий, прорвавшийся из информационного шума, снова был поглощен какофонией.       Диктор из рекламы советовал купить по скидке новые товары, три десятка яиц по цене молока. Поступления зимней обуви. Ребенок спросил, можно ли ему остаться в гостях еще на час. Женский голос напевал известную песенку. Завтра, в то же время, новая серия «Дунканов», сразу после вечерних новостей. Мы создали увлажняющий крем с новой формулой, мы заботимся о вашей коже. Голос перечислял цифры. Пронзительные помехи. Во всех сферах своего бытия человек будет окружен все более плотно силами техники. Весь выходной я смотрел в окно, на площадь, как торгуют на рынке. Сходим в кино в пятницу? Белый шум — это отзвук зарождения Вселенной. Снова мелодия, какую включают в магазинах, и шипение на пустой волне.       Напоминает, когда ночью переключаешь каналы по телевизору.       — Нет, там другая мелодия. Колет, Колет, Колет Морган, — пропел мужской голос, похожий на Итана. Но складывалось такое чувство, будто он ни к кому не обращался, будто это была запись из другого отрезка времени. — Колет, милая моя. Позови мне крошку Эдит… Не смейся! — мужчина хрипло, по-доброму рассмеялся. — Эдит, пообедаем вместе? Я закончу ближе к семи. Буду ждать у таксофона.       Звук записи зажевал протяжный писк, который обычно бывает на телеканале после конца вещания. Гарри приложил ладонь к потному лбу. Он только что был свидетелем последних минут неизвестного мужчины. Он слышал, как умирает человек, как его память проживает перед смертью самые теплые яркие события, которые хочется переживать снова и снова. Как пластинка, по которой прыгает игла.       Кассета продолжала крутиться. После помех заиграла легкомысленная песенка эпохи диско. В ней пелось, что, если ты скучаешь, просто позвони своей девчонке, она всегда готова пойти с тобой на танцы, ведь девушки всегда накрашены. Запись была с шумами, глухой и с эхом, ее перезаписывали и, скорее всего, распространяли через руки. Она звучала как прожитые годы.       Гарри снял наушники.       — Жан, — позвал он.       Викмар жевал салат, но все его внимание поглотила бухгалтерская книга. История изменения цифр, по которой легко прочесть, чем жила маленькая нелегальная радиостанция. Жан Викмар был профессионалом, он смотрел на цифры и подсчитывал нарушения. Он профессионал, он удивительный человек, он может быть сердитым, а после пошутить и рассмеяться, правда редко. Он мог грубо ругаться, а потом говорить так, будто ничего не произошло. От него пахло сигаретами и мылом. Он чувствует, мечтает, планирует, у него есть любимые вещи, а чего-то он избегает. Он искренне негодует и испытывает боль каждую секунду своей жизни, просто от того, что существует. Это и значит быть живым. Быть эмоциональной экосистемой, заключенной в плоть.       Гарри не мог представить, что Жан Викмар когда-нибудь умрет.       — Жан, ты должен это услышать.       Перемотка. Кнопка запуска.