Мальчики не плачут

Головная боль преследует Антона всё то время, что он находится дома. Ночь, которую он провёл в полубреду и кошмарах, отзывается болями по всему телу и затёкшей шеей от неудобного положения. Он так и просыпается за столом, осоловело моргая глазами. В комнате холодно и темно. Как и во всём доме. Только вот он не помнил, чтобы выключал свет. Проводя рукой по лицу, Антон на ощупь находит очки, надевая на нос. Сгоняет мысли в кучу, пытаясь приказать подрагивающим от напряжения мышцам работать, но встать со стула получается далеко не с первого раза. Висящие на стене часы показывают начало седьмого утра. Щёлкает переключатель. Щурясь от яркого света, он стирает выступившие слёзы, пытаясь собрать учебники и тетради. Сделанное лишь наполовину домашнее задание не вызывает ничего, кроме дополнительного чувства усталости. Может, его пронесёт? Из зеркала на него смотрит нечто невразумительное и изрядно помятое с кругами под воспалёнными глазами. Приходится переодеться в другую одежду. Из шкафа Антон так же выуживает тёплую спортивную форму, складывая в пакет. Главное: не забыть взять. На первом этаже слышатся чьи-то разговоры и шаги. Совсем негромкие, и если не прислушиваться, то можно подумать, что все до сих пор спят. Усталость, словно змей-искуситель, нашёптывает, что было бы неплохо лечь в постель, чтобы урвать хотя бы ещё десять минут сна. Но Антон лишь упрямо мотает головой, хмурясь. Где десять минут, там и полтора часа, а потом опоздание в школу и строгий выговор. Нет уж. Вместо этого он забирает вещи и бесшумно спускается на первый этаж, оставляя портфель вместе с пакетом сиротливо лежать на полу. Прокрадывается мимо кухни, замечая отца и маму, но не акцентирует на них внимание, закрываясь в ванной комнате. Прохладная вода приводит в чувства, головная боль понемногу отступает, но Антон всё равно чувствует себя выброшенной на берег рыбой. На душе до странного мутно и тоскливо, словно он забыл о чём-то важном, но никак не мог вспомнить, сколько бы ни пытался. К тому моменту, как он выходит из ванной, на кухне остаётся только мама. — Доброе утро, — сухо тянет он, заходя внутрь. — Ты чего так рано? — Не спится, — Антон лжёт и садится за стол, устремляя взгляд за окно. Он не видит внутреннего двора из-за сгустившейся темноты, но вместо этого видит собственное отражение. — А папа уехал? — Да, сказал, что ему нужно быть сегодня раньше. Мама отворачивается, продолжая готовить. Немного раздражённая и уставшая, она всячески пытается не показывать, что вчера что-то произошло. Как и не пытается задать вопросов, где Антон вчера так долго пропадал и когда успел вернуться. Словно в их семье входит в привычку делать вид, что всё хорошо. Антон подпирает подбородок кулаком, уперевшись взглядом в стол, изучая причудливые зимние узоры на скатерти, когда неожиданная мысль пронзает сознание. Он ведь так и не позвонил Полине! Появляется жгучее желание подскочить с места и броситься к телефону, но он останавливает себя. Уже ничего не сделаешь. Лучше извиниться сегодня при встрече, чем звонить в такой ранний час. Возможно, она ещё спит? — Я накрою на стол, а ты разбуди сестру, — командует мама, обернувшись, кажется, будто её совсем не смущает неуютная тишина между ними. — И, Антон… — Что? — С тобой всё в порядке? — Всё хорошо. — Ну ладно. Утро превращается в рутину. Он будит Олю и помогает ей одеться, вместе они спускаются по лестнице, и пока сестра умывается и чистит зубы, Антон успевает съесть несколько ложек манной каши. При виде завтрака лицо Оли недовольно кривится, но она не спешит вредничать, всё ещё помня вчерашний вечер. Когда они, наконец, выходят на улицу, Антону кажется, будто камень падает с плеч. Снаружи холодно, ветренно и свободно. Он выпрямляется и вдыхает морозный воздух полной грудью, наслаждаясь, как тот пощипывает кожу. Чёрное небо сияет сотней ярких звёзд и округлившимся полумесяцем. — Х-холодно, — бурчит Оля, зарываясь носом в шарф, сжимая его ладонь своею, скрытой за варежкой. — А мне нравится. Брат с сестрой неспешно бредут по одинокой дороге, каждый погружённый в свои мысли. — А здесь я вчера увидел собаку, — встрепенувшись, говорит Антон, указывая в сторону кустов, что располагались ближе всего к дороге. — Но я никого не вижу. — Наверное, она не пришла. — А как мы тогда её покормим, если она не пришла? — Ну-у, я ведь её вечером увидел, может, когда мы будем идти после школы, то она опять появится? — предполагает Антон. Оля смотрит на него с улыбкой и кивает: — Тогда мы обязательно должны её поискать, Тоша! — Обещаю. К школе они подходят ровно в тот момент, когда до урока остаётся порядком пятнадцати минут. Антон окидывает внутренний двор взглядом, замечая кучу незнакомых лиц. Некоторые из них совсем не стремились заходить внутрь, предпочитая кучковаться по разным углам, что-то громко и неразборчиво обсуждая, другие же наоборот спешили подняться по лестнице, чтобы как можно быстрее оказаться в тепле. К последнему типу относится и сам Петров, что успел изрядно продрогнуть по пути. Пройдя мимо особо большой компании, Антон вместе с Олей заходит в школу. Однако если сам он пытается разглядеть свободную скамейку, чтобы спокойно переобуться, то Оля наоборот рвётся куда-то в сторону. — Марина! — кричит она, махая рукой. — Привет, Марина! Антон поворачивает голову, замечая невысокую девочку, что застенчиво машет в ответ. — Тош, это моя подруга. Пошли к ней? Пожа-алуйста. — Пойдём. Вблизи Марина оказывается ещё меньше и тоньше. Она смотрит большими глазами сквозь отросшую чёлку и чувствует себя до странного неуютно рядом с высоким девятиклассником. — Привет, — вновь повторяет Оля, начиная на ходу раздеваться. — Марина, познакомься, это мой брат, Тоша. Я тебе про него рассказывала. — Антон, — поправляет её парень. — Антон, — послушно повторяет девочка. — Тош, а это моя одноклассница, Марина. — Приятно познакомиться с вами. — И мне с тобой тоже, — Антон улыбается и протягивает руку, мягко пожимая узкую девичью ладонь. Марина смущается и отводит взгляд в сторону. Впрочем, помолчать ей всё равно не удаётся, потому что Оля начинает судорожно забрасывать её вопросами и болтать-болтать-болтать. Антон слушает её вполуха, раздеваясь и переобуваясь. — Тош, можно я с Мариной в класс пойду? — с надеждой спрашивает Оля, обернувшись к нему. — Не знаю даже, а вдруг ты не дойдёшь? — То-оша! — Я всё же несу за тебя ответственность, — наигранно строго говорит он, стараясь скрыть так и просящуюся улыбку. — Мы аккуратно пойдём, честно-честно. Пожалуйста? Я ведь не одна буду. Антон переводит взгляд на Марину, которая послушно кивает чуть ли не на каждое сказанное слово, и невольно смягчается. Когда Оля жила в городе, то ей было тяжело отыскать друзей. Конечно, она общалась с прошлыми одноклассниками, но всё равно выглядела потускневшей и уставшей, сейчас же она будто расцвела, пылая позитивным настроением. Разве мог он отказать ей после того, что увидел? — Хорошо, но только аккуратно, — театрально тяжко вздыхает Антон, переводя взгляд на одноклассницу сестры. — И ты тоже, Марина. — Хорошо. — Спасибо, Тош! Не в силах больше сдерживать чужого натиска, Антон присаживается на корточки, обнимая сестру в ответ и подставляя щёку для лёгкого поцелуя. Он помогает двум девочкам повесить вещи в гардеробной, заодно избавляясь и от своей куртки со сменкой, а после провожает взглядом, пока те не скрываются в потоке по направлению к лестнице. Самому Антону нужно было пойти в сторону спортивного зала, потому что некто шибко умный решил, что ставить физкультуру первым уроком — замечательная идея. Чем ближе он подходит, тем больше одноклассников замечает. Среди впереди идущих так же есть и Полина, которую он поначалу думает окликнуть, но так и не делает этого. К тому же Морозова явно слишком поглощена разговорами с другими девушками, чтобы обращать на него внимание. Из-за стукнувшись морозов, продолжающих удерживать рекордно низкие температуры, школой было решено временно отменить занятия по лыжам, вместо этого сконцентрировавшись на классическом уроке физкультуры и сдаче спортивных нормативов. Последнее не слишком радует, но лучше уж так, чем ненавистные лыжи. В раздевалке шумно и многолюдно. Антон едва отыскивает свободный крючок, на который мог бы повесить вещи, чтобы спокойно переодеться. Большинство одноклассников не обращают на него внимания, некоторые вяло здороваются, моментально переключаясь на что-то другое. Антон старается не замечать острого чувства собственного одиночества, концентрируясь на каких-то своих мыслях. Успокаивает то, что он не видит ни одного из троих хулиганов. Возможно, они решили прогулять первый урок? Это было бы вполне в духе Пятифанова и его шайки. Да и атмосфера без них была поспокойнее. Антон знает, что не единственный, кто надеется на их отсутствие. Он переодевается неспешно, прислушиваясь к чужим разговорам, чтобы быть хотя бы немного в курсе последних новостей. Конечно, Полина по возможности рассказывает ему обо всём интересном, но некоторые темы он едва ли может спросить у неё. Натянув белую футболку через голову, Антон поднимает с лавочки очки, надевая на нос. В этот же момент дверь в раздевалку резко распахивается, звучно ударяясь о стену. Наступает тишина. В пороге застывает Пятифанов, из-за спины которого выглядывает довольный Бяша. Острый взгляд Ромы останавливается на Антоне, и всё внутри скручивается в тугой узел, падая в пятки. — Пошли все вон, — рычит хулиган, не спуская глаз с Петрова, но никто даже не думает шелохнуться с места. — Вы чё, блять, оглохли? Я сказал, чтобы вы все съебались! Кроме тебя. Антон замирает на месте, провожая взглядом медленно выходящих из раздевалки одноклассников. Он солжёт, если скажет, что в нём нет толики надежды на то, что кто-нибудь сейчас остановится и попытается хоть как-то предотвратить намечающуюся драку, или хотя бы позвать учителя, но натыкается лишь на глухое отчуждение. И даже парни, что кривят лица в недовольства, явно не желая подчиняться словам Пятифанова, выскальзывают за дверь. Больше похожие на послушное стадо. Безликие и безучастные. Стремящиеся избавить себя от лишних проблем, специально закрывая глаза на творящуюся вокруг жестокость. Антон прекрасно знает подобный тип людей. Такие даже за друзей не заступятся, пока их самих к стенке не припрут. Становится тошно. Ведь когда-то и сам Петров придерживался подобной логики, считая, будто это верный способ выживания среди ровесников. Оттого чужое безразличие кажется пусть и горьким, но не таким уж и болезненным. Рома вальяжно заходит в пустую раздевалку, Бяша проскальзывает следом, закрывая дверь. Бабурина с ними нет, но от этого ни черта не спокойнее. — Объясни мне, какого хуя, Петров? Я ж к тебе вчера со всей душой, блять, подошёл, по полочкам всё разложил, чтоб даже такой тормоз как ты допёр. И ты мне так за доброту решил отплатить? Антон хмурится. Вся его поза так и выражает крайнюю степень напряжения. В то время как разум судорожно пытается найти выход из ситуации. — Это ты из-за Полины? — Ты если решил тупым прикидываться, то хоть играй так, чтоб я тебе поверил. Всё-то ты прекрасно знаешь. Я тебе что сказал? Чтоб ты держался от неё подальше. Какого хуя ты с ней вчера весь день лясы точил, да ещё так показательно по улицам вышагивал? Петушара ебаный. — Да мне, если честно, плевать что ты там вчера говорил, — отсекает Антон. — Чё? — Что слышал. Мы с Полиной просто друзья, и я не хочу отказываться от общения с ней только потому, что ты на ней помешался, — Антон говорит чётко и хладнокровно, без страха смотря на остановившегося напротив Рому. — Я вообще не обязан выполнять ничего из того, что ты мне говоришь. — Хах, забавно, блять. Откуда ты такой вылез? Не обязан он. — Да, не обязан. И раз уж мы заговорили об этом, то Полина — не вещь, она живой человек! И ей уж точно не требуется твоего дозволения, чтобы общаться с тем, с кем она сама хочет общаться. Ты вообще к ней никакого отношения не имеешь. — А вот это уже не тебе решать, Петров. В глазах Ромы ледяная жестокость. Антон сжимает ладони в кулаки и не смеет оторвать взгляд. И почему он раньше был таким недогадливым? Пятифанову не нужны были его оправдания и объяснения. Всё это было лишь предлогом. Антон с первого дня был бельмом на глазу, которому требовалось указать его место. В первый раз не вышло, и он предусмотрительно расслабился, решив, будто смог проявить себя в глазах местного хулигана, но не тут-то было. Рома никогда и не прощал его наглости, он просто выжидал подходящего шанса. И Петров был тем, кто сам ему его предоставил. — Сидел бы ты тише воды, ниже травы, был бы целочкой, — Пятифанов сплёвывает в сторону, усмехнувшись. — Герой, блять, хуев. Антон не успевает среагировать. Он даже моргнуть не успевает, как чувствует увесистый удар, от которого отлетает назад, ударяясь ногами о скамейку, неловко плюхаясь на неё задницей. Времени на то, чтобы прийти в себя, нет. Его моментально хватают за грудки, чтобы вмазать ещё раз. В лицо. Хрустит нос. Обжигающая волна тепла сменяется невыносимой болью. Антон откидывает голову назад, пытаясь собраться в кучу, в то время как его швыряют в сторону, повалив на пол. Рома бьёт беспощадно и точно. На его лице едва ли дёргается хоть один мускул, зато все удары сильные. Особенно когда он ударяет ногой в живот. Особенно когда нависает сверху над дезориентированным Антоном, хватая того за волосы, чтобы поднять голову вверх, заглянув в заслезившиеся глаза. — Зато понтов была целая гора, — усмехается Пятифанов, — а на деле ты нихуя из себя не представляешь, мудила. Чужая ненависть заливается в уши раскалённым металлом. Антон теряется в чувстве боли и в пространстве. Обидно до чёртиков. Почему он ни разу ему не ответил? Чёрт. Пальцы, что удерживают его голову, разжимаются, и Антон по инерции летит обратно на пол, вовремя выставляя руки, чтобы не удариться. Нет. Так не может закончиться. Не в такой ситуации. Не с этим придурком. Гнев проносится по венам, заполняя быстро бьющееся сердце без остатка. Его оказывается так много, что он ослепляет. Антон вскрикивает и бросается на ноги уходящего Ромы, опрокидывая того на пол. Пользуется эффектом неожиданности и, превозмогая боль, оказывается сверху, замахиваясь. Под кулаками ощущается приятная мягкость чужой кожи и твёрдость костей. Антон бьёт немного хаотично, но вкладывает все силы. Шипит, когда его ударяют в живот. Перекатывается, оказываясь в невыгодной позиции. Пытается скинуть с себя рычащего Пятифанова, который продолжает извергать ругательства, что сливаются в неразборчивый шум. Они катаются по полу. Бьют друг друга так сильно и так много, как только могут. Будто в действительности готовы убить. Антон замахивается и бьёт. Получает в ответ, издаёт хрипяще лающий звук, когда чужой кулак приходится в солнечное сплетение. Но нечто внутри говорит, чтобы он продолжал. Не обращая внимания на боль и усталость. Не обращая внимания на чужое присутствие. Он обязан сделать Роме больнее. В какой-то момент Антон ловит себя на мимолётной мысли, что ему нравится. Нравится избивать кого-то. Нравится слушать болезненное шипение, тяжёлое дыхание и не останавливаться. Эта драка совсем не похожа на ту потасовку с Бабуриным. Тогда Петров не чувствовал такой прилив адреналина. Семён был громоздким, но неповоротливым и неумелым. Для худого и юркого Антона тот был опасным противником только в первые несколько минут, пока не начал выдыхаться. С Пятифановым всё было иначе. Он был сильнее, быстрее и жестче. Он бил так, будто в последний раз. Он действительно его ненавидел. Неожиданно всё прекращается. Вот Рома лупит его со всей мочи, а вот Антон уже лежит один на полу, жадно хватая ртом воздух, пытаясь понять, где он находится. Очки были потеряны в ходе потасовки, да и вряд ли они вообще остались целыми после произошедшего. Поэтому единственное, на что он может полагаться, это на слух. — Вы что здесь творите? — строгий мужской голос забивает уши, похоже, обладатель отчитывает Рому и Бяшу. — А если бы вы поубивали друг друга к чёртовой матери? Пятифанов! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты завязывал с этим? — Как будто я когда-то говорил, что послушаюсь. Антон медленно садится, хватаясь за голову и щурясь. Расплывчатые силуэты выглядят наполовину знакомыми, в двух из них он точно узнаёт хулиганов, но вот третий? Учитель физкультуры, с которым ему так и не довелось познакомиться? Опуская взгляд, Антон безуспешно шарит им по полу, силясь разглядеть хоть что-то, что может напоминать очки. Вроде как находит. Тянет руку, нащупывая пальцами металлические дужки, надевая на нос. Немного перекосились. Одна линза разбита, напоминая собой больше паутину. На второй небольшая трещина, но это уже лучше, чем он мог предполагать. Наконец, картина обретает чёткость, позволяя ему оглядеться. Дверь в раздевалку открыта нараспашку, за спиной учителя толпятся одноклассники, пытаясь заглянуть внутрь, чтобы увидеть как можно больше. Рядом с мужчиной стоит Бяша и раздражённый Пятифанов. Антон пытается скрыть ухмылку, когда замечает, насколько потрёпанным и избитым выглядел Рома. Так ему, мать вашу, и надо. — А ты, — учитель переключает внимание на Антона, — не успел перевестись, а уже в драку лезешь? Ты где вообще до этого учился? В бойцовском клубе? Вы на себя посмотрите! Не дети, а бандиты какие-то! Ещё и урок мне срываете, негодники. К директору. Все трое. — А я-то за что, на? — За соучастие. — Бяша не лез в это, — хмуро цедит Рома. — Оставьте его в покое. — А это уже не тебе решать. Ты уже свой выбор сделал, так уж будь готов встретиться лицом к лицу с последствиями. Если я сказал, что пойдут все трое, значит, пойдут все трое. Ясно? Антон пытается встать, но с тихим болезненным шипением опускается обратно. Всё тело болит так, словно по нему проехались катком. Учитель замечает его жалкие потуги, подходя ближе, чтобы в нужный момент успеть подхватить под локоть. — Ты как? Дышать нормально можешь? В груди болит? — Несильно. — Смирнова! За главную, пока меня не будет, — громко командует мужчина, помогая Антону подойти к двери. — Вы на выход, а остальные в зал. Десять кругов бегом марш! Раздаётся недовольное хоровое мычание, но едва ли кто-то смог бы ослушаться учителя в такой ситуации. До кабинета директора они поднимаются в тишине. Только Антон периодически смотрит в сторону хмурого Пятифанова, пытаясь оценить ущерб, нанесенный его кулаками. — Я зайду первым, вы ждите здесь, — чеканит учитель, отпуская его локоть, повернув голову. — Тебе бы умыться сходить. Сможешь? — Да. — И не думай сбежать, — предупреждает тот, прежде чем посмотреть уже в сторону Ромы, — или опять подраться. Бяша, ты отвечаешь за этих двоих. Если они опять подерутся, то виноват будешь ты. — С чего бы это, на?! — С того самого. Ты меня понял. Я тебе устрою сладкую жизнь, если ты меня ослушаешься. Напоследок оглядев всех строгим взглядом, физрук вежливо стучится в дверь и, не дождавшись ответа, скрывается в кабинете. Антон пару мгновений смотрит ему вслед, прежде чем направиться в сторону туалета, даже не думая проверять, пошёл ли кто-то за ним. Каждый шаг, каждое движение отдаётся тянущей болью в мышцах. В какой-то части больше, в какой-то меньше. Что он скажет матери? Эта мысль крутится в его голове подобно юле, когда он, наконец, достигает туалета. Внутри никого нет, уже как пятнадцать минут идёт урок. Взглянув в зеркало, Антон, наконец, понимает, почему физрук посоветовал ему умыться. Он выглядит ужасно. Намного ужаснее, чем после драки с Бабуриным. Красный и опухший, нижняя часть лица покрыта корочкой крови, хлынувшей из носа после того рокового удара. Некогда белая футболка теперь сияет грязными разводами и бордовыми пятнами. Он никогда раньше так не выглядел. Никогда не опускался до такого. Антон включает воду и несколько секунд с удивлением разглядывает свои руки, особое внимание уделяя покрасневшим и содранным костяшкам. Мама будет много ругаться. Очень много. Да и вся эта ситуация в целом должна вызывать в самом Антоне страх и желание больше не лезть на рожон, однако единственное, что он в действительности чувствует, это полное удовлетворение. Он не испугался. Он дал отпор. Сейчас Пятифанов стоит около кабинета директора избитый чуть ли не так же сильно, как и он сам. Петрову понравилось. Он снимает очки и берёт кусок мыла, намыливая руки и лицо, игнорируя пощипывания. А после трёт, трёт и трёт, пока не стирает засохшую кровь, пока не становится отдалённо похожим на самого себя, пока ледяная вода не отмораживает ему пальцы. Только после этого Антон закрывает кран, надевает очки и идёт обратно к кабинету, с каждым шагом становясь всё более закрытым и молчаливым. Его ни разу не вызывали к директору до этого. Он всегда был беспроблемным ребёнком настолько, насколько это вообще было возможно. Отличник с кротким нравом и безотказностью. Вот как его можно было охарактеризовать. Именно поэтому сейчас он переживал о том, что будет, но всячески старался этого не показывать. — А я уж думал, что ты решил сбежать, — усмехается физрук, дожидающийся его в коридоре. — Заходи, там все только тебя и ждут. Антон кивает и переступает порог. В кабинете светло и много деревянной мебели. За большим столом сидит средних лет женщина с твёрдым взглядом и зализанными в пучок волосами. Она не производит впечатление жестокого человека, как та же Лилия Павловна, но Петров чувствует в ней стержень. Бяша и Рома сидят на единственном диване, помимо двух свободных кресел. Антон окидывает их взглядом, но ему не остаётся ничего другого, кроме как сесть по правую сторону от друга Пятифанова. Это намного лучше, чем сидеть рядом с самим Ромой. — Антон Петров? — интересуется женщина, и он невольно вспоминает её имя — Лидия Михайловна. — Я помню, как ты приходил с мамой перед Новым Годом, чтобы подать документы. — Здравствуйте, — неожиданно для себя Антон чувствует смущение. — Лидия Михайловна, — вклинивается в их разговор физрук, — с вашего позволения я вернусь обратно, а то у меня там 9 «В» небось с ума уже сходит. — Конечно, мы справимся без вас. Мужчина кивает, оглядывает парней строгим взглядом и выскакивает за дверь, отсекая манящую свободу. Антон готовится к крикам, готовится к высказываниям о том, что такими темпами они ничего не добьются, сопьются к тридцати годам и умрут от цирроза печени, готовится к тому, что его родителей вызовут в школу, а потом будут отчитывать с утроенной силой, но ничего из этого не происходит. Директриса устало вздыхает и потирает виски, упираясь взглядом в замершего, словно каменная статуя, Рому. — Сколько ещё это будет повторяться? — её голос спокойный и размеренный, ни намёка на гнев. — Чего ты хочешь добиться таким поведением? К чему стремишься? Рома продолжает молчать, однако едва ли это помогает хоть как-то сгладить ситуацию. — Ещё и других втягиваешь. Ты о друге своём подумал? Ты ведь везде его подставляешь из-за своих выходок. — Бяша не виноват в этой ситуации. — Андрей Игоревич сказал, что он стоял и смотрел, как вы с Петровым дерётесь. И ты считаешь, что после этого он ни в чём не виноват? — Я попросил его это сделать. — А у него нет своей головы на плечах? — вскидывает брови Лидия Михайловна. — Неужели ты не понимаешь, что по нашему законодательству твой друг мог бы считаться сообщником, и его бы судили так же, как и тебя. Рома сильнее хмурится и сжимает лежащие на коленях ладони в кулаки. У него взгляд как у загнанного в угол зверя, который способен только огрызаться, но не нападать. — Но сейчас вы ведь знаете, что он не виноват. Упрямства в нём всё же было не занимать. Антон наблюдает за их разговорам молча, поджав губы. Такого Пятифанова он видит впервые. Серьёзного, напряжённого и удивительно неразговорчивого. — Да ладно тебе, Ромыч, — подаёт голос Бяша. — Я тоже там был, на. Хватит оправдывать. — Нет, это ведь я тебе сказал так поступить. Не лезь. — Ой, да бля… ин, прекрати уже строить из себя одинокого одиночку. — Так, вы мне расскажете, почему вы подрались? — вмешивается в их негромкий разговор Лидия Михайловна. — Антон? Петров вскидывает голову. Накатывает до странного неправдоподобное чувство опустошения, словно и не он несколько минут назад дрался настолько остервенело, будто от этого зависела его жизнь. А может и зависела? Наверняка уже непонятно. Вместо того, чтобы придумать вразумительный ответ, он думает о том, что удивительно, насколько же крепкая дружба у Ромы с Бяшей. Совсем не похоже на то, как Рома вёл и что говорил про Семёна. Его подозрения укореняются. — Мы не поделили кое-что, — говорит он уклончиво, — поэтому подрались. — Что же? Антон хочет посмотреть на Рому, чтобы увидеть его выражение лица, но чтобы это сделать, пришлось бы выглянуть из-за Бяши. Нет уж. Слишком палевно. — Да так. Ничего особенного. «Полина — не вещь». — По твоему лицу, молодой человек, не скажешь, что это была драка из-за чего-то не «особенного». Антон поджимает губы и убирает вспотевшие ладони в карманы спортивных штанов. Ситуация ему совсем не нравится. Эмоции от драки исчезают без следа, а вот горький тошнотворный осадок остаётся. — Просто не сошлись во мнениях, — говорит он уже куда медленнее и вдумчивее. — Я ведь всего несколько дней в школу хожу, мы ещё не успели привыкнуть друг к другу. — Всего несколько дней, а уже посетил кабинет директора. — Извините. — А ты что скажешь? Антон думает, что она обращается к Роме, но бросив взгляд на лицо директрисы, понимает, что женщина смотрит на Бяшу. — А я что? — растерянно интересуется тот, встрепенувшись. — Ты ведь тоже там был. Причина драки какая? — Э-э-э, да в принципе то, что и сказал очкар… Петров. Не сошлись во мнениях. Во! Лидия Михайловна задумчиво хмыкает и барабанит пальцами по столу, погружая кабинет в неуютную тишину, словно все они находились в зале суда, ожидая судьбоносного решения. По крайней мере, Антон уверен, что если в школу будут вызывать отца, то тот не будет сильно ругаться на него. Другое дело мама. Об её визите в школу он даже думать не хотел. Наконец, директриса прерывает молчание, которое на деле длится всего-то пару десятков секунд, вынося приговор: — Родителям вашим я сообщать не буду, но только на этот раз, — говоря это, она смотрит сугубо на него, — но от наказания вы не отделаетесь. Петров и Пятифанов всю следующую неделю вы будете оставаться после уроков и убираться в спортзале. А ты, — она переводит взгляд на Бяшу, — будешь отвечать за то, чтобы эти двое не прогуляли ни одного дня. Если кто-то из них не появится на дежурстве, то спрошу с тебя. Понятно? — Э-э-э. — Хорошо. — Я не согласен, — отрицательно качает головой Рома. — Неужели нельзя придумать что-то получше? Чтобы мы были по отдельности? — Нет уж. Я уже решила, чем вы будете заниматься, от тебя требуется прилежно это выполнять. — Это бред. — Бред — это приходить в школу подраться и покурить в туалете, а не заниматься учёбой, — строго пресекает Лидия Михайловна. — Если вам нечего добавить, то можете быть свободны. И Пятифанов, Петров, зайдите ради Бога к медсестре, не пугайте остальных своими лицами. Антон выходит из кабинета директрисы, словно пребывая в каком-то чудном сне, где всё идёт наперекосяк. Он замирает посредине коридора, удивлённо осознавая, что только что произошло. Она не стала звонить родителям! Даже не сделала никакого выговора с записью в дневник! Просто дежурство после уроков одну неделю. И всё? Узел напряжения начинает постепенно ослабевать, давая возможность вдохнуть полной грудью. — Доволен? — рычит Рома, проходя мимо. — Доволен, — Антон расплывается в неконтролируемой улыбке, когда взглядом касается лица хулигана. Из-за чужого веселья Пятифанов вспыхивает лишь сильнее, в мгновение ока подлетая к нему, хватая за грудки. И без того растянутая ткань футболки жалобно трещит. — Сука. В следующий раз я тебя убью. — Ну попытайся. — Так, всё, брейк! Хватит, блять, хватит, — между ними влезает Бяша, для достоверности расставляя руки в стороны. — Мы и так едва сухими из воды вышли, так что давайте не усугублять положение. Понял, Ромыч? Пятифанов ворчит нечто неразборчивое, но отступает, закатывая глаза, всем своим видом показывая, что драки больше не будет. По крайней мере, не сейчас. Бяша переводит вопросительный взгляд на Антона, но тот лишь пожимает плечами. — Не я лез первый. — Охренительно, прямо чувствуется какой-то прогресс, на. — Ты как хочешь, а я с этим мудаком больше разговаривать не намерен, — хмыкает Рома, разворачиваясь и демонстративно идя в противоположную сторону. Конечно, Бяша бросается следом за ним. — Эй! Куда ты так втопил-то? Подожди меня, на! Спустя несколько секунд Антон остаётся в полном одиночестве. Школа продолжает жить своей обычной жизнью. Если прислушаться, то можно услышать, как из кабинетов доносятся голоса учителей и гудящий шум перешёптывающихся школьников. Никто ничего и не заметил. Вздохнув, Антон убирает ладони в карманы штанов и устремляется в сторону лестницы, но на урок не возвращается. Вместо этого спускается на этаж ниже, чтобы завернуть к неприметной двери, негромко стучась. Он полагает, будто медсестры в кабинете не будет и делает это больше для собственного успокоения, нежели в действительной попытке отыскать помощь. Однако приглушённый голос по ту сторону неожиданно разрешает войти, и ему не остаётся ничего другого, кроме как послушаться. Внутри светло, прохладно из-за приоткрытого окна и еле уловимо пахнет хлоркой. Небольшое помещение пестрит нагромождением шкафов и стеллажей. — Что хотел?.. ох, кто тебя так? — Здравствуйте, подрался немного. — Немного, — фыркает женщина, закатывая глаза. — Проходи, присаживайся. Имя, фамилия, класс? Антон падает на ближайший свободный стул, едва заметно поморщившись от прострелившей спину боли, прилежно перечисляя нужную информацию. Медсестра задумчиво кивает, записывая его посещение в свой журнал, прежде чем подняться на ноги, пытаясь отыскать нужные предметы в шкафах. — Директор то знает? — Я только от неё. — Ну, конечно, — на стол со стуком ложится чемодан с красным крестом. — Оно хоть стоило того? — Что? — Спрашиваю: твоё разукрашенное лицо хоть того стоило? — деловито интересуется медсестра, доставая вату, перекись водорода, зелёнку и пластыри. Антон робко улыбается и кивает. — Хоть какой-то плюс. Так, а теперь сиди смирно, если будет очень больно, то говори. У женщины оказываются мягкие прохладные руки и быстрые движения. Она аккуратно обрабатывает ссадины, где нужно наклеивает пластырь, мажет зелёнкой или мазью, но для последнего ему приходится снять футболку. При виде его торса, покрытого синяками, медсестра недовольно качает головой, но ничего не говорит, и Антон ей за это благодарен. Конечно, полноценной помощью это назвать сложно, но пусть лучше будет так, чем он будет сидеть остаток дня с видом побитой собаки. — Ауч. — Такое красивое лицо грех бить, — недовольно ворчит под нос Мария Дмитриевна, если верить бейджику. — Не сломан. Всё, будешь жить, но постарайся ни во что больше не ввязываться, пока не заживёт. — Спасибо вам. — Да-да, иди уже отсюда, скоро уже первый урок закончится, пока мы тут с тобой возимся. Антон кивает, устремившись к двери. — И мазью не забудь мазать синяки, понял меня? Я тебе название сказала. Или лучше записать? — У меня дома есть какая-то. — Ну смотри у меня. К тому моменту как Антон возвращается в раздевалку, чтобы переодеться обратно в школьную форму, раздаётся звонок. Он едва успевает выскользнуть в коридор, моментально попадаясь на глаза вспотевшим и изрядно уставшим одноклассников. Они при виде него начинают галдеть с утроенной силой, облепляя со всех сторон. Что-то кричат, перебивая друг друга, разглядывают его побитое лицо, пожимают руки. Петров аж теряется от такого количества внимания. — А круто ты его отделал! — Никто бы не решился на самого Пятифанова… — Ну ты отбитый совсем. — Теперь будешь ходить и оглядываться! — Пиздец, если Петров пропадёт, то мы знаем, кто в этом будет виноват! — А вы дрались в кабинете директора? Антон морщится и натянуто улыбается, пытаясь выпутаться из паутины липкого интереса. Это сейчас перевес чужого одобрения играет в его сторону, но стоит произойти хоть чему-то, что потенциально может повлиять на это хрупкое равновесие, как он вновь останется в одиночестве. Похоже, поняв, что подробностей не будет, одноклассники с неохотой отправляются в раздевалку. Развернувшись, Антон собирается пойти на следующий урок, но замирает, услышав строгий оклик: — Антон! Жди меня тут. — Полина? — он оглядывается, замечая хмурую одноклассницу, застывшую у дверей в женскую раздевалку. — Жди здесь, — и не дав больше ничего сказать, она заходит внутрь. Антон отходит к стене, облокачиваясь о неё спиной, перехватывая поудобнее пакет с физкультурной формой. И зачем он её вообще тащил? Чёрт, ему же ещё нужно извиниться перед Полиной за вчерашнее. Он устало потирает переносицу, чуть сдвинув очки на кончик носа. Ещё нужно придумать оправдание его новым ранам и разбитым очкам. Как-то слишком много проблем за последние пару часов появилось. Он не успевает подготовить речь. Не успевает даже подумать о том, с чего следует начать и что говорить, когда перед ним появляется Полина. — Пойдём. Антон уныло плетётся следом. Полина выглядит как полководец, рассекающий шумных школьников со слепой уверенностью. Даже ни разу не оборачивается, чтобы посмотреть, идёт ли он следом. Чуть погодя Петров понимает, что она ведёт его к нужному кабинету. Физика. Лучше бы была литература. Однако внутрь они так и не заходят, остановившись подле свободного подоконника. Чужие крики переплетаются с биением его собственного сердца, создавая причудливую какофонию звуков. Антону хочется провести ладонью по лицу, чтобы сбросить нехарактерное чувство оцепенения, но он не дёргается с места. Говорить первым не хочется. Слова совсем не идут. Но он всё же вскидывает голову, произнося: — Послушай, Полин… — Антон… Они замирают, удивлённо смотря друг на друга. Антон неловко улыбается и предлагает: — Давай я первый? Если ты не против. — Хорошо. — Я хочу извиниться за то, что не позвонил тебе вчера, несмотря на то, что мы договорились, — покладисто говорит он, не отводя взгляда. — Я правда хотел, но когда зашёл в дом, то у меня всё вылетело из головы. Ещё раз извини, что заставил тебя переживать. Плечи Полины резко опускаются вниз, словно вся та сила, что держалась внутри неё всё это время, неожиданно покинула её. — Хорошо, но в следующий раз… — Я сделаю всё возможное, чтобы этого не повторилось, — клятвенно заверяет Антон, положив ладонь на сердце. — Слово пионера. — Дурачок, — Полина улыбается, но моментально становится серьёзной и собранной, когда её внимание обращается к его лицу. — Сильно болит? — Жить буду. — Почему вы подрались? Только не говори, что это просто ваши мальчишечьи разборки. Вас ведь даже к директору отвели. — Тебе не о чем беспокоиться. — Как это не о чем? Ты даже неделю не проучился, а уже два раза был побит! — Не только я побит вообще-то, — с ноткой недовольства отмечает Антон, но Морозова лишь закатывает глаза. — Это не повод для гордости. — Я прекрасно это понимаю, но и ты меня пойми, Поль. По возможности я хочу сам со всем разобраться. Не хочу больше прятаться и убегать. — Но… — Обещаю, если ситуация выйдет из-под контроля, то ты будешь одна из первых, кто об этом узнает. Несколько мгновений Полина смотрит на него оценивающим взглядом, пытаясь взвесить все противоречивые аргументы, но по итогу лишь кивает, соглашаясь. Антон выдыхает. Чувство недосказанности между ними постепенно улетучивается, как и ощущение собственной вины, которую он возложил на себя с самого утра. С одной стороны Петров понимает, что если Полина позже узнает, что причиной драки стала она сама, то может сильно разозлиться. Но с другой стороны разборки с Пятифановым и его шайкой были намного большим, чем брошенный Ромой запрет. Это было то, что позволяет Антону переступать через собственные кризисы. Ему важно доказать себе и им, что он — не тот, кем можно так просто помыкать. Он так просто не прогнётся. — Твоих родителей вызвали в школу? — уже не так громко интересуется Морозова, заправляя прядь волос за ухо. — Нет, но нам сказали драить зал всю следующую неделю. — Правда? Тогда вам крупно повезло. — О, да, целый час экзекуций в не самой приятной компании, — саркастично фыркает Антон, — но ты права, лучше пусть так, чем если моя мама узнает о произошедшем. — Она у тебя строгая? — Очень. — Тогда действительно повезло, что Лидия Михайловна решила не сообщать родителям. Остаток дня проходит в относительном спокойствии. Антон прилежно записывает новые темы, выходит отвечать к доске или тянет руку с места, если знает ответ. У него никогда особо не было проблем с учёбой, материал он воспринимал быстро и с первого раза, а что не понимал по объяснениям предпочитал разбираться дома вместе с учебником или при помощи отца. Хотелось зарекомендовать себя как следует, чтобы в дальнейшем с него было меньше спроса и больше доверия. На косые взгляды одноклассников он старался не обращать внимания. В особенности на косые взгляды компании Пятифанова и, как ни странно, Смирновой. Последняя, похоже, всё-таки почувствовала в нём конкурента. Её лицо, переполненное искренним гневом, невольно поднимало ему настроение. В подобном темпе к концу подходит неделя. Антон лжёт матери по поводу новых ушибов и разбитых очков, и она неожиданно соглашается с его не слишком правдоподобным рассказом, уговаривая отца купить в городе новые очки. Несмотря на это, ложь нисколько не способствует улучшению их взаимоотношений. Кажется, лишь прокладывая между ними ещё одну пропасть. Не сказать, что Антон так уж сильно стремился её преодолеть. Вместо этого он продолжает прилежно ходить в школу с Олей, по дороге высматривая бездомную собаку, которая с того вечера так ни разу не попалась на глаза, несмотря на то, что Антон продолжает таскать в портфеле еду для неё. И будто бы даже кажется, что всё в полном порядке. Однако на полях его тетради продолжают всё чаще и чаще возникать рисунки медвежьей маски, крыши перекошенного чёрного здания и очертания незнакомого мужского лица, пылающего ненавистью. Антон думает, что это из-за чрезмерного стресса и усталости. Или от чего-нибудь ещё. Ему не хочется вспоминать ту ночь, но очень хочется сходить в местную библиотеку, чтобы поискать старые газеты. История Полины не оставляет его ни на секунду, преследуя на контрольной по математике, около доски, когда он рассказывает стих и на перемене в столовой. Словно заевшая кассета. Слишком зацикленный на собственных эмоциях, он даже не замечает оклика, когда одним из последних выскакивает из кабинета географии. Занятия в четверг заканчивались позже обычного. Настолько поздно, что закончившая учиться ещё три урока назад, Оля уже находится дома, уехавшая вместе с отцом почти сразу после обеда, в то время как сам Антон вынужден доучиваться по расписанию. И последнее, что ему хочется в подобной ситуации, так это задерживаться в школе дольше положенного. Однако вышедший следом за ним в коридор учитель, Виктор Аркадьевич, похоже, считает иначе. — Антон! — Да? — обернувшись, он недоумённо хмурится, пытаясь понять, что преподавателю могло от него понадобиться. Вроде как самостоятельную сдал, карту закрасил как следует, на уроках вёл себя прилежно, ну прямо-таки образец для подражания. — Можешь журнал отнести Лилии Павловне? — спрашивает Виктор Аркадьевич. — Я понимаю, что тебе домой нужно бежать, но я прямо зарываюсь в ваших тетрадях. Ничего не успеваю. Антон переводит взгляд на протянутый журнал, прежде чем вновь взглянуть на учителя. Тяжкий вздох застревает в горле. — Конечно, отнесу. — Спасибо тебо большое, Антон. — Да не за что. Так он и оказывается посреди пустого коридора, от стен которого гулко отскакивает звук его собственных шагов. Сверкающее буквально пятнадцать минут назад алым закатом небо становится непроглядно-синим, практически чёрным. Луна прячет округлый бок за плотными тучами, грозящими в любой момент обрушиться колким снегопадом на головы неудачливых прохожих. Вдалеке беззвучно шумит тайга, изгибаясь в причудливых индифферентных тенях. Единственное, что радует, так это полное отсутствие каких-либо признаков жизни в школе, а вместе с этим и возможных неприятностей. Так думает Антон ровно до тех пор, пока не слышит громкие крики, доносящиеся из-за плотно закрытой двери, на которой словно издевательски висит табличка с нужными цифрами. Значит, он не ошибся. Это и правда кабинет их классного руководителя. Постепенно замедляясь, Петров останавливается рядом с дверью в нерешительности. И как ему поступить? Дождаться окончания чужого разговора, сделав вид, будто только что подошёл? Или же постучаться? Второй вариант звучит намного предпочтительнее. Неизвестно сколько времени понадобится разговаривающим, чтобы закончить, а задержка на ещё большее время точно не входит в его планы Мысленно согласившись с доводами, Антон заносит кулак, да так и замирает, не успев издать ни звука, потревоженный особенно громким криком: — Ты меня не слушаешь! Я тебе уже объяснила, что задания были слишком сложными, и времени она дала очень мало. Я чисто физически не успевала сделать последний номер, а на перемене она не разрешила задерживаться. — Почему тогда Белков успел? — Я не знаю. Не знаю. В говорящих Антон безошибочно определяет Лилию Павловну и Катю. Из сплетен одноклассников ему давно стало известно, что классная руководительница по совместительству так же являлась матерью их старосты, поэтому Смирнова и позволяла себе столь надменное поведение. Крепко была уверена, что любые выходки ей с рук спустят. Однако ситуация, свидетелем которой Петров стал по чистой случайности, будто издевательски утверждает, что здесь всё не столь прозаично, как кажется всем остальным. — Ты ведь знаешь, что хорошая учёба — это единственное, о чём я тебя прошу, — устало и раздражённо выдыхает Лилия Павловна. — И ты даже с этим справиться не можешь. Как ты собралась на бюджет поступать? С такими оценками ты там никому не нужна. — Мам, это всего лишь четвёрка. Одна единственная. — В школе я тебе не мать. Звонкая тишина, а после едва различимое: — Простите, Лилия Павловна. Антон прикусывает внутреннюю сторону щеки, отступая. Ощущение неправильности заполняет тело приступом слабости. Он знает, что ему не следует подслушивать чужие разговоры, как и то, что после услышанного больше не сможет воспринимать едкую Смирнову как нечто односложное. Внезапный цокот каблуков заставляет его насторожено замереть, но те, по звукам, отдалялись от двери вглубь кабинета, после следует недолгая тишина, а после женщина возвращается обратно. — Исправь до конца недели. — Но конец недели уже завтра! Я не успею… — Ты меня услышала? — Услышала. — Я за тебя краснеть перед другими учителями не собираюсь, — хмуро отсекает Лилия Павловна. — Хватит того, что я в прошлом году клянчила возможность переписать контрольную по немецкому для тебя, хотя говорила ведь, чтоб ты учила-учила и ещё раз учила, а не ерундой всякой занималась. — Наталья Константиновна специально меня тогда завалила! И ты это прекрасно знаешь. Ты же видела, что я учила этот дурацкий немецкий! — Прекрати кричать. Что за поведение? Я разве так тебя воспитывала? Лучше бы брала пример со Светочки вместо того, чтобы ходить на свой глупый волейбол. Понахваталась там всякого, а теперь только и знаешь, как с матерью пререкаться. — Ты сама сказала, что в школе мне не мать, — едко парирует Катя. Звук хлёсткой пощёчины кажется Антону злостной игрой воображения, но последующая тугая тишина возвращает в дикую реальность, подтверждая случившееся. — Прекрати мне нервы трепать! Света бы никогда не посмела так себя вести, она… — Она умерла! — кричит Смирнова в ответ. — Боялась не оправдать твоих надежд, поехала учиться в город и умерла! — Нет, Света, она не… — Так что хватит меня с ней сравнивать! Я сыта по горло твоими упрёками. Я только и делаю, что учусь, чтобы ты была довольна. Но тебе всегда мало. Ты хоть раз похвалила меня за оценку? Нет. Всегда только и делаешь, что отчитываешь и отчитываешь. Когда ты последний раз интересовалась моим самочувствием? Что я люблю, кем хочу стать? Ты хотя бы знаешь, какой мой любимый цвет? — на последних словах чужой голос жалобно надламывается. Катя ненадолго затихает, не слышит ответа и тоненько всхлипывает, выдавливая напоследок. — Я так и знала. — Света! Дверь открывается настолько резко, что Антон едва успевает отпрыгнуть в сторону. Красное от слёз и пощёчины лицо Кати вытягивается при виде него, но она лишь дёргается в сторону, разъярённо шипя: — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Я… — Да плевать мне, — отмахивается она резко, пихая его плечом, — отвали, — и уносится прочь. Выскочившая следом за ней Лилия Павловна раздражённо хмурится, не сразу замечая оторопевшего Антона, что продолжает глупо стоять перед дверью, сжимая в руках злополучный журнал. Шумно выдохнув, будто пытаясь вернуть себе остатки самообладания, учительница поправляет съехавшие на кончик носа очки, гневно спрашивая: — Петров? Ты что-то хотел? — А… Дмитрий Аркадьевич просил передать. Тонкие брови Лилии Павловны ползут наверх, когда Антон едва ли не пихает в её руки журнал, бросившись прочь, пробормотав неразборчивая: «до свидания». Уши горят от смущения и злости на самого себя. Как вообще можно было оказаться в столь дурацкой ситуации? Ему нужно было сразу постучаться, тогда не пришлось бы выслушивать всё это. Или стоило вовсе отказаться от просьбы учителя по географии, тогда бы Антон и близко не оказался рядом с этим кабинетом. Успокаивается он только на другом конце коридора, рассеянно останавливаясь и оглядываясь. Совсем не задумываясь, он отправился следом за убежавшей старостой к туалетам, но теперь становится непонятно, стоит ли ему вообще её тревожить? Неосознанно продолжая прокручивать услышанный разговор в голове, Антон понимает, что по случайности забрался в самые недра посторонних секретов, и теперь являлся ярким напоминанием об этом. Однако ссора Кати с матерью не давала ему покоя, отдаваясь гулким эхом узнавания. В ней он видел собственные конфликты с родителями, после которых чувствовал себя отвратительно беспомощным и одиноким. Иногда он переживал последствия эмоциональных всплесков в одиночестве, съедаемый ядовитыми мыслями. Иногда к нему приходила Оля, чтобы поговорить или тихонько полежать рядом, взяв за руку. Второй вариант всегда помогал лучше. Оттого Антон как никто другой знает, как сильно в такие моменты рядом нужен человек, на которого можно положиться. Был ли он этим человеком для Кати? Сомнительно. Но… Дверь в женский туалет открывается практически бесшумно. Чуткий слух моментально улавливает тоненькие сдавленные всхлипы. Чувство неправильности делает ноги ватными. Ещё несколько часов назад Антон и предположить не мог, что когда-нибудь увидит такую гордую и уверенную Смирнову в столь уязвимом положении. — Катя? — он в нерешительности застывает напротив закрытой кабинки. — Ты там? Слышится шуршание ткани, шмыганье носом и после недовольно-натянутое: — Чего тебе здесь нужно, Петров? Пришёл поглумиться? — Нет. — Тогда свали. Антон остаётся стоять на месте. Он может поклясться, что Катя замирает, вслушиваясь в окружающие её звуки, чтобы понять, что он собирается делать дальше. — Ты ушёл? — Нет. — Блять. — Послушай, Кать, — негромко начинает Антон, невольно потирая левое запястье, скрытое за плотным кожаным ремешком, — я… — Много услышал? — перебивает его Смирнова. — Ну. Достаточно. — И как? Понравилось? — Я не собираюсь издеваться, — хмуро отсекает Антон, чувствуя себя в некоторой степени оскорблённым. — А что тогда? Как же сложно. В голове полнейшая каша, в которой Петров и сам толком разобраться не может. Зачем пришёл? Потому что увидел в ней тень себя. Потому что пожалел. Однако подобный ответ лишь разозлит и без того балансирующую на краю пропасти одноклассницу. — Послушай, я не шёл сюда с какой-то определённой целью… точнее, я хотел убедиться, что ты в порядке, если ты хочешь, чтобы я ушёл, то я уйду. — Я сказала тебе сделать это пять минут назад. И ты всё ещё здесь. Антон вскидывает голову, ощущая несвоевременное смущение: — Кхм, да, ты права. Раздражённо вздохнув, Катя резко поднимается на ноги и распахивает дверь, сверля его хмурым взглядом снизу вверх. — Подвинься, — чеканит она, проходя мимо него к раковинам. Антон следит взглядом за тем, как девушка включает воду, засовывая под струю руки, и держит так несколько секунд, прежде чем умыться. Прямо как он. — Мне плевать, что ты там услышал или нет. Если хотел сыграть в благородного рыцаря в надежде, что я тут же брошусь тебе на шею, то спешу огорчить: такого не будет. Так что можешь брать своё достоинство и катиться отсюда. Понял? — Катя не смотрит в его сторону, даже не оборачивается. — Никакой выгоды тебе от этой ситуации не будет. — Я её и не искал. — Да, как же. — Я пришёл убедиться, что ты в порядке… возможно, поддержать, — уже раздражённо повторяет Антон, — если тебе это не нужно, то прекрасно. Тогда я пошёл. И чего он вообще ожидал? Катя права. Глупо полагать, что она будет искать утешения у человека, с которым общается только с целью как-либо уязвить. Сдерживая порыв несвойственного ему раздражения, он разворачивается, собираясь убраться прочь из туалета, но Катя неожиданно поворачивается к нему, разводя руки в стороны. Её бледные губы плотно сжаты, а глаза с полопавшимися капиллярами мечутся по чужому лицу, будто в попытках отыскать хоть какую-нибудь подсказку. Сердце сжимается. На мгновение Антону кажется, будто староста вновь начнёт плакать. Прямо при нём. — Я похожа на того, у кого всё в порядке? — Нет. — И как ты мне с этим поможешь? — спрашивает она тихо, но с вызовом в голосе. Столь простой вопрос вгоняет в ступор. Антон делает короткий шаг к ней навстречу, но тут же отдёргивает себя, лишь сжимая ладони в кулаки и едва уловимо морщится, предлагая: — Я… ну, могу просто побыть рядом? Катино лицо пронзает едкая усмешка. Она прикрывает глаза рукой и откидывает голову назад, заходясь в глухом смехе. — И толку мне от этого? — Не знаю, — с каждой секундой этого разговора Антон чувствует себя всё глупее и глупее. — Я подумал, что тебе это может понадобиться. — Поэтому-то ты тут и не приживешься, Петров, — бормочет Катя себе под нос. — Что? — Говорю, чтоб ты валил уже отсюда, помощничек хренов, — издевательски тянет она уже громче, не смотря больше в его сторону, — и только попробуй кому-нибудь рассказать, я тебе… — Я и не собирался. — Лучше вообще делай вид, что ты ничего не видел и не слышал. Понял? Из туалета Антон выходит в смешанных чувствах. Дверь хлопает, отсекая от него чужую боль и недосказанность. Сердцем Антон прекрасно понимает, что после его ухода Катя наверняка начнёт плакать, но её едкие слова продолжают отравлять душу раздражением. И чего он ждал? Разве можно помочь тому, кто этого не хочет? Жалость требует вернуться обратно, чтобы как-то успокоить чужую истерику… возможно, обнять? Сделать что угодно, лишь бы не чувствовать себя таким виноватым за то, что по сути от него и не зависит. Однако вместо этого Антон лишь продолжает идти дальше, хмурясь. Отец утверждал, что иногда ничего не делать — лучшее решение. Только вот это нисколько не помогает его совести замолкнуть. По дороге домой Петров продолжает прокручивать произошедшее в голове, пока не решает, что для них обоих будет лучше, если он последует Катиным словам. А именно сделает вид, что ничего особенного сегодня не произошло. Вот только думать об этом оказывается намного легче, чем сделать. Оттого большую часть вечера Антон проводит в глухих раздумьях, уснув только поздней ночью из-за накопившей усталости. Наконец, наступает пятница, а вместе с ней дополнительный урок по скорости чтения у Оли, из-за которого она заканчивает позже него чуть ли не на полтора часа. Антону не остаётся ничего другого, как с тоской наблюдать за школьниками, что шумной гурьбой покидают тоскливые белые стены, оставляя после себя звонкую пустоту. Первые полчаса он послушно сидит на скамейке на первом этаже, разглядывая развешанные картины и прокручивая в голове произошедшее за последние дни. Это нисколько не помогает. Спустя ещё двадцать минут чувство скуки достигает апогея, и Антон срывается с места, думая, что если просидит ещё хотя бы пять минут без движения, то сойдёт с ума. Надевает верхнюю одежду, переобувается, пропуская мимо ушей ворчливость дедушки-охранника, и выскакивает на улицу. Морозная свежесть кружит голову. Антон вдыхает ледяной воздух и на мгновение прикрывает глаза, наслаждаясь пьянящим чувством одиночества. Надоедливые, будто мухи, мысли продолжают виться в его голове, смешиваясь с другими, куда более давними, превращаясь в разъедающую разум субстанцию, от которой он никак не может избавиться. Постоянные мыслительные процессы утомляют, отчего Антон чувствует себя ужасно разбитым. Глянцевый снег неровными полотном укрывает землю, крупными шапками окутав крючковатые ветви деревьев. Стремительно темнеющее небо прорезается сквозь крупные кудрявые облака, окрашенное кроваво-красными цветами. Не без труда на нём можно разглядеть пока ещё тусклые звёзды. Не задумываясь над собственными действиями Антон устремляется к «повешенному», пряча вмиг замёрзшие руки в карманы. На заднем дворе никого нет. Петров ведёт головой из стороны в сторону, оглядывая пустое пространство, прежде чем заметить знакомую змеевидную тропинку, по которой он уходил в свой второй день в компании троих хулиганов. Ноги сами несут его за пределы школы вглубь лесного массива. Сердце начинает биться быстрее. Он вспоминает как они шли в этом направлении. Медленно и грозно, будто на эшафот. Как Антон терялся в догадках и мыслях, как боялся. Всё это теперь казалось таким до странного далёким, хоть было совсем недавно. Ледяной воздух немного отрезвляет, позволяя освежиться и переключиться на нечто другое. Столь же тревожащее, но хотя бы не насущное. Ему даже не приходит в голову, что в такой час рядом со школой кто-то ещё может ошиваться. Слишком погружённый в себя, Антон удивлённо останавливается, когда видит посредине дороги силуэт. Человек сидит на корточках, склонившись над чем-то. Приглядевшись, Петров понимает, что это та самая собака, которую он видел тем вечером. А тот, кто её гладил, был ни кем иным, как Смирновой! Вот так встреча. Они столь удачно на протяжении всего дня делали вид, что не замечают друг друга, чтобы по итогу так глупо попасться? Однако после долгого вечера, проведённого в раздумиях, при личной встречи он неожиданно чувствует несвойственный прилив спокойствия. — Привет, — нежно тянет Антон, расплываясь в улыбке. Катя вздрагивает и резко оборачивается, хмурясь при виде него. — Петров! Тебе последние мозги отшибло? Ты чего подкрадываешься? — Привет, моя хорошая, — не обращая внимания на вмиг взъевшуюся Смирнову, он опускается на корточки, протягивая руки к собаке. — Давно не виделись. Животное мгновенно отлипает от Кати, начиная усиленно махать хвостом и делает несколько шагов к нему навстречу, но после несмело останавливается. — Точно. Я же тебе покушать принёс, как и обещал, — вспоминает Антон, снимая со спины портфель. — Ты меня игнорируешь, что ли? — Сейчас-сейчас, подожди секунду. Он вытаскивает несколько бутербродов, аккуратно завёрнутых в фольгу вместе с варёным яйцом. При виде еды собака становится ещё беспокойнее. Смотрит испуганно-добрыми глазами, поскуливает и начинает подкрадываться. Совсем запуганная. Однако Антон терпеливо ждёт, стараясь подбадривать её негромким нежным тоном. Наконец, собака подходит достаточно близко, чтобы вытянуть морду и забрать из его рук первый бутерброд. — Приятного аппетита. — Петров! — Ну, что тебе, Смирнова? — устало выдыхает Антон, переводя взгляд с животного на Катю. — Ты почему ещё домой не ушла? — Это не должно тебя волновать, — тряхнув головой, отсекает Катя, отводя взгляд в сторону, словно смутившись, но быстро берёт себя в руки. — Сам-то чего здесь в такой час забыл? — Я сестру жду. Закончив с первым бутербродом, собака явно осмелев, подходит ближе, выпрашивая второй, который тут же получает. Катя поднимается на ноги и отряхивает колени, наблюдая за ситуацией с непонятным выражением на лице. Если честно, Антон даже знать не хочет, о чём она думала в этот момент. — У неё имя есть? — интересуется он, когда понимает, что Смирнова даже не думала уходить, вместо этого предпочитая глупо пялиться в его сторону. — Конечно, есть. — Какое? — Почему я должна тебе отвечать? Антон хмыкает. Протягивает на раскрытой ладони очищенное варёное яйцо, наблюдая за тем, как собака недоверчиво принюхивается, прежде чем аккуратно подхватить зубами еду, забирая себе. Такая смешная и маленькая. Как она вообще переживает такие суровы зимы? Может, раньше она была чей-то? — Не должна, — наконец, говорит он, поднимая взгляд на одноклассницу. — Если не хочешь, можешь не говорить. Катя морщится, а после с неохотой выдавливает: — Жулька. — Спасибо. Доев яйцо, Жулька, в конец осмелев, подходит совсем уж близко, обнюхивая пальцы. Но не найдя больше ничего съестного, подставляет голову, несильно боднув руку. Улыбнувшись, Антон проводит ладонью по её спутанной шерсти, начиная чесать и гладить. Выглядит он при этом так, будто ему на Новый Год сделали самый лучший подарок, например, решили отвести в Диснейленд, как он когда-то мечтал. — Странный ты, Петров. — Это ещё почему? — Потому что приезжий, — фыркает Катя таким тоном, будто это сразу всё объясняет. — Местных порядков не знаешь от слова совсем, вот и баламутишь здесь всех, жить спокойно не даёшь. Или любишь всегда в центре внимания быть? Поэтому и ведёшь себя так. — Нормально я себя веду. Обычно. — Не заметно что-то. Получается, зря он волновался. Катя остаётся Катей даже после увиденного им вчера. И Антон отметает любые завывания совести в дальний угол. — А ты бы поменьше за другими смотрела, — усмехается, продолжая чесать Жульку за ушами. — Или только я такой чести удостаиваюсь? Если так, то тогда тебе следует поосторожнее в высказываниях быть, а то вдруг я решу, будто нравлюсь тебе. — Придурок! Никому ты здесь не нравишься! Особенно мне. И Пятифанов тебя правильно избил, только пожалел видать, раз ты продолжаешь всё тут вынюхивать, да чушь всякую нести. — Ничего я не вынюхиваю. И вчера я подслушивать не хотел, так по стечению обстоятельств получилось. — Замолчи. — Но ты не волнуйся так, мы ведь условились, что я никому не расскажу, — Антон поднимается на ноги, смотря на неё сверху вниз. — Я ведь не ты. Он ожидает, что после этого последует очередная волна злости, однако вместо этого Катя неожиданно ядовито улыбается, поправляя шапку. — Болтай сколько влезет, Петров. Мы ещё посмотрим, за кем останется последнее слово, — на мгновение она опускает взгляд, посмотрев на Жульку, прежде чем вновь взглянуть ему в лицо. — И когда с Полиной будешь, то с собаками поаккуратнее, а то можешь сильно разочароваться. — Что? Ты о чём? Однако Катя даже не пытается сказать что-то ещё. Демонстративно развернувшись, она устремляется в одном ей известном направлении, оставив Антона растерянно стоять посередине дороги. Почему он может разочароваться? Она специально это сказала, чтобы он голову поломал, или же неожиданно решила ему подсказать? Только вот зачем? Антон несколько секунд сверлит чужую спину хмурым взглядом, прежде чем обратить внимание на Жульку и, наклонившись, напоследок потрепать её за уши. Плевать. Доверять Смирновой — это последнее, чем он хочет заниматься. И без того проблем хватает. — Мне нужно идти, — говорит он собаке, выпрямившись. — При следующей встрече постараюсь тебе ещё что-нибудь вкусного дать. Жулька машет хвостом. И Антон улыбается в ответ. Нужно возвращаться в школу. С этими разговорами он совсем потерял счёт времени. Наверное, Оля уже его ждёт.