Шёпот цветов

Шаг за шагом Минхо приближается к стадиону, ворота которого уже открыты на распашку. За забором виднеется газон ярко-зелёного цвета и мелкие капли росы блестят на нём, отсвечивая лучи солнца. Время на часах показывает 8:55. Не самое ранее утро для села, но для Минхо бодрствование даётся тяжело всегда. Особенно после того, как солнце взойдёт, потому что режим сбит к чертям. Несмотря на относительно раннее утро, солнце нисколько не щадит, оно печёт также сильно, как и в полдень и чёрт его знает, как спасаться от такой жары. Минхо ступает за ограждение и поправляет лямку сумки на плече, которая неприятно натирает кожу даже сквозь ткань тонкой футболки. На поле он уже видит команду, которая наверняка чувствует себя лучше тренера, хотя их кислые лица говорят об обратном. В летний период, а, то есть, в период самых важных соревнований, Ли решил проводить тренировки по два раза в день: утром и вечером. Это тяжело и мучительно, особенно в такую жару, но выхода нет, нужно пахать. Правда предложение это успели раскритиковать все, кому не лень. И родители, и директор стадиона, и конечно же, сами дети, ведь для них такая нагрузка в новинку. Минхо оставалось лишь закрыть на эти возмущения глаза и уши, и просто делать так, как нужно ему. Он знал, что дети продолжат ходить, знал, что будут ныть, но тренировку не пропустят. Слишком уж дорого им то, что они имеют. Они любят футбол всей душой. Поле-их второй дом и чувствуют они себя здесь максимально комфортно, а этим нужно пользоваться. Но если быть серьёзным, то с большим спортом нельзя по-другому. Либо ты делаешь результат, либо делают тебя. Всё просто. У каждого детство играет в одном месте, и это надо как-то решать, переводить их энергию в нужное русло. Многим из них уже почти 17 и Минхо отлично понимает, что в этом возрасте у них на уме. Они подростки, которые хотят жить полной жизнью, и Хо никак не отнимает у них эту жизнь, он просто немного её корректирует. Он даёт детям определённую свободу, ту, которую родители им дать не могут. Взрослые привыкли всё контролировать и им плевать на то, чего хотят дети. Потому что сами родители знают, чего они хотят от ребёнка и им кажется это нормальным. Минхо же позволяет им показать себя, позволяет им быть теми, кем они являются на самом деле. Детьми. Ведь это действительно важно. Все они такие же дети, как и Минхо раньше. Он помнит это время слишком хорошо. Наверняка потому что оно было лучшим для него. Он помнит те чувства, что охватывали его каждую тренировку и помнит, как любил своего первого тренера. Он хочет, чтобы его любили также. Он с понимаем относится к выходкам мальчиков. К их дракам, спорам, играм. Это нормально для них, просто нужно правильно обращаться с командой. А правильное общение-это общение на равных. Хо нисколько не стесняется бегать с ними по полю, бить сало команде проигравших и даже давать шелбаны за «обновку». Он и сам не понял, как это произошло, но за эти два года парни стали ему родными. Настолько, что до слёз обидно, когда понимаешь, что каждый из них скоро пойдёт по своему пути. Вся эта ваниль-это хорошо, но в адекватном объёме, ведь пока ещё есть цели, которых необходимо достичь. Взять кубок района, главная из них. Пускай первые места для них не что-то из ряда вон, но настолько серьёзных побед, к сожалению, не было. Минхо намерен прервать этот порочный круг вторых и третьих мест и наконец взять этот злосчастный кубок. Тем более, возможность такая выпадает в последний раз с таким составом. Ещё одна причина, по которой стоит постараться-это будущее мальчишек. Многие из них слишком перспективные, чтобы можно было просто пустить этот талант в никуда. На серьёзных соревнованиях часто присутствуют футбольные агенты, которые выискивают новых игроков для топ клубов страны. Минхо хочет помочь команде вылезти отсюда, хочет, чтобы хоть кому-то из них «повезло» также, как Чану и Чанбину, например. Самому не удалось воплотить мечты в реальность, поэтому он постарается помочь другим. Тренер говорит команде начинать разминку, а сам присаживается на едко-зелёную траву, выпрямляя ноги. Сильно морщится от острой боли в правом колене, поэтому он успокаивающим движением начинает потирать больную ногу. Будто думает, что это действительно поможет. Косится на сумку, что валяется подле него и невольно вспоминает в каком кармашке лежат таблетки. Наверное, во внутреннем, ведь носить во внешних карманах, когда любой может заметить их-себе дороже. Кто потянул его выпендриваться на любительских играх? Тот голос, что постоянно желает доказать что-то. Тот, что постоянно ноет, и шепчет ему, говоря, что он-ничто. Пустое место. Он доказал этому голосу, что владеет навыками, доказал, что может защитить ворота, а какой ценой? Оглядывается вокруг, и тянется к воде. Прикрывает глаза под ярким солнцем и откидывается спиной на створ ворот, который удерживает его в сидячем положении. Пытается сконцентрироваться на чём-то хорошем, но всё напрасно, мысли, подкормленные щемящей болью, сами улетают в самый неприятный отрывок его жизни. Долгое время газон яркого цвета вызывал лишь отвращение. Он избегал стадион всеми способами. Шёл домой со школы по длинной дороге, чтобы только не видеть эти противные ворота. Не выходил на старое школьное поле, пускай оно слабо напоминает то, для чего создано, но ворота с обоих сторон так и кричали: ФУТБОЛ. Благодаря освобождению по физкультуре, которое он получил в 9 классе и имел его до конца учёбы, у него успешно получалось бегать от своих страхов и не ловить паническую атаку при виде одного только мяча. Хотелось то ли реветь, то ли разнести всё к чертям. Этот период был отвратительным. Для ребёнка, который всю свою сознательную жизнь играл в футбол, страх к своему хобби был необъяснимым. Гнев и отрицание стали самыми долгими этапами. Слишком долго плакал в закрытой на глухо комнате; слишком долго отгонял от себя людей, которые его любят; слишком долго молчал на приёме психолога. Едва ли чем помогала эта женщина, она то и дело спрашивала: Минхо, как ты чувствуешь себя сегодня? Никак. Не чувствует себя совсем. Но Минхо не говорил ни слова. Просто пялил в одну точку, делая вид, что он в комнате один. Он проходил через это сам, в одиночку. Не смел просить помощи, потому что считал, что не достоин её. Было мучительно больно свыкаться с мыслью о том, что всё кончено. Что никакой «Манчестер Сити» тебе не светит, что ты так и останешься здесь один, что поле теперь твой главный враг. Это правда больно. Особенно, когда ты ребёнок. Особенно, когда ты бредишь футболом. Он не винил того, кто сделал это. Он знал, что здесь виноват только он сам, что никто не просил его лезть на рожон. Никто не просил играть жёстко. Никто не просил калечиться. Но вот он здесь. Лежит на больничной койке с загипсованной ногой и едва ли чувствует её. Жизнь похоронила его. У него было много дней, когда он чувствовал столько страданий, что даже не мог выразить их словами. Часто задавался вопросом, справится ли он со всем этим, потому что он уже был сыт по горло. Сыт таблетками, уколами, белыми стенами, что окружали его повсюду, противной едой, которую с трудом можно было назвать съедобной. Он был сыт больничной жизнью. Некоторые дни труднее других, и это нормально. Существуют взлёты и падения. Это нормально. Твердил он себе. Но нормальным ли было желание умереть? Нормально ли когда ты закрываешь глаза, надеясь не проснуться? Нормально ли когда твои щеки не просыхают от слёз? Нормально ли, что болит не только покалеченная нога, но и что-то глубоко внутри. Сердце, наверное. Единственный человек, которого Минхо даже не пытался оттолкнуть (да и было бы это бесполезно), была мама. Она всегда была с ним. Она проводила у его кровати дни и ночи; смотрела с ним фильмы, вытирала слёзы, которые скатывались по щекам; кормила его и поглаживала голову, говоря, что всё наладится. Минхо не раз слышал, как она рыдала в своей комнате ночью, а на утро приходила к нему как ни в чём не бывало с дежурной улыбкой на лице и словами о том, что они справятся со всем вместе. Она была сильной и только это заставляло Минхо не сдаваться. Она говорила, что в конце концов, лучшие дни наступят. Свет просочится обратно. И он верил ей. Он хотел ей верить хотя бы ради неё самой. Ему очень часто снились кошмары в те времена. Часто видел ненавистное поле в свете уличных прожекторов и часто снова умирал. Там. На поле. Слышал крики и свисты. Видел кровь по всему газону, что простилался больше чем на 10 метров в длину. Плакал от призрачной боли в ноге. Снова просыпался и желал, чтобы это закончилось. Мама находила его мокрым от пота, дрожащим и плачущих навзрыд от страха и обиды. Она лишь гладила его по голове и укладывалась спать с ним. Ей было плевать, что Минхо скоро стукнет 17. Он был маленьким мальчиком для неё. Он был её сыном, который страдает слишком много для своего возраста. Он был для неё тем, кого она безмерно любила, и она умела игнорировать колючки, которые Хо часто выпускал. Она знала, что ему нужна помощь. Болезненные воспоминания врезались в память каждый раз, когда колено начинало ныть и каждый раз, когда он видел этот ужасный цвет зелени, а значит, это происходило часто. Он бросает взгляд на команду и позволяет им самим провести разминочные упражнения. Обычно он не даёт себе халтурить, но сейчас боль слишком сильная, чтобы просто встать, не придав этому значения, а он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Чтобы кто-то видел его слабым. —Я хочу тебе помочь. Позволь просто побыть с тобой. —Мне нужна твоя жалость. –шипел он в ответ обеспокоенному Бан Чану каждый раз, когда тот приходил к нему домой. Он знал, что обижает и его, и Чанбина таким поведением. Знал, но ничего с этим не делал. Разрывался от чувства стыда. Не позволял команде поддерживать его, а капитана (Чана) не пускал и подавно. Потому что у старшего инстинкты матери, потому что Минхо видел проблески грусти в его глазах постоянно, когда тот обращал свой взгляд к нему. Ему не нужно была жалость. Ему не хотелось быть обузой. Это было защитной реакцией, как когда-то сказал психолог. —Это не нормально, Минхо. Прими это как есть, скажи, что тебе больно. —Но мне не больно. Было больно. Очень больно. И дело даже ни столько в физической боли, которая пронизала ногу словно тысяча иголок впивались в кожу, дело больше в моральной. Если колено переставало ныть после пары таблеток обезбола, то грызущая боль в душе не затихала никогда. Сначала он задыхался от слёз в истерике, колотил по стенам мячами, швырял свои медали, а потом тихо хныкал в подушку, понимая, что слёзы закончились. Это совсем другая боль, когда ты больше не плачешь, а просто делаешь глубокий вдох и принимаешь это как должное. Жизнь была несправедлива, это он твердил своей команде, приучая её к дисциплине и сложностям, которые им предстоит пройти. Жизнь-это лотерея, которую ты уже заведомо проиграл, если не родился среди богачей, потому что тебе придётся пахать. Жизнь не гладит по головке, она бьёт по ебалу. Это он понял в тот момент, когда валялся на мокрой от дождя траве и умирал от боли под громкие возгласы людей. Когда тело обдало холодом; когда понял, что не может подняться; когда нога онемела, а он слышал противный хруст коленки, которая неестественно вывернулась; когда врачи кололи уколы и боялись сказать и слово в присутствии Хо, потому что им было жаль его. Он понял эту жизнь слишком рано. Он слишком рано повзрослел. Детство не кончалось. Обстоятельства вытянули Минхо оттуда принудительно. Воспоминания вспышками проносятся в голове. Потому что он всё ещё на этом долбанном поле. Тогда ему казалось, что вся нога в крови, казалось, что он сейчас умрёт от потери крови, но…но на ней было лишь пару царапин и следы от зеленой травы. Лучше бы там была кровь. Ведь встать он всё равно не мог. Его потащили на носилках в машину скорой помощи, как долбанную куклу, которая не в состоянии даже поднять голову. Он помнит, как мама бежала за ним, плакала; помнит тренера, который считал виноватым себя; помнил лицо того мальчика, что сделал подкат и долго смотрел вслед удаляющемуся на носилках Минхо. Помнит всё. И ему хотелось сказать, что всё нормально. Что вообще-то, виноват только он. Что он сделал это, он и будет страдать. Минхо встряхнул головой, прогоняя неприятные воспоминания. Оглядел команду, что уже строилась для разделения на группы и кивнул Чонину (капитану), чтобы тот продолжал то, что делал. Всю тренировку просиживает на траве и мысленно проклинает себя за это, только вот боль не утихает, и он навряд ли сможет простоять на ногах и пять минут. Провожает парней улыбкой и «пятюней», которую даёт каждому из членов команды. Дожидается пока все уйдут с поля и прикрывает глаза понимая, как тяжело будет тащиться до дома в такую жару. Держится за железную балку ворот и с трудом встаёт на одну ногу, пытаясь больную держать на весу. Но так не получится идти, поэтому он делает несмелый шаг к сумке и почти падает, но вовремя подставляет руки, спасая своё лицо от удара о траву. Идёт вдоль улицы медленно, хромая. Молится, чтобы никто не увидел его в таком виде. Жалеет, что не надел штаны, потому что открытая нога приносит дискомфорт, кажется, будто она не защищена. Толкает тяжёлую дверь дома и вваливается в прихожую, сразу же падая на диван. Слышит тиканье часов. Тяжело дышит и чувствует, как капелька пота стекает по шее, впитываясь в тёмную футболку. Откидывает голову назад и наконец позволяет себе почувствовать что-то кроме боли, а если быть точнее, то запах. Сладкий запах ягод, что витает по комнатам дома. Блять. Мама дома. —Минхо, это ты? –знакомый голос раздаётся из кухни, и темноватая макушка выглядывает из-за стены. —Привет! –старается звучать как можно естественнее. Хмурый взгляд матери не предвещает ничего хорошего. Только не выходи из кухни. Она полностью выходит из комнаты, оглядывая сына с ног до головы. Чуть опускает очки на переносицу и смотрит долго, внимательно. —Всё нормально? –он кивает и давит улыбку, но наверняка она выглядит ужасно. —Выглядишь уставшим. –продолжает женщина, протирая руки о свой фартук. Рецидив с ногой уже не в первый раз и он постоянно чувствует вину именно перед ней. Перед мамой. Потому что она заслуживает больше, чем сына калеку, как думает сам Минхо. Поэтому он молчит. —Просто не выспался. Она уходит обратно на кухню подозрительно оглядываясь через плечо на своего сына. Она, кажется, всё чувствует, но почему-то не говорит ни слова. Минхо ей благодарен за это. Минхо входит в комнату, держась за стенку. Чувствует жар, что просачивается в комнату через открытое окно и поспешно закрывает его. Укладывается на кровать, предварительно плотно заперев дверь на замок. Дышит также часто, боль не утихает ни на секунду. Таблетка не работает. Утром боль была слабее, наверняка «прогулка» до стадиона и обратно дала о себе знать. Дерьмо. Тянется к прикроватному шкафчику и открывает самый последний ящичек. Не глядя копошится в нём, пока не чувствует полиэтиленовый пакет. С облегчением выдыхает, доставая его, и принимает сидячее положение. Открывает упаковку и чувствует неприятный запах больницы, морщит нос, не желая окунаться в воспоминания о пустых стенах палаты и пугающих людей в белых халатах. Шуршит, открывая шприц, а затем наблюдает как лекарство чуть брызгает из кончика иголки. Это зрелище чуть пугает, но страх, что мама заметит его хромающего больше, поэтому он не медлит. Внимательно оглядывает колено, проходясь по нему пальцами, затем сжимает зубы и втыкает шприц прямо в нежную кожу, на которой виден красноватый шрам. Чувствует пронизывающую боль так остро, что перед глазами мутнеет. Начинает тошнить, скорее от нервов, чем от таблетки, принятой дестью минутами ранее. Щурит глаза, пока вливает лекарство в ногу и с выдохом вытаскивает иголку из кожи. Забрасывает все упаковки в рюкзак и закрывает его на молнию. Закидывает голову вверх, стараясь дышать ровно. Оглядывает себя в зеркале напротив, которое встроено в шкаф. Видит, как ужасно выглядит: бледное лицо и красные глаза, мешки под глазами выдают секрет о бессонных ночах, а волосы выглядят словно метёлка. Думает о том, что во время травмы выглядел в сто раз хуже и немного успокаивается. Падает на кровать, приводя дыхание в норму. Смотрит на часы, что висят на стене напротив, и прикрывает глаза. Должно пройти через двадцать минут. Настойчивый стук в дверь не получается игнорировать слишком долго. —Да? –с психом спрашивает Минхо, поднимаясь на локтях. —Минхо? Почему ты закрылся? У тебя всё нормально? –он слышит неспокойный голос мамы и пытается встать, чтобы открыть замок. Нога ноет, но уже не чувствуется пульсирующей боли. Смотрит на часы. Прошло 3 часа. —Всё в порядке, мам. Я просто уснул. –поясняет шатен, стоя в дверном проёме и удерживаясь на весу только благодаря деревянной двери. —Ты мне не нравишься сегодня. –она щурится, словно пытается насквозь прочесть сына. —У тебя ничего не болит? Болит слишком много всего, чтобы говорить об этом. —Нет. Всё хорошо. – снова пытается выдавить улыбку. Какой же цирк. Не хочется давать ей повод расстраиваться. Она и так многое перетерпела и Минхо считает себя виноватым за это. Нельзя давать ей повод переживать снова. —Пойдём обедать. –она кивает головой в сторону кухни и исчезает, скрывшись за стенкой. Он только сейчас чувствует запах еды, что просачивается в комнату, слегка сгибается пополам из-за непонятной боли в животе. Глотает слюну, скопившуюся во рту, и пересиливает себя. Обедают в полной тишине, прерываемой лишь стуком полочек о тарелки. Минхо чуть ли не давится едой, пытаясь втолкнуть в себя хоть что-то. Это вкусно, правда. Он обожает мамину еду, но сейчас и кусок в горло не лезет. Во рту чувствует противный сладковатый привкус и он глотает как можно быстрее, стараясь не пережевывать. Это побочка от укола. Тошнить будет до конца дня. Запах еды пробирается глубоко внутрь и тревожит всё, что может. Глаза прикрываются, а скручивающее чувство в животе не предвещает ничего хорошего. Минхо подрывается с места, пытаясь бежать (насколько это возможно). Летит в туалет и выплёвывает всё, что съел пару минут назад. Мать громко кладёт палочки на стол. Закрывает глаза и проводит руками по волосам, стараясь успокоить себя. Она всё поняла. Проебался. Минхо проебался. Выходит из туалета минут через десять и жадно глотает воды, пытаясь избавиться от неприятного жжения в горле и противного вкуса на языке. Миссис Ли сидит на том же месте и устало оглядывает сына. Поджимает губы и качает головой. Хо старается не смотреть ей в глаза. —Укол? –спокойно спрашивает она. Минхо не остаётся ничего, как кивнуть, виновато пробегаясь взглядом по лицу матери, но он не осмеливается смотреть на неё долго. —Что случилось снова? —Неудачно ударил ногу. –голос ровный, но если так продолжится, то это ненадолго. —Вот как. –она тяжело вздыхает. —Ты же врёшь? –склоняет голову на бок, не боясь смотреть прямо на сына. —Подкат сделали. –сдаётся парень. Мама кивает, вставая из-за стола и нервно проходится по кухне, теребя рукава своего кардигана. Она кутается в свою кофту сильнее, словно стараясь отгородиться от внешнего мира. —Когда? —Вчера. —Почему не сказал? –голос твердый и строгий, но без доли упрёка. Становится страшно. —Мам, я… —Минхо, почему ты так ведёшь себя? Я думала, что заслуживаю твоего доверия. Почему ты молчал? –она почти кричит, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие. Но Минхо умеет выводить. —Заслуживаешь... –тихо бурчит он, проглатывая ком в горле. Я просто устал быть обузой. Устал мучать всех. —Мы поедем к врачу. —Нет! –он повышает голос, замечая, как женщина вздрагивает. —Мы не поедем. Ты знаешь, какой серьёзный этап соревнований сейчас… —Мне плевать на эти соревнования, если ты страдаешь. –она тычет пальцем ему в грудь, подходя ближе. —Всё пройдёт через пару дней. —А если нет? —Тогда поедем. —Ты опять будешь мне врать. —Не буду. Честно. —Я переживаю за тебя. —Я знаю. –он выдыхает, словно всё это время ему перекрывали воздух. Чувствует ладонь мамы на своей руке. —Пожалуйста, береги себя. –в её глазах читается страх. И Минхо снова стыдно за то, что он заставляет её так себя чувствовать. —Ты не идёшь сегодня на вечернюю тренировку. И до конца недели не будешь ходить. —Чего? —Либо так, либо едем в Сеул. –она предупреждающе сжимает руку сына в своей ладони. —Звони Чану, пусть заменит тебя на пару дней. Тебе нужен покой. Она не терпит пререканий и игнорирует нытьё Минхо до тех пор, пока он покорно не берёт телефон в руки, набирая знакомый номер. Мама сидит перед ним, внимательно слушая беседу. Видимо лимит доверия исчерпан. Чан тоже беспокоится. Минхо не говорит, что подразумевает под своим «заболел», но Бану не нужно объяснять. Он знает слишком много. Тихо отвечает «хорошо» и тяжело вздыхает в трубку. Но он не стал читать нотации или учить его чему-то. Он просто выслушал и согласился помочь. Он ценил эту черту тактичности в друге. Когда Минхо бросает трубку, он грустно опускает взгляд на ковёр. —Он сказал, что сможет. –Миссис Ли кивает, слегка улыбаясь. Затем хлопает сына по плечу и просит его лечь на кровать. Она не отходит от Хо ни на минуту. Сидит с ним, смотря свой сериал. Гладит его по волосам, пока тот шипит от горячего компресса на ноге и слушает как тот пытается оправдаться. Притаскивает Суни на колени к Минхо, ведь знает, что это, единственное, что сейчас может заставить его улыбаться. Аккуратно осматривает колено и слегка поглаживает его по руке, ожидая пока Минхо заснёт. Следующие два дня Минхо проводит в постели и чувствует, как боль угасает. Терпит, когда мама делает очередной укол и валяется в кровати, кутаясь в них как в кокон. Мучает себя мыслями. Страдает, потому что не видит команду уже второй день и скучает по своим выходкам на пруд. Вспоминает последнюю рыбалку и глупо улыбается. Думает о Джисоне и о том, как тот справляется с бессонницей эти два дня. Он не хотел кичиться, но ему кажется, что есть его заслуга в том, что Джисон спит хотя бы днём (как он сам говорит). Ему неприятно видеть, как кто-то страдает чем-то похожим, с чем самому Минхо приходилось сталкиваться. Травма в полной мере дала понять, что значит не спать от боли. Сейчас всё проще, обезболы усмиряют боль, и пускай не на все 100%, но до достаточной степени, чтобы Хо мог провалиться хотя бы в короткий сон. Воротится в кровати, перекатываясь с одного бока на другой. Хочет плюнуть на всё и уйти на рыбалку, но мама, что спит в гостиной, останавливает его. Да и будет стыдно смотреть ей глаза. Слышен лай собак и тихий шорох шин по асфальту, из окна дует приятный ветерок, который заносит в дом запах ночной свежести. Листья шебуршат, переговариваясь, а коты, усевшиеся на заборе, разбавляют тишину тихим пищанием и недовольным шипением, которое явно не нравится Суни. Мони (дворовая собачка) изредка лает, наверняка замечая в гуще травы прозорливых ежиков и ящериц, которые живут своей лучшей жизнью. Среди этих деревенских звуков проскальзывает неестественный шум: шуршание камней и подошв по дороге. Минхо с любопытством поднимается на локтях, пальцем отодвигая лёгкую занавеску в сторону: хочет узнать, кто же так нагло бродит по пустым улицам в такой час. Фигура за окном не сильно высокая. Массивная толстовка и штаны прикрывают всё тело, а кепка на голове кажется совсем не в тему. Сейчас же ночь… Это же Джисон. Это он. Минхо принимает сидячее положение, сильнее выглядывая из окна и спокойно наблюдает за парнем, чувствуя непонятное предвкушение. —Это ты? –голос с улицы звучит непривычно громко. —А ты кого хотел увидеть? –он топчется на месте, подходя ближе к забору. —Тебя. Наверно. –быстро отвечает Хан. —Я приходил на тренировку вчера вечером, сегодня утром тоже и вечером тоже. И на пруд ходил вчера, сегодня. –он тараторит, не оставляя шанса вставить и слово. —Тебя не было. Чан сказал, что ты приболел. И адрес сказал. И я вот… –он разводит руками, чуть поворачиваясь. Походит на милого заблудшего котёнка. Стоп. Что? Мило? Минхо тормози. —И ты решил прийти…–Минхо оборачивается на стену за собой, вглядываясь в часы, —в три часа ночи? –он слегка улыбается, наблюдая в ночной темноте лёгкий испуг и смущение младшего. —Ну я…да. –он кивает сам себе. —Ты же вот не спишь. —А если бы спал? —Но ты же не спишь! –давит Хан. —Ты тоже не спишь. –уже спокойнее подмечает Хо. —Не могу. Опять. —Хуйня. —Ага. –они смотрят друг на друга пару минут, не произнося ни слова. —Я просто хотел узнать в порядке ли ты? И не нужно ли тебе чего-нибудь? —Чего, например? –старший склоняет голову на бок и клянётся, что видит, как Джи слегка закатывает глаза. —Лекарств, например. –выдаёт он голосом, который подразумевает что-то очевидное. —Лекарства есть. –отвечает Минхо, также нагло пялясь на парня. —Только мне скучно. Хан удивлённо смотрит на него и в ночной мгле едва ли видны его моргающие глаза. —И? –он ожидающе тянет слово, топчась на одном месте. —Зайдёшь? Поболтаем. –он не уверен насколько корректно приглашать Джисона в дом ночью и не уверен, что тот понял его правильно, но Минхо просто забивает на это. Ему правда скучно лежать без дела и без возможности выйти. Он удивляется своему порыву позвать кого-то в гости, особенно в такой час, особенно мало знакомого парня, но по непонятным причинам Хо видит в нём кого-то особенного. Возможно это глупо, но говорят, что психологические травмы сближают. Он не уверен в правдивости этих слов, но уверен на все сто, что Хан травмирован тоже. Он видит это в его блестящих глазах, которые норовят заплакать слишком часто, которые глядят на него с детской невинностью и желанием быть услышанным. Минхо чувствует тонкую связь, которая прозрачными ниточками цепляется за запястья обоих. И чувствует, что не должен позволять этим нитям разрываться. —Ты…ты не против? –он кажется маленьким оленёнком в свете ярких фар. Такой же потерянный и запуганный. Минхо смешно и он старается сохранять серьёзное выражение лица, чтобы не спугнуть младшего сильнее. —Меня не было на пруду два дня. –говорит старший, ковыряя цветочный горшок на подоконнике. —У тебя же есть, что рассказать? –Джи быстро кивает. —Только…сможешь залезть через окно? Теперь смеётся Хан. —Что, тайно приглашаешь меня в дом? –он игриво поднимает брови и теперь черёд Минхо закатывать глаза. —Мама спит. –чуть улыбается Хо. —Смогу конечно. Ли наблюдает за тем, как ловко Хан залезает на окно, при этом тяжело дыша. Он запрыгивает на подоконник и снимает кроссовки, передавая их Минхо. Перекидывает ноги через окно и тихо приземляется на паркетный пол. В комнате темно и душно. Лишь открытое настежь окно позволяет окутать комнату свежим ветерком. —Снова кошмары? –интересуется Минхо, смотря на то, как Хан устраивается на мягком одеяле. Он кивает, спиной облокачиваясь к стене. —Это не совсем кошмары, просто сны беспокойныес. –Хо кивает в понимающем жесте. Минхо усаживается рядом с Ханом и по привычке вытягивает колено, и слишком поздно понимает, что сделал. —Это что? –Джисон прикасается к перебинтованной эластичным бинтом колену, смотря то на него, то на Хо. Ли поспешно пытается убрать ногу, но шипит, когда та сгибается. —Это и есть твоё «заболел»? –спрашивает Хан, не убирая руки с ноги старшего. —Не важно. —Это Сан тебя так? Сильно болит? Может в больницу? Вдруг что-то серьёзное? —Успокойся. –Хо кладёт свою ладонь поверх руки младшего. —Всё нормально сейчас. И нет, это не Сан. —Но он подкат сделал в эту ногу, и ты тогда… —Хани, тише. –он успокаивает его, жестикулируя руками. —Мама. Джисон прикрывает рот рукой и кивает. —Это просто рецидив. —В смысле рецидив? –смешно шепчет Джи. —Ты знаешь, что это значит? —Да, я не тупой! –возмущается Хан. —У меня была травма и вот снова. Физические нагрузки провоцируют. —И жёсткие подкаты, очевидно, тоже провоцируют. –Минхо молчит, аккуратно кивая. Они сошлись на том, что не будут обсуждать эту тему сейчас. Минхо сказал, что не хочет, а Джисон мог лишь кивнуть в ответ. Сам младший тоже не горел желанием делиться своими снами и мыслями, и это нормально. Минхо видел в его карих глазах желание забыться хотя бы на мгновение. Они смотрят глупые видео на ютубе и изредка обмениваются комментариями. Хан рассказывает про тренировки и про то, как Чан гоняет пацанов, нисколько не жалея их. Укол обиды чувствуется в сердце. И Минхо не может этого объяснить, поэтому просто продолжает слушать младшего, который умеет красочно описывать ситуации, используя странный сленг и бурную жестикуляцию. Они смотрят футбольный матч, который транслируют на одном из спортивных каналов и тихо переговариваются, поедая яблочный пирог и попивая горячий чай с лимоном, от которого Джи смешно морщится. Минхо притащил половину своей кухни в комнату, надеясь, что мама не слышала, как он и Суни тихо топали по паркетному полу (Суни, кстати, ходит намного громче Хо). Минхо видит, как Хан пытается осмотреться в комнате, когда начинает светлеть и видит, что его увлечённый взгляд направлен на стенку с медалями, кубками и грамотами, он знает, что Хан хочет что-то спросить, но видимо боится испортить атмосферу, поэтому просто мило улыбается, когда Минхо ловит его за разглядыванием и ловко отводит взгляд к экрану ноутбука. Чувствует дуновение лёгкого ветерка и запах свежескошенной травы и цветов; птицы громко напевают свои серенады; оба парня с удовольствием подставляют лицо рассветному солнцу. Минхо ощущает лёгкость и радость на душе от приятного времяпровождения и впервые за долго понимает, что рад не спать до рассвета. Расстаются часов в шесть, когда Джисон спрыгивает с окна и спотыкаясь бежит в сторону своего дома, сгоняя с дороги гусей и уток, которые уже вышли на утреннюю прогулку. Птицы недовольно кричат, и одна даже побежала вслед за Ханом, а Минхо лишь смеясь надеялся, что она его не нагонит.