Фонари вдоль дороги

      Карта Джемрока изрезана линиями. Жан водит по ним пальцем, объясняет, где находится широта, что такое долгота, по каким цифрам он их определяет. Он показывает металлическую коробочку с выдвижной антенной. На корпусе несколько крошечных, со спичечный коробок, экранов, в них бьются стрелки. Жан называет это пеленгатором.       — Северная часть Мартинеза, — Жан указывает на линию побережья.       — Где ты это достал? — Гарри рассматривает аппарат. — Долго с ним разбирался?       — За одну ночь.       Гарри внимательно рассматривает лицо Жана.       — Когда? Этой ночью? — он вспомнил, что Жан не указал в журнале время ухода. — Ты сегодня спал? Слушай, а где ты нашел все эти цифры?       Вопросов — миллион.       — Ты такой умный, — Гарри восхищенно поджимает губы.       — Ой, блять, прекрати, — шипит Жан. Он смущен. — Даже ребенок разберется.       — Ты ездил на завод?       Жан помолчал, придумывая ответ.       — Ты мне не доверяешь?       Жан не отвечает.       — Мне нужно было разобраться со всем самостоятельно, — наконец, объясняет он.       «Ладно. Хорошо. Я больше ему не авторитет», — обиженно думает Гарри.       — И что там находится? — он указывает на точку, которую обвел Жан.       — Не знаю.       — Может, башня антенны? Типа таких, которые передают телефонную связь?       — Нет, — Жан качает головой. — Возле воды их не ставят.       «Точно, вода!» — восклицает про себя Гарри.       — Помнишь, Эдит Таумбаум писала в дневнике, что им нужна была лодка? — напомнил он. — Там может быть причал.       — Да, им было необходимо заплывать, чтобы ловить радиосигналы, — задумался Жан.       Ему потребовалось полчаса, чтобы найти моряка, плавающего в соседние изолы и ушедшего на пенсию четыре года назад. Он изучил досье Итана Тылу. Это было два дня назад. Многое сходилось: медицинское заключение, что господин Тылу облучен Серостью, работа с бортовым радиоприемником, установка ретрансляционных вышек, права на водный транспорт, холост, детей нет. Двоюродная сестра опознала тело.       — Итан Тылу устанавливал антенну на воде, — продолжал Жан. — Чтобы ловить сигналы Серости. Там не только причал, они могли сделать из него радиорубку.       Давай работать, предлагает Жан и садится за стол. Давай просто продолжим дешифровать кассеты. Давай уже закончим с этим делом.       На записи Джек Ален говорит, что Серость — информационный поток, куда попадает наша память. Гарри нажимает паузу и быстро печатает. Кнопка пуска. Джек Ален говорит, что мы приходим из небытия, проживаем одинокую жизнь, а после наша память сливается с общей. После смерти ты не один, ты становишься общим информационным шумом.       Гарри перестает печатать. Он слушает дальше.       — Таким образом мы как бы становимся бессмертными, — говорит голос на записи. — Если наша личность состоит из воспоминаний, то после физической смерти мы продолжаем существовать. Поэтому смерти в привычном понимании не существует. Это переход на метафизический уровень.       «Но суть личности в том, чтобы меняться», — задумался Гарри. — «Память просто помещается в Серость и перестает развиваться, она не приобретает новых знаний или воспоминания. Если смотреть с такой стороны, то Серость и есть смерть. Просто каким-то образом получается связаться с ней».       Неожиданное воспоминание. Одним летом, на выходных, Дора предложила поехать на пляж. Они приехали к обеду, и начался ливень. Гарри бежал, прикрывая голову полотенцем, а Дора, прижимаясь тонким гибким телом к стене магазина, махала ему рукой. Она смеялась, что они промокли. Отдых был испорчен. Дора показывала на извилистый берег и рассказывала, что дальше стоит маяк. Она пахла морской водой, сыростью и цветочным шампунем. Она рассказывала, что тот маяк рисовал один из художников, который пытался уловить в своих работах Серость. Там, рассказывала она, большая влажность, и поэтому собирается густой туман. Говорят, в нем можно потеряться. Уже дома она достала альбом с акварелью и показала ту самую картину. Красно-белый, как леденец, маяк, размытый клубнями тумана.       — Жан, — позвал Гарри. — А в том месте, которое ты нашел, стоит маяк?       Жан перевел уставший сонный взгляд на Гарри.       — Не знаю. А что? Ты там был?       — Не помню. Скорее всего нет.       Жан широко зевает, щурится и продолжает печатать. Слова отскакивают от его пальцев с цоканьем. Лента гудит, мотается в кассете, щелчок — она останавливается. Звон печатной машинки, еще один щелчок, и лента снова бежит вперед.       Джек Ален рассказывает, что, при определенных настройках антенн, можно брать информацию из Серости, как это делают Невинности. Серость как книга, куда записана вся человеческая история, мы можем открыть ее на любой странице. Если есть информация, то ее можно записать и воспроизвести. Этим они и занимаются: архивируют информационный поток Серости.       — С Серостью возможно общаться, — говорит голос Джека Алена на кассете. — Если выловить определенный сигнал, то гипотетически возможно связаться с памятью определенного человека.       «Но с ним вряд ли получится общение», — подумал Гарри. — «Получается, ты будешь говорить с чьим-то воспоминанием. Или, совсем шизофантастическая теория, будешь говорить с прошлым, типа перемещения во времени. Это невозможно. Вообще никак невозможно!»       — Жан, как думаешь, в Серости возможны перемещения во времени? — спросил Гарри.       — Физически — нет, — ответил Жан, не открываясь от клавиш. — Хотя Серость — это антиматерия, в ней ломаются все физические законы. Поэтому, думаю, в ней любая немыслимая хуйня может произойти.       — Недели три назад, когда я тебе звонил, я слышал голос Колет Морган, — припомнил Гарри.       Жан перестал печатать. Он нахмурился, не отрывая взгляда от клавиатуры.       — Она сказала, что смерть — это дорога домой, усеянная фонарями. То же самое слышали Эдит Таумбаум и другие, когда начали эксперименты с радиосигналами. Она писала об этом в дневнике.       — Типа ты слышал разговор из прошлого? — уточнил Жан. — Думаешь, из-за крошечной радиостанции телефонные сигналы и Серость смешались, и они создали… Хуй его знает… Временную петлю? — Жан беспомощно размахивал руками, подбирая слова. — Ебанистика какая-то, честно.       — Это похоже на то, когда начинает фонить вся техника в округе, — подсказал Гарри.       Жан медленно покачал головой.       — Ладно, это занимательный мысленный эксперимент, — неожиданно мягко сказал он. Видимо, его заинтересовала рожденная теория, и он будет ее обдумывать позже, когда отдохнет. — Но сейчас нам нужно закончить с кассетами и выезжать по координатам. Боже, сука, — на выдохе прошептал Жан, закрывая лоб ладонью. — Осталось совсем немного.       «Скоро эта история закончится», — подумал Гарри.       Цокот клавиш звучал до вечера.       Жан спит за столом, голова лежит на согнутых руках, нос упирается в локоть. Он попросил разбудить его через пару часов, но Гарри пожалел его. Ему нужно отдохнуть.       — Просыпайся, — Гарри мягко гладит Жана по плечу. — Уже девять.       За дверью слышны разговоры, звон телефонов, шаги. Некоторые собираются домой, часть остается на ночную смену.       — Ты закончил с кассетами? — сонно бормочет Жан, не поднимая головы. Глаза закрыты.       Джек Ален где-то в северной части побережья Мартинеза. По Долине Собак бегает безумный мужик с татуировкой на лбу. Четыре человека из их команды мертвы. Еще одна женщина, возможно, сейчас пытается настроить радиосвязь с Серостью. Она облучена, ее сознание пропускает через себя воспоминания миллионов людей. Она, возможно, уже не помнит, кем была. И два детектива, которые оказались свидетелями этой странной истории.       — Давай сегодня отдохнем, — предлагает Гарри. — Меня жутко утомила болтовня Алена.       Июльская жара сменилась на августовские дожди. Небо было постоянно залито темными облаками. Казалось, вот-вот должен пойти дождь. Он собирался, но никак не начинался. По утрам, когда Гарри шел на работу, по асфальту тянулся прозрачный туман. И сейчас, когда они вышли на улицу, туман витал на горизонте, смазывая улицы.       Жан согласился остаться у Гарри на ночь. Он был слишком вымотан, чтобы ехать к себе. Он лежал на растрепанной постели, в форме РГМ, черные брюки и белая рубашка с короткими рукавами. Постель менялась около полугода назад, грязнее не станет. Жан обнимал подушку, прикрывая сонные глаза.       — Я так устал, что не могу уснуть, — сказал он. — Давно я у тебя не был. Почему ты еще не переехал? У тебя слишком большая квартира для одного.       Гостиная, спальня, просторная кухня и раздельный санузел. Раньше здесь ютились два человека, склонные к скандалам и взаимным обвинениям.       — Хочешь жить со мной? — предложил Гарри без надежды, что Жан согласится.       — Спасибо, мне нравится моя квартира.       Жан никогда не сможет заработать на собственное жилье. На зарплату работника РГМ невозможно купить квартиру, если не собираешься платить кредит до пенсии. С их рабочей спецификой большая вероятность не дожить до нее. Жан и не хочет связывать себя с домом. Все равно не кому передавать жилье. Когда он выйдет на пенсию, то переедет в родительский дом, там же и умрет, а после жилплощадь передадут молодой семье. Так Жан Викмар и проживет. Как и многие одинокие люди. Его жить предсказуема.       — Могло быть и хуже, — говорит Гарри. — Тебя бы могли подстрелить, и пуля бы застряла в позвоночнике. Ты бы выжил, но остался бы парализованным инвалидом.       Жан лежит с закрытыми глазами. Он пахнет сигаретами и кофе.       — Или безработным. Жил бы на пособия и пожертвования от неравнодушных. Они всегда отдают такие уродливые вещи. И консервированную еду.       На подоконнике тихо играет радио с песнями, давно вышедшими из моды.       — Или что может быть хуже?       — Работать с тобой, — шутит Жан.       Он открывает глаза. Губы растягиваются в улыбку, щетина чешет подушку. Он очень красивый, когда улыбается.       — Я все время думаю, — тихо говорит Жан, — Что чувствовала Колет Морган перед смертью? Она убралась, собрала вещи, положила документы так, чтобы мы их увидели, и затянула петлю. Она была готова к смерти. Надела чистое белье…       Жан тяжело вздыхает. Его взгляд печальный и задумчивый. Он тоже иногда думает о самоубийстве, возможно, планирует его. Каждая ночь для него испытание. Он продолжает жить, потому что некому заменить его на работе.       — Жан, — тихо говорит Гарри, — Я боюсь одиночества. Я боюсь умирать.       — Я тоже. Я очень боюсь умирать, но очень этого хочу.       Радиоприемник поет медлительную песню, популярную когда-то, лет двадцать назад. Под нее танцевали в клубах, ее посвящали девушкам, кого-то эта песня спасла в тяжелые времена, кто-то переслушивал ее на пластинке целыми днями.       — Мне очень тяжело. Я так больше не могу, — признается Жан.       Гарри помнит, как Жан, сгорбившись, сидел на поребрике, закрывал лицо рукой и кричал: «Иди на хуй!». Он прятал слезы. Стояла глубокая ночь. Началась зима. Жан прятал слезы, и темно-кобальтовая ноябрьская ночь утешала его морозным ветром. Гарри помнит, потому что тогда где-то потерял шапку, и уши горели от холода.       — Я заставляю себя хоть что-то сделать, — продолжает Жан. — Меня убивает беспомощность. Я вижу, что мы всегда приходим слишком поздно, мы никогда не успеваем, мы не можем никому помочь, мы всегда опаздываем. Некоторые ситуации невозможно решить. Это не в наших силах. Мы можем только написать отчет и взять новое дело, которое проебем.       Перед сном Гарри представляет, как стреляет себе в висок. Как темная кровь катится из носа и заливает грудь, кровавые сгустки собираются у раздробленной головы, а череп расколот, как скорлупа. Все, чем он жил: его воспоминания, эмоции, желания, его увлечения и знания, его хорошие и плохие стороны характера, его личность — все оборвется. Все останется в прошлом. Ничего не будет. Тяжело и страшно это осознавать.       — Как я могу помогать другим, если не в состоянии решить свои проблемы? Я — беспомощный долбоеб, — хрипло говорит Жан. — Я хочу умереть.       — А как же я? — спрашивает Гарри. — Ты меня оставишь?       Жан цокает языком, переворачивается на спину.       — А хули делать? Жить, пока не умрешь? Ален слишком складно пиздит. Про связанное общечеловеческое сознание, информационное бессмертие… Как по мне, это хуйня.       — Если бы ты умер, я бы мог связываться с тобой через Серость. Мы могли бы слышать друг друга.       — Чтобы ты доебывал меня и после смерти?       Они молча смотрят друг на друга, пока Гарри не смеется.       — Я бы тебе рассказывал, что у нас происходит в участке, — мечтательно сказал он.       — Это как оставлять сообщения на автоответчик, — прервал его Жан.       Они снова молчал, думая о своем. Гарри вспоминал гудки в черной трубке. Звонишь поздно ночью, чтобы услышать хоть кого-то, чтобы хоть кто-то отговорил тебя от глупых мыслей. Просто, чтобы почувствовать, что в мире еще остался хоть кто-то живой.       Они говорят одновременно.       — При любом раскладе, ты умрешь раньше меня, — говорит Жан.       — Я не хочу оставаться один, — говорит Гарри.       Они смотрят друг на друга.       — Мне очень одиноко, — повторяет Гарри. — Когда я умру, кто будет обо мне помнить?       Ответа не может быть.       Гарри тянется, чтобы оставить поцелуй на губах Жана. Он уже сотни дней не делил ни с кем кровать. Чужое тепло смущает и провоцирует. Гарри Дюбуа не умеет отказывать своим побуждениям, в этом его проклятье. Жан замер. Как будто целуешь мертвеца. Или спящего. Щетина колет губы, и Гарри слизывает с них боль. Жан говорит, что завтра они арестуют Джека Алена, нужно выспаться. От него пахнет сигаретами. Жан сглатывает, рассматривает пышные усы Гарри и собирается что-то сказать, но плотно закрывает губы.       — Заведи будильник на семь утра, — просит он.       Песни на радио сменяются незаметно.       Гарри помнит, как Дора сонно спрашивала, завел ли он будильник, а после проверяла, не веря ему.       Жан снимает брюки и переворачивается к стене, закрываясь одеялом.       Тихий дождь бьет по жестяному карнизу. Гарри курит, наблюдая, как дышит спящий Жан. Плечи поднимаются, опускаются, качаются, как меха на заводе, слышно сопение. Жан спит. Сны сменяются, напоминает то, как переключаешь телевизор — интригует, что покажут на другом канале. Ночь молчаливая и задумчивая. Кажется, что завтра может не наступить.