Мальчики не плачут

Они идут по тропинке всего несколько минут, которые растягиваются для Антона до чёртовой бесконечности. Будто чужое желание потянуть время было не больше, чем прелюдиями, предназначенными для того, чтобы сбить его браваду и дать в полной мере осознать, чем всё закончиться. Осознать собственную беспомощность. Признаться, у них получалось. Пальцы легонько подрагивают от напряжения, пока мысли в хаотичности мечутся туда-сюда. Насколько далеко они от школы, да и вообще от домов? Если Антон будет кричать, его хоть кто-то услышит? Ядовитый голос нашёптывает, что навряд ли и нужно было бежать, пока была возможность. Всё кажется ненастоящим. Наконец, Рома останавливается и оборачивается к нему с немым ожиданием во взгляде. Антон насторожено замирает, вскидывая голову и хмуря светлые брови. Он хочет спросить, какого чёрта здесь происходит, какая реакция вообще от него ожидается. Однако вместо этого лишь сдавленно шипит, когда без предупреждения откуда-то сбоку в него прилетает увесистый кулак. Мир пошатывается и мрачнеет. Антон хватается за лицо, морщась от тупой горячей боли, разлившейся по коже, и поднимает взгляд. Семён злорадно усмехается, разминая пальцы. — Уже не такой смелый, а, говноед? Антон проводит ладонью по лицу и молчит, но не из-за приступа парализующего страха, а потому что ловит на себе внимательный взгляд болотистых глаз. До ушей доносится сдавленный смешок Бяши, что стоит подле Ромы, не вмешиваясь. Сам же Пятифанов выглядит до смешного важно, пытаясь заледеневшими пальцами высечь из зажигалки огонь, чтобы прикурить. Он будто зритель, занявший место в первом ряду абсолютного пустого зала, чтобы посмотреть представление, что разыгрывается для него одного. И если Петрова подобная ситуация раздражает и заставляет недоумевать, то Бабурин, наоборот, приосанивается, будто одним видом говорит: «заметь меня и похвали». — Что-то не похоже на разговор, — наконец, хмыкает Антон, возвращая внимание к Семёну. — Это тебе материал сразу в доступной, блять, форме, — смеётся тот, восхищаясь собственной смекалкой. — По себе меня не ровняй. — А то что? Бурлящий гнев щекочет изнутри, и Антон сжимает кулаки в попытке его подавить. Как же давно он не испытывал такого жгучего желания кого-нибудь ударить. Поведение Семёна поднимает в голове Петрова все желчные воспоминания, успевшие осесть на дно за последние несколько лет. Чувство несправедливости забивает глотку острыми камнями. Неужели он заслуживает подобного отношения к себе? Всего-то на второй день присутствия в этой школе? Да, он позволил себе нагрубить однокласснику, но только после того, как этот самый одноклассник первым нагрубил ему. С дракой то же самое. Антон шумно выдыхает, внезапно примирительно поднимая раскрытые ладони перед собой, со скрипом выдавливая: — Послушайте, я не хочу лезть во всё это, так что давайте сделаем вид, что ничего не было и разойдёмся? — Э-э, ты чё? Зассал? — раздаётся недовольное нытьё со стороны Бяши, в то время как лицо самого Бабурина разрезает мерзкая улыбка. Он делает несколько широких шагов к Петрову навстречу, склоняясь ближе, но говоря достаточно громко, чтобы все присутствующие точно услышали: — Вылижешь мне ботинки — замнём. Антон чувствует, как бледное от холода лицо начинает покрываться красными пятнами смущения и гнева. Вскидывая голову, он упирается взглядом в серые глаза напротив, не видя в них ничего, кроме издёвки. Вот же ублюдок. Губы невольно растягиваются в кривой усмешке, словно поделка пятилетнего ребёнка. Неровная и с трудом склеенная. В одночасье становится плевать и на зрителей, и на попытки мирного решения проблем, и даже на спокойные школьные дни, с которыми он даже попрощаться не успел. — Знаешь что, Семён? Иди на хуй. Глаза Бабурина загораются ненавистью. Тот бросается на Антона столь внезапно, что Петров едва успевает отступить, но всё же частично попадает под атаку. Они валятся в снег, начиная возиться, как обезумевшие животные. На Антона сыпется град ударов. Семён толкает, пинает и тычет. Всё это кажется настолько хаотичным, что в какой-то момент Петров и вовсе теряется, закрывая голову руками и стискивая зубы, чтобы не издать ни звука. Боль то и дело расцветает на теле болезненными импульсами, заставляя картину перед глазами мутнеть. Антону кажется, что экзекуция растягивается до бесконечности, хотя на деле проходит не больше минуты. Семён начинает выдыхаться. Из-за лишнего жира и зимних вещей он натужно дышит и заливается потом, временные разрывы между его ударами становится лишь больше. И Петров понимает, что пора действовать. Когда Бабурин в очередной раз собирается вмазать ему по лицу, Антон изворачивается, вцепившись немеющими от холода пальцами в его щёки, сдавливая. — А-а-а, сука! — от неожиданности Семён отшатывается, что позволяет Петрову извернуться, начав лягаться с бешеной скоростью. Один из таких ударов приходит в цель, следующим он отпихивает Бабурина. Ситуация неожиданно переламывает ход. Перед глазами мелькают вспышки разноцветных хороводов. В голове отчётливо звучит: «тебе пизда». И вот уже Антон сидит сверху на толстяке, занося кулак за кулаком. Злость распирает грудную клетку, не давая сосредоточиться. Бабурин хрипит и хнычет, пытается выбраться, но вновь получает по носу. Раздаётся хруст. Волна удовольствия проносится вдоль позвоночника. Эта свинья заслуживает быть избитым. За всё то, что Антон успел пережить за эти пару несчастных дней. Особенно за сегодняшнее. Внезапный свист проникает в сознание стрелой, заставляя Петрова ненадолго замереть с поднятым кулаком, но всё же обрушить последний удар на голову униженного Семёна. Вместе с этим Антон чувствует, как кто-то хватает его за шкирку куртки, буквально отбрасывая в сторону. Угодив лицом в снег, он отплёвывается и поднимается на руках, оглядываясь. — Я сказал хорош. Ты не слышал? — грубо интересуется Рома, нависая над распластавшимся Семёном. — Эй, свинья, — хулиган тыкает парня носком ботинка и показывает фак, — сколько пальцев показываю? — Р-рома. — Блять, сколько? — Один. — Пиздец ты, лопух. Тебя уделал какой-то, — Пятифанов оборачивается, сверив застывшего, словно перед прыжком, Антона, — ботаник. — Отъебись, — шипит тот в ответ. — Ты за базаром следи, иначе я не посмотрю, что мы решили не вмешиваться, как миленького тебя тут раскатаем. Считай, что разговор на сегодня закончен. Так что пиздуй теперь отсюда, пока мы не передумали. Антон сжимает пальцами снег, сверля Рому яростным взглядом. — Почему я вообще должен тебя слушаться? Что-то не помню, чтобы подписывался под твоими указками. — Тц, сопли сначала подотри, потом выёбывайся. Или я тебе повторить должен, чтобы до твоего контуженного мозга дошло? Поднимайся и вали отсюда, пока можешь, иначе добавки получишь, тогда точно не сможешь всякую хуйню пиздеть. Не теряя зрительного контакта, Антон поднимается на ноги, пошатываясь. Перед глазами на мгновение темнеет. Драка с Семёном не прошла для него бесследно. Петров чувствует это каждой частичкой ноющего тела. Однако отступить сейчас ему не позволяет гордость. Если он послушно уйдёт после всего случившегося, то это будет выглядеть так, будто он послушался слов кого-то вроде Пятифанова? Того, кто возомнил себя главарём местных хулиганов, а теперь отчего-то ещё и решил, что Антон теперь тоже должен под ним ходить? Ни черта подобного. Собрав скопившуюся во рту слюну, Петров сплёвывает в сторону, замечая, что на снегу остаются кровавые разводы. — Не указывай мне, что делать. И ему, — он кивает на Бабурина, — поводок укороти. Раздаётся глумливый смешок Бяши. — А это уже не тебе решать, Антошка, — рычит Рома неожиданно злобно, оказываясь рядом за несколько шагов, нависая. — Твоё дело — место своё знать и не выёбываться не по делу, усёк? Если ты возомнил себя пупом земли, отвесив свиноте пару тумаков, то ты ещё более, блять, наивный, чем я думал. И чести тебе это никакой не делает. — А что делает? — Антон честно не знает, откуда в нём столько смелости. Однако вместо того, чтобы убраться подобру-поздорову, вскидывает голову, заглядывая в глаза напротив. — Драка с тобой сделает мне чести? Рома неуловимо меняется в лице. Антон не успевает понять, что же всё-таки произошло, когда губы главного хулина растягиваются в оскале. — Рискни. И это не звучит как вызов. Это звучит как гребаное предупреждение. Антон сглатывает и неожиданно для себя отступает. Запоздалое чувство самосохранения начинает вопить что есть мочи, заставляя его морщиться и отводить взгляд. Если рядом с Семёном Петров чувствует себя значительно выше из-за услышанного от Полины, то с Ромой всё было иначе. Антон понимает, что Пятифанов — совершенно другой уровень. Нечто более опасное и хитрое, выжидающее. Больше похожий на хищника, притаившего в тени густых кустов, выслеживающий загнанную жертву сверкающим взглядом, а потом сжирает без остатка. Запоздалое чувство страха липким потом выступает на лбу. Антон бросает ещё один взгляд на Семёна и его раздутое от побоев лицо, прежде чем вновь взглянуть на выжидающего Рому. Костёр испепеляющей ярости, что грел его всё это время, отступает под натиском бури из смешенных чувств, прокатившихся вдоль позвоночника ледяной волной. Неожиданно он чувствует всё, что до этого казалось абсолютно неважным. И растаявший снег, попавший за шиворот куртки, и стянутую наполовину шапку, и едва сжимающиеся от холода красные пальцы. — Отличное решение, Антошка, — кричит ему вслед Пятифанов, когда Антон наклоняется, чтобы подобрать портфель. — Пошёл ты, — цедит он сквозь зубы, чувствуя себя одновременно паршиво и хорошо. Всю обратную дорогу до школы Петров никак не может избавиться от чувства, будто его везде преследует острый взгляд болотистых глаз, ножом упирающийся меж лопаток. Внутреннее чутьё неоднозначно подсказывает, что если экзекуция на сегодняшний день закончена, то это совершенно не означает, будто она не продолжится завтра. И эта драка… почему он не чувствует себя удовлетворённым после неё? Ну какого чёрта, а? Семён заслуживает всё, что с ним произошло. Петрову ничуть его не жаль. Пусть захлебнётся в собственной желчи. Однако на душе отчего-то совсем паршиво и пустынно. В школе тихо. Антон бесшумно двигается, переобувается и вешает вещи на крючок, прежде чем отправиться в ближайший туалет. Вначале он долгое время держит пальцы под горячей водой, пока не начинает чувствовать покалывание. И только после этого умывается, стремясь убрать кровавые разводы и оценить степень ущерба. Мама точно заметит… и Оля тоже. Вот же ж. Антон смотрит в зеркало, но видит совершенно другого человека. Совсем не похожего на него самого. Пальцы сжимаются на раковине сильнее, когда он наклоняется вперёд, прикасаясь лбом к холодной поверхности. Стоит эмоциям немного улечься, как Петров становится неуверен чуть ли не в каждом своём действии. Да, ему удалось выйти победителем из потасовки, однако взгляд и поведение Пятифанова неоднозначно намекнуло, что едва ли всё будет так просто, как хотелось бы. И Антон вряд ли отделается от их внимания чем-то столь незначительным. Скорее наоборот. Излишне самоуверенные речи Петрова, брошенные сгоряча, могут лишь сильнее раззадорить местных. Он больше не может позволить себе игнорировать чужие поступки, как и не может просить о перемирие. И если судить здраво, едва ли кто-то из этой троицы изначально был настроен на мирных исход. Для всех Антон был чужим… новеньким. По словам хулиганов ему бы при любом случае пришлось выбить спокойную жизнь кулаками. Однако… Тебе же понравилось бить Бабурина? Несмотря на то, что Полина была уверена, что Семён якобы не такой плохой, как может показаться на первый взгляд. Пф. Антон был уверен на все сто процентов, что тот заслуживает того, что получил. Независимо оттого, что Петров мог его… понять? В туалет забирается пронзительный звук звонка. Встрепенувшись, Антон отлепляется от раковины, поправляя очки и приглаживая волосы. Ему не стоит зацикливаться на этом слишком долго. В конце концов, Семён сам избрал свой путь и должен отвечать за последствия. Поправив рубашку, Антон выскакивает из туалета, отправляясь на нужный этаж, чтобы в толпе младшеклассников выловить Олю. Та идёт с подружками, о чём-то переговариваясь, но едва видит его, как тут же срывается с места, подбегая. Однако её улыбка постепенно исчезает с лица, превращаясь в недоумённость. — Тоша? Что случилось? — Я упал. — Как же ты так? Сильно болит? Антон послушно наклоняется, позволяя тёплым рукам ощупать лицо, едва поморщившись, когда та надавливает чуть сильнее, чем нужно. — Совсем не болит, — он лжёт и улыбается. — Пару дней мазью помажу, и всё пройдёт. — Ты с лестницы, что ли, упал? — вздыхает Оля, обхватывая его ладонь, устремляясь на первый этаж. — Да, очень спешил, запутался в ногах и вот. — Нужно же быть аккуратнее, а если бы ты себе что-то сломал? Кажется, его улыбка становится намного шире. Несмотря на достаточно юный возраст и детскую непосредственность, иногда Оля слишком уж сильно напоминала ему маму. — Впредь буду осторожнее. Обещаю. Разговоры плавно сворачивают на нейтральные темы. Они неспешно одеваются и выходят из школы. Антон полной грудью вдыхает морозный воздух, едва сдерживаясь, чтобы не поморщиться от лёгкой боли в рёбрах, и выпускает изо рта облако пара. Сумерки сгущаются, окончательно скрывая солнце в тот момент, когда они подходят к дому. Издалека видно, что на первом этаже горит свет. Периодически в окне мелькает женский силуэт, и Антону кажется, будто он издалека чувствует запах еды, от которого скручивается живот. Из-за холодного ветра он практически перестаёт чувствовать лицо и то, что творится на нём. Но судя по обеспокоенным взглядам Оли, которые она продолжает кидать украдкой, ситуация там не улучшилась, а, возможно, только ухудшилась. — Это ещё что такое? Антон? — они едва успевают переступить порог коридора, как из кухни выглядывает мама. При виде него её лицо вытягивается, а глаза темнеют. — Я упал. — Упал? На лицо? — С лестницы. Она ему не верит. Антон видит это по её позе и тому, как она продолжает сверлить его нечитаемым взглядом, словно сканирует. Становится неуютно. Антону хочется спрятать взгляд, словно ему вновь семь лет, и мама будет ругать за случайно уроненную вазу. Но вместо этого он продолжает смотреть на неё спокойно и устало. — Как ты вообще так умудрился? — вздыхает Карина, сдаваясь, закидывает полотенце на плечо и подходит к нему, обхватывая щёки. — Это никуда не годится. Нужно срочно помазать, иначе проходить будут очень долго. — Я случайно, — мямлит он, не ожидав столь ярого проявления внимания, — запутался в ногах и упал. — Осторожнее нужно быть. Давайте, раздевайтесь и идите на кухню, я там поесть приготовила. — А папа где? — Задерживается. Антон кивает, скидывает курту и шапку, расстёгивает тяжёлые ботинки и поднимается на второй этаж, чтобы закинуть портфель и переодеться в домашнее. К тому моменту как он спускается, на кухне уже сидит Оля, на столе стоят тарелки и лежит тюбик с мазью. — Садись, — кивает мама на пустующий стул, прежде чем нависнуть над ним, разглядывая ссадины в жёлтом свете ламп. Под её внимательным и обеспокоенным взглядом Антону становится совсем уж не по себе. Совесть оставляет после себя желчный налёт, отравляющий мысли. Ему не хотелось заставлять маму волноваться, ведь последние недели она и без того выглядела слишком измученной. Вместо этого он лишь прикрывает глаза, позволяя прохладным пальцем, испачканным в мази, проходится по его лицу. Всё происходит в относительном молчании, прерываемым лишь шуршанием одежды и стуком вилки о тарелку. — Всё. Антон открывает глаза, по инерции пытаясь прикоснуться к щеке, на котором чувствуется нечто чужеродное. — Не трогай пока, дай впитается. — Спасибо, — выдыхает он, провожая женскую фигуру взглядом, — и прости. — За что? Ты ведь не виноват, что упал. Не виноват. Да, не он был тем, кто первый начал всё это. — Но ты же волнуешься. — Разумеется! Какая мать не будет волноваться, когда её ребёнок приходит домой весь избитый? — хмурится женщина, разворачиваясь к нему и упираясь руками в бока. — Больше нигде нет синяков? Антон предпочитает умолчать о гематомах на теле, поэтому отрицательно качает головой. — Я помню, что когда была в твоём возрасте, то тоже любила везде полазить и побегать, частенько ходила побитая, но ты всё же постарайся аккуратнее быть. — Хорошо, обещаю. Взгляд Карины смягчается. Она подходит к нему, легонько потрепав по голове, вместе с этим пододвигая тарелку с едой. — Давай уже, ешь. Остаток вечера проходит в уютной обстановке. Несмотря на то, что их семья за последние месяцы значительно отдалилась друг от друга, а ссоры стали настолько частыми, что Антон порой терял им счёт, сегодня он неожиданно вновь почувствовал себя маленьким мальчиком. Словно всё было как раньше. И пусть в душе он продолжает надеяться на то, что родители не разведутся и смогут найти общий язык, вспомнив, как сильно любили друг друга в прошлом, он не может отрицать то, как сильно проблемы отца влияют на маму. Та словно постарела на несколько лет, замкнулась в себе, стала раздражительной и хмурой. Иногда в ней мелькали отголоски былого, например, как сегодня, но всё это можно было разглядеть только тогда, когда рядом не было отца. Антону больно признавать факт того, что его родители морально убивали друг друга. И он предпочитает это игнорировать. Ночь затягивает его в чёрное марево липкого кошмара. Отрывистые размытые сцены переполненные хаосом, жестокостью и болью вонзаются под кожу сотней маленьких игл. И когда кажется, что всё должно вот-вот закончиться, подарив долгожданное облегчение, ужас начинает накатываться с новой силой, затягивая его на дно. Антон просыпается резко, стискивая футболку в области груди, жадно хватая воздух. В комнате темно, только полумесяц заглядывает в окно. Требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть и прийти в себя, сбросив остатки парализующего страха. Мышцы постепенно расслабляются. Антон проводит ладонью по лицу, словно пытается снять налипшее чувство беспомощности. Дыхание медленно приходит в норму, однако вместо того, чтобы попытаться уснуть, он медленно садится, забирая очки с тумбочки. Что это было? Кто все те люди из его сна? Антон трёт запястье, поднимаясь на ноги. По полу веет холодным воздухом. Поёжившись, он несколько мгновений стоит посредине комнаты, будто в нерешительности, прежде чем подойти к окну, отодвинув штору в сторону, выглянув наружу. В серебристом свете луны лес приобретает совершенно диковинные очертания. Тьма сгущается меж мощных облезлых стволов, в то время как снежное полотно отблёскивает роскошью. Картина притягивает взгляд, пленит и подчиняет. Заставляет тщательно разглядывать её, всматриваться в детали. В какой-то момент Антон ловит себя на мысли, что слишком долго смотрит в одну точку. Следовало вернуться в кровать и уснуть, чтобы утром не чувствовать себя ещё хуже, чем сейчас. Выдохнув, он тянется к шторе, собираясь сдвинуть её в исходное положение, но замирает. Глаза впиваются в непримечательный кусок тени, что располагается на окраине леса, там, где деревья особенно близко подступают к их участку. Луна заходит за облако, на несколько мгновений погружая пространство во тьму. Показалось? Хаха, да, показалось, что он… тень вновь приходит в движение, в свете луны отблёскивают белые края маски, прежде чем нечто скрывается в чаще. Когда лёгкие начинают гореть, Антон делает вдох, понимая, что всё это время не дышал. Ладони становятся липкими. Сердце заходится в нескончаемом беге. В ушах шумит. Что это было? Кто это был? Пока Антон смотрел в лес, кто-то смотрел на самого Антона? Страшная догадка пронзает разум арбалетным болтом, заставляя резко задёрнуть шторы, отпрыгивая вглубь комнаты. Внезапно Антон чувствует себя маленьким и напуганным, будто зайчик, по следам которого следует огромный серый волк. Становится плохо. Нет, это просто невозможно. Кто будет ошиваться в лесу в такой поздний час? Ему наверняка показалось. Может, это и вовсе был зверь? Места тут совсем дикие, может, забрёл поближе к людям в надежде отыскать еды. Антон неосознанно трёт левое запястье, сглатывая слюну. Да, верно. Разве кому-то есть смысл шататься по такому морозу и темноте? Разумеется, нет. Он просто не отошёл от кошмара. Собственные убеждения немного успокаивают, частично расслабляя обруч из паники, что обвивается вокруг висков железными тисками. Антон проводит руками по голове, взлохматив волосы. Туда-обратно. Ещё раз. В груди неожиданно расцветает злость на самого себя, вытесняя испуг. Ну и чего он дрожит? Будто ему четыре года, а под кроватью обитает монстр. Всё ведь в порядке. Он в безопасности. Никто не стоял рядом с его домом и не смотрел в окно. Никого здесь нет. Антон думает о том, чтобы вернуться к окну и выглянуть наружу ещё раз, но вместо этого снимает очки и забирается обратно в постель, накрываясь одеялом. Никого в этом дурацком лесу нет. Он уверен в этом.