Мальчики не плачут

Пока Оля лепит снеговика во дворе, Антон ходит рядом с невысоким частично покосившимся забором, вглядываясь в заснеженный лес. Тот стоит безмолвной стеной, переполненной туманной дымкой и сотнями загадок, скрывающих самых разных зверей. Бабушка всегда заверяла, что тайга — отдельное царство. Справедливое, но жестокое к тем, кто излишне самоуверенно пересекает её границы. В детстве Антону казалось, будто бабушка видела и знала намного больше, чем говорила, но с возрастом всё это превратилось в сказки. В лесу не было ничего особенного, кроме очевидной опасности. За всё то время, что их семья жила в посёлке, он ни разу не видел диких зверей, но их следы замечал повсеместно. Особенно близко они проходят к их дому, что располагается обособленно от остальных, окружённый величественным молчанием. — Тоша! — кричит Оля. — Помоги-и мне! Антон выныривает из мыслей, оборачиваясь. Удерживая в руках средних размеров шар, сестра смешно подпрыгивает на носочках, пытаясь поставить его на самую верхушку, но роста ей для манёвра очень и очень не хватает. Скидывая с плеч оцепенение, Антон незаметно улыбается, за несколько широких шагов оказываясь рядом с Олей, забирая из её рук последнюю деталь, без труда возложив наверх. Снеговик получается не шибко высоким, зато достаточно коренастым и грозным. Оля отходит немного в сторону, чтобы по достоинству оценить работу, а после бросается к облезлым кустам смородины, отламывая несколько веточек. На безликом лице появляются глаза, крючковатый нос и улыбающийся рот. — Ему бы ещё шарфик. — Зачем? — На улице же холодно. — Вряд ли он замёрзнет, — беззлобно хмыкает Антон, склонив голову к плечу. — Он ведь из снега. — Зато у него горячее сердце! Он посмеивается в ответ, кивая головой, готовый принять такой аргумент как реальный. — Хорошо. Что-нибудь придумаем. — Оля! Антон! — кричит мама, приоткрывая входную дверь. — Хватит по улице шататься, заходите уже! Не хватало вам ещё заболеть. — Ну ма-ам. — Не мамкай мне тут. Кто тебя потом лечить будет, а? Марш в дом! Тебя это тоже касается, молодой человек. — Идём. — Я хотела ещё полепить, — недовольно хмурится Оля, хватая его за руку и дёргая на себя. — Ты уже вся промокла, — качает головой Антон, утягивая сестру по направлению к двери, что осталась приоткрытой. — Если заболеешь, то не сможешь в школу ходить. — Ох… я не хочу болеть. — Да-да, придётся пить невкусные лекарства. — И остаться дома. Антон опускает удивлённый взгляд на Олю, но та сосредоточенно смотрит себе под ноги. Вздохнув, он сжимает её руку посильнее в знак поддержки, заходя внутрь тёплого коридора. По звукам мама успела вернуться на кухню, чем-то усиленно гремя. Этого времени вполне хватает, чтобы брат с сестрой спокойно разделись, отставляя ботинки в сторону. Только оказавшись вдали от пронизывающего ветра, Антон, наконец, понимает, насколько сильно успел продрогнуть. — Помойте руки и приходите пить чай, — раздаётся женский голос, — я в подполье варенье малиновое нашла. Олино лицо светлеет. — Кто последний, тот дурак! — неожиданно выдаёт она, припустившись по коридору в сторону ванной. Антон, не медля, срывается следом, но перед самым финишем всё равно притормаживает, давая сестре первой залететь в комнату, с победной улыбкой обернувшись к нему, чтобы показать язык. — Ты проиграл, Тоша! — О нет, — наигранно ужасается он. — Это что получается? Я теперь дурак? — Нет-нет, ты не дурак. — Но ты сама сказала… — У нас так в школе говорят, — фыркает Оля, включая воду и отодвигаясь в сторону, чтобы дать ему место у раковины, — но на самом деле я так не считаю. Просто сказала, потому что… ну-у, чтобы у тебя появилось желание победить. — Ах, ну раз желание. — Не расстраивайся сильно, я дам тебе первым попробовать варенье, хорошо? — Хорошо. Лёгкое настроение незаметно улетучивается, когда переступая порог кухни, Антон замечает не только суетящуюся из стороны в сторону мать, но и сидящего за столом отца с газетой в руках. Идущая следом Оля недоумённо выглядывает из-за его спины, пытаясь понять причину резкой остановки. Однако едва её взгляд касается массивной мужской фигуры, как девочка моментально хмурит тонкие брови, чем в этот момент сильно напоминает самого Антона. — Ну, что вы в дверях встали? Проходите уже, садитесь. На столе их ждут чашки с горячим чаем и небольшая вазочка с густым вареньем, от вида которого Антон невольно сглатывает слюну. Тут же стоит нарезанный белый хлеб и кусочек масла. Первые несколько минут царит спокойствие. Кажется, будто и не было родительских ссор всю неделю. Варенье тонким слоем ложится на хлеб, постепенно пропитывая его сладкой жидкостью. Антон вначале делает бутерброд для Оли, после для себя. Жует за обе щеки, грея промёрзшие пальцы о горячую чашку и смотря в окно, покрытое паутинкой морозного узора. Рядом листами шуршит газета. Папа периодически тянется к полупустой кружке, чтобы сделать крупный глоток, не отвлекаясь от чтения. Почти идиллия. Невольно вспоминаются дни в Москве. Тогда они жили в достаточно просторной квартире и любили вместе завтракать по выходным, а после выбираться погулять в парк или поехать в центр. Несмотря на проблемы в школе и слабое здоровье Оли, те дни казались Антону благодатью. Совсем не похоже на то, что происходит у них сейчас. — Завтра я отвезу вас в школу, — неожиданно нарушает уютную тишину отец, опуская газету, чтобы оглядеть всех за столом. — Работы будет не так много, поэтому и забрать смогу. — Ура-а! — Напомните только, во сколько примерно заканчиваете? Встрепенувшись, Антон поднимает взгляд от кружки, поворачиваясь к отцу. — Меня не нужно забирать. — Это ещё почему? — Я уже рассказывал маме, что всю неделю буду дежурить после уроков в спортивном зале, а после хотел сходить в библиотеку. — Зачем тебе в библиотеку? — Ищу кое-какую информацию по учёбе. — Я могу подождать тебя и подвезти до библиотеки, а потом поедем все вместе домой. — Нет, не нужно. Я не знаю, как быстро справлюсь с дежурством, да и потом не хочу в спешке искать нужные книги, лучше я сам схожу. — Ты уверен? — вмешивается мама, опустившись на свободное место. — Тут места глухие, да и темнеет рано очень. Я не хочу, чтобы ты таскался по темноте непонятно с кем и калечился. Антон неуловимо хмурится, сдерживая порыв прикоснуться к лицу. Все эти дни он прилежно ухаживал за ранами и мазал синяки мазью, поэтому сейчас всё выглядело немного лучше, чем после драки, но всё равно достаточно красочно. Однако на его сторону внезапно решает встать отец, уверенно отсекая: — Не лезь, Карин. Если он сказал, что справится сам, значит так оно и будет. Антон — парень надежный, шататься где-то просто так не станет. Так ведь, сынок? — Да. — Вот видишь. — Вот когда будет восемнадцать лет, тогда пусть и ходит, где хочет, — недовольно бормочет мама, но по интонации становится понятно, что она сдалась. — Только не до поздна. — Разумеется, мам. Вообще Антон думает о том, что до назначенного дежурства у него предостаточно времени. Он хочет свыкнуться с мыслью, что ему придётся находиться с Ромой в одном помещении, пусть и в разных углах. Разговаривать с Пятифановым не хотелось, как и видеть его. После того случая минуло несколько дней, но Антон до сих пор помнит чужой, переполненный ледяной жестокостью, взгляд и сильные болезненные удары, что расцветают по телу эфемерными вспышками боли. Раньше Петров полагал, будто ненависть — слишком яркая эмоция. Нужно действительно на дух не переносить человека, чтобы уверенно говорить о том, что ты его ненавидишь. Например, Смирнова. Первое впечатление о ней было ужасным. Едкая и самолюбивая. Катя не гнушается распускать сплетни за спинами других, постоянно несёт какую-то чепуху и всегда старается уколоть побольнее. Но Антон не мог сказать, что ненавидит её. Возможно, немного недолюбливает? И то в свете недавних событий уже не получается глупо злиться на неё. Не тогда, когда он каждый раз вспоминает об её ссоре с матерью и их неудачном разговоре тогда, в туалете. Однако менее невыносимой Катя от этого не становится. Или Бабурин. К Семёну Петров испытывает неприязнь, смешенную с жалостью и брезгливостью. Чужие повадки, наигранная самоуверенность и постоянная оглядка на того, кто «сильнее», выглядит в глазах Антона как жалкие попытки не вернуться в то состояние, в котором когда-то варился Бабурин. Можно было понять Катю. И Бабурина с натяжкой тоже. Но вот Рому Пятифанова Антон понять не мог, как бы сильно не старался. Да за всю эту неделю даже полчаса их разговора не наберётся, однако почему-то Антон всё равно чувствует себя выжатым и уставшим так сильно, будто это бесцельное противостояние длится уже несколько месяцев. Рациональная сторона шептала, что нужно прекратить этот необоснованный конфликт, пресечь на корню недопонимания и нормально поговорить. Антону не нужны были отношения с Полиной, если Рому волновал этот факт, но ему нужно было их общение. И за это Петров готов сражаться до последнего. Как и за собственное право быть личностью, а не шестёркой. Другая же сторона, более тёмная и пугающаяся, утверждала, что Антон не виноват, а раз он не виноват, то и не должен подходить первым, чтобы поговорить. На агрессию нужно отвечать агрессией. В случае с Пятифановым слова не помогут, а сделают лишь хуже. Такие, как он, понимают только грубую силу. За эти выходные к однозначному решению Антон прийти так и не смог. Ему не хотелось провести все последующие месяцы в глупом противостоянии, но так же не хотелось налаживать диалог первым, поскольку это могли воспринять как слабость. Единственное, что ему в действительности остаётся, это позволить всему идти своим чередом. Именно поэтому Антон предпочитает загнать все переживания в самый дальний угол души, и в понедельник утром растянуться на парте, в ожидании начала урока по истории. — Привет, — Полина улыбается, опустившись рядом. — Как дела? Как прошли выходные? — Привет, — не отрывая головы от сложенных рук, Антон лишь поворачивается в сторону одноклассницы, окидывая её взглядом. — Да вроде всё нормально, убирались дома, лепили снеговика с сестрой, ничего необычного. А у тебя как? — Вчера с ребятами ходили на пруд. Там пока лёд крепкий, то можно кататься. Я и тебя хотела позвать, но трубку никто не взял. — А ты в каком часу звонила? — Где-то после четырёх вечера, наверное. — Мы примерно в это время в магазин за продуктами уезжали, — объясняет Антон, улыбнувшись. — Да и у меня и коньков-то нет, так бы я с тобой сходил. — Коньки не проблема, мы б нашли твой размер. А кататься ты умеешь? — Ага. И вполне неплохо. — Тогда в следующий раз вместе сходим, — решает Полина. — Можем хоть сегодня после уроков, как раз занятий по скрипке не будет. — Сегодня не получится. Я же всю эту неделю дежурю. На мгновение Морозова недоумённо хмурится, прежде чем медленно кивнуть, похоже, вспоминая произошедшее на прошлой неделе. — Точно. Вас ведь наказали. Ты точно в порядке будешь? Я могу с вами посидеть, если хочешь. — Не стоит. Там уже будет свой надзиратель. — Да? Кто? — Бяша. — Ну-у, — тянет многозначительно Полина, — это не отменяет того факта, что я могу присутствовать там, чтобы отстаивать непосредственно твои интересы. — Звучишь, как адвокат. — Я старалась. — Спасибо, но, правда, не стоит. Не трать зря время. — Уверен? — Да, даже если там что-то случится, то я себя точно в обиду не дам. На это заявление Полина лишь недовольно качает головой. Несмотря на то, что они успели обговорить произошедшее несколько раз, девушка продолжала настаивать на мирном разрешении конфликта. Антон же продолжает надеяться на то, что Морозова послушает его убеждения и не пойдёт напрямую к Пятифанову, чтобы попытаться отчитать ещё и его. — И всё равно я надеюсь, что вы не опуститесь до разборок. — Это уж как пойдёт, Поль. В класс заходит Катя. Антон невольно отвлекается от разговора, приподнимая голову, чтобы проводить старосту взглядом. Их пятничный разговор оставил осадок в душе на все выходные, заставляя прокручивать сказанное вновь и вновь. И если поначалу он искренне пытался их анализировать и искать тайный смысл, то после пришёл к выводу, что Смирнова могла бросить это как раз-таки с целью посеять в нём зёрна сомнения и поспособствовать возможному конфликту с Полиной. Да мало ли какие цели она могла преследовать? Хмыкнув себе под нос, Антон поворачивается обратно к собеседнице, замечая её горящий интересом взгляд. — Что? — Тебе понравилась Катя? — Что? — Антон недовольно кривится, пытаясь показать одним выражением лица, насколько эта идея кажется ему безумной. — С чего ты это вообще взяла? — Ты так внимательно за ней следил. И у тебя та-акой взгляд был! — Какой? — Проникновенный. — Бред. — Она многим нравится, — явно продолжает издеваться Полина. — Я слышала, что парней привлекает её уверенность. — Не нравится она мне. — Конечно-конечно. — Я серьёзно. — Может, ты просто ещё сам не осознал собственных чувств. — Хватит уже издеваться. — Прости, но ты выглядишь так мило, когда злишься. Антон фыркает и отворачивается, поправляя очки. Он знает, что Полина сейчас улыбается, и не может не улыбнуться в ответ, однако слова Кати продолжают держаться в его голове, словно якорь, зацепившийся за подводные скалы. Что она имела в виду, когда говорила, что он может разочароваться? Почему он вообще должен был разочаровываться? Со звонком Полина вздыхает и поднимается с места, вынужденная отправиться за свою парту. Антон откидывается на спинку стула, ожидая появление учителя. Он оглядывает класс, подмечая присутствующего Семёна и отсутствующего Рому с Бяшей. Задумываться об этом совсем не хотелось. Вызов к директору будто проложил между ними шаткое молчаливое перемирие, которое, впрочем, могло разрушиться от малейшего дуновения. Едва учительница переступает порог кабинета, как тут же раздаёт проверочные тесты, чем заслуживает недовольное гудение. По мнению же самого Антона вопросы оказываются непозволительно лёгкими. Он решает всё одним из первых, с внутренним наслаждением наблюдая за потугами остальных. Оставшаяся часть урока проходит в обычном режиме, переполненная новой информацией и большим количеством домашнего задания, от которого у него разрывается мозг. После истории по расписанию стоит русский язык. Полина задерживается около учительского стола, чтобы что-то спросить, в то время как Антон наоборот спешит выйти в коридор, на ходу пытаясь запихнуть тетрадь в портфель. Ловко огибая бегущих школьников, он отходит в сторону, к окнам, чтобы спокойно дождаться появления Морозовой. — Опять ворон считаешь, Петров? — там его и находит Катя. Её появление вызывает в груди волну противоречивых эмоций, однако внешне он старается выглядеть отстранённо-холодным. — Ты что-то хотела? — Я? Не слишком ли ты высокого мнения о себе? Будто я могу хоть что-то хотеть от такого, как ты. — Тогда чего подошла? Ближе к делу. — Мудак ты, — бледные щёки покрываются пятнами гнева, когда Катя неожиданно пихает ему в руки тетрадь. — Ещё и растяпа. Антон удивлённо опускает взгляд, понимая, что сжимает в руках собственную тетрадь, которую всего минуту назад убирал в портфель. Слова благодарности застревают в горле. Он поднимает взгляд, но натыкается лишь на пустоту. Кати уже и след простыл. — Идём? — интересуется подошедшая Полина. — Ты чего такой растерянный? — Да так. Он отмахивается, убирая тетрадь, устремившись за Полиной на следующий урок. В какой-то момент даже кажется, что этот день может быть не таким ужасным, как он успел себе придумать на выходных. Смущает только излишнее внимание со стороны Смирновой, что слишком уж часто начала оборачиваться назад без какого-либо повода. Точнее, повод-то как раз был. Она искусно делала вид, что болтает с сидящими на второй парте одноклассниками. Однако всякий раз, когда Антон невовремя поднимает взгляд от учебника, то натыкается на изучающий взгляд. Впрочем, это нисколько не мешает ему делать вид, будто это его совсем не касается. Ко второму уроку в класс приходит Рома с Бяшей. Становится как-то неуютно. К тому же с их появлением Семён словно оживает, начиная громко разговаривать, смеяться и всячески срывать уроки излишне остроумными комментариями. Присутствие «главаря» явно накидывает ему очков уверенности. Впрочем, Антон стойко пытается игнорировать и этот факт, предпочитая сконцентрироваться на том, чтобы засунуть в голову как можно больше знаний, рисуя лес на полях тетради. Урок за уроком. И, наконец, большая перемена для обеда. Антон спускается в столовую только ради того, чтобы краем глаза проверить сестру, а после поднимается на нужный этаж по дальней лестнице, в надежде побыть немного наедине с собственными мыслями. Однако это нисколько не мешает избежать надменного Бабурина, что вырастает перед ним из земли, перекрывая дорогу массивным телом и сверкая жёлтыми зубами в злобном оскале. В отличие от Антона его раны почти успели зажить, а синяки сойти. Но это не делает его лицо хоть немного приятнее. Скорее наоборот. Понимая, что разойтись с одноклассником не получится, Антон останавливается в нескольких шагах от него, вопросительно вскидывая брови. — До меня тут слушок дошёл, — тянет Семён лениво с таким видом, будто продолжает недавно начатый разговор, — что ты к нашим девчонкам лезешь, сучонок. Достаёшь их. — Что? — Антон недоумённо хмурится. — К кому это я лезу? — К Смирновой, например. — Она это тебе сама сказала? — А что, если да? Семён сжимает кулаки, делая шаг вперёд, но Антон продолжает стоять на месте, не прерывая зрительного контакта. Несмотря на то, что сердце заходится в ритмичных ударах, а пальцы на ногах поджимаются, он понимает, что не боится. А предвкушает. — Так ведь инициатива с её стороны шла… или ты не знал? — усмехается Антон, склоняя голову к плечу. — Чего-о? — если бы челюсть могла падать, то Семён бы наверняка её где-нибудь, да потерял. — Что слышал. Она после школа сама за мной до самых ворот бежала, в любви признавалась, вот только не взаимно это, — лениво хмыкает Петров, пожимая плечами, кидая скучающий взгляд за окно. — Вот она и побежала к тебе плакаться… как низко. — Не могла Катька так поступить. Точно не с таким говноедом, как ты, — возмущённо бурчит под нос Бабурин, при этом не выглядя убеждённым ни на грамм. — Блять, или могла? Пару мгновений Антон наслаждается очевидным замешательством собеседника, прежде чем смиловаться над ним, со снисходительной усмешкой поинтересовавшись: — Реально веришь всему, что тебе говорят? — Захлопнись! — Да ладно тебе, не принимай так близко к сердцу. Я не хотел тебя задеть. И то, что она тебе сказала, ложь. Я не лез к ней и не собираюсь. — Пиздишь, крысёныш. Про всё пиздишь. — Какой же ты всё-таки тупой, — сокрушается Антон, понимая, что потасовки избежать не получится. — Я же пытаюсь тебе объяснить, что… — Хлеборезку прикрой, пидорас, даже за базар свой ответить не можешь. Сразу сдрыснуть пытаешься, поэтому-то тебя все и ненавидят. — Лучше уж так, чем прыгать на задних лапках перед тем, кому на тебя плевать. Семён дёргается, пытаясь схватить его за грудки, но Антон в последний момент отпрыгивает в сторону, пропуская толстяка вперёд. Тот по инерции делает несколько шагов, в нелепой попытке удержать равновесие, затем резко разворачивается и вновь кидается на него, становясь в два раза злее. Что удивительно, Антону удаётся избежать удара и в этот раз. Адреналин бежит по венам вместе с кровью, оседая на языке сладким послевкусием. — Мне не нужны проблемы, — чеканит Петров, останавливаясь на достаточном расстоянии от тяжело дышащего Семёна. — Поэтому я тебя по-хорошему говорю: отвали. — Ты, сука приезжая, выёбываться много стал. Ромка тебя разок пожалел, отпустить решил, так ты уже распетушился, место своё не знаешь, пиздишь дохуя. Думаешь, самый умный? — Ты сам чем отличаешься? — Чё? — Что слышал. Полагаешь, что если будешь вести себя как отбитый, то сможешь скрыть свою трусливую натуру? Сам-то почему в эту школу перевёлся, а? Никогда ведь не признаешься, — Антон стискивает зубы, наблюдая за тем, как лицо Семёна постепенно теряет былую уверенность, становясь всё бледнее. — Ты же сбежал, как крыса последняя. Потому что не выдержал издевательств, потому что оказался слабее. А теперь решил пойти по стопам тех, кого ненавидел. Вместо того, чтобы найти в себе силы и бороться, решил сам издеваться над другими. Ну, что, весело было? Бить тех, кто не может дать сдачи. Семён нервно сглатывает и отступает, будто каждое чужое слово вгрызается в его глотку острыми собачьими клыками, разрывая нежную кожу. — Ты ничего не знаешь… — Я знаю достаточно, чтобы понимать, что люди никогда не меняются по щелчку пальцев. Ты пытался спрятать свою истинную натуру, но она всегда выдавала тебя с потрохами. Нужно только приглядеться повнимательнее. Ведь ты как был, так и остался свиньей. Глаза Семёна становятся сумасшедшими. Он срывается с места, набрасываясь с громким криком, но Антон давно уже был готов к подобному повороту событий. Когда пухлые пальцы впиваются в его рубашку, дёргая в сторону. Когда слышится жалобный треск ткани. Когда кулак заносится над головой чёртовой гильотиной. Антон резко наклоняет голову вперёд, со всего размаху ударяя Семёна в лицо. Тот вопит от боли и растерянности, но всё равно бьёт. Удар за ударом. Да так, что из глаз начинают сыпаться звёзды. Но это больше от чужого отчаяния, от желания перебить собственную боль другою. — Сука… пидорас, блять, мудак. — А ты свинья. — Ненавижу! — Семён отстраняется, но лишь для того, чтобы ударить вновь. — Ненавижу тебя! — А стоило бы ненавидеть себя. Антон скалит зубы в нехарактерной для себя усмешке, когда видит слёзы, выступившие на чужих глазах. Они могли бы сцепиться вновь, выместить на друг друге всю накопившуюся злость, неприязнь и боль. Однако пронзительный свист, пронёсшийся по лестничной площадке, на которой они столкнулись, несколько отрезвляет. Семён бледнеет и опускает руку, делая несколько шагов назад, словно пристыженный ребёнок. Антон поправляет перекосившиеся очки, поднимая взгляд на Рому. Впрочем, тот совсем на него не смотрит. — Ты хули творишь? — шипит Пятифанов, подходя к сжавшемуся Бабурину. — Совсем одуплился, что ли? Я тебе, блять, по-русски сказал, чтоб ты к нему нахуй не лез. Или ты меня не расслышал? Что? — Мне Катя сказала, что… — Мне насрать на Катю твою и на других тоже насрать. Я тебе чётко сказал, чтобы ты даже голову в его сторону не поворачивал. Мы и так на прицеле у директрисы всю неделю будем. Ты хочешь поднасрать ещё больше? Ты, блять, тупой совсем или прикалываешься? — Н-нет. Я… нет. — Сука, — Рома хмыкает, запуская пальцы в короткие волосы, взъерошив. — Съебись уже отсюда, пока я тебе не въебал. Хочешь выяснять отношения, так выясняй их за стенами школы. Понял? — Понял. — Ну и пиздуй отсюда. Семён даже не смотрит в сторону Антона. Кажется, он вообще никуда не смотрит, вместо этого послушно разворачиваясь, уныло поднимаясь по лестнице на верхний этаж. Они стоят в тишине до тех пор, пока не раздаётся хлопок двери, означающий, что больше на лестнице никого нет, если судить по звукам. Только после этого Рома оборачивается к нему, прожигая взглядом. — Я тебе в раздевалке последние мозги отбил или что? — спрашивает он уже спокойнее. — Нахуя ты в драку полез? — Никуда я не лез. — Ага, точняк, ты ж у нас никогда первым не начинаешь, только, блять, продолжать любишь. Рома скалится, и Антон чувствует дикое желание зарядить ему по лицу, чтобы стереть эту мерзкую улыбочку, но сдерживается. — Зачем ты вообще вмешался? — А мне надо было смотреть, как вы с ним себе рожи разукрашиваете? — Я думал, ты любишь смотреть, — хмыкает Петров, вспоминая стычку в лесу. — Да и какая тебе разница? Беспокоишься, что ли? — Ха-ха-ха. Я? За тебя? Нихуя себе придумал. Да если бы вас училка спалила, то опять бы повела к директору, а та тётка и меня бы за компанию приплела, ей станется. А мне лишние проблемы не нужны. Итак эту залупу убирать придётся после уроков. — Тебе не привыкать. — Повыёбывайся мне тут. Если я тебя пока что в школе на глазах у всех избить не могу, совсем не значит, что мы за её пределами нигде не пересечёмся, так что за словами следи. — Мне уже начинать бояться? — усмехается Антон, хотя внутри всё сжимается. Он не понимает, почему не может остановиться, почему не прекратит этот разговор и не уберётся как можно дальше. Ему нравится злить Пятифанова. Нравится наблюдать за стремительно меняющимися эмоциями, за бессильной яростью и импульсивностью. Поступки этого человека остаются для Петрова непонятными, оттого до зубного скрежета раздражающими. Рому хочется разобрать по частям и собрать обратно только ради того, чтобы научиться его понимать. — Давно следовало, Антошка, если у тебя ещё чувство самосохранения не отбилось к херам. Они впиваются друг в друга взглядами всего на доли секунды, прежде чем Пятифанов отворачивается, демонстративно поднимаясь по лестнице наверх. Разумеется, последнее слово он решил оставить за собой. С его уходом узел напряжения и злобы начинает постепенно ослабевать, пока вовсе не исчезает. Антон делает несколько глубоких вдохов и выдохов, разжимая стиснутые в кулаки ладони, и только после этого решает отправиться следом. Слишком они задержались. Проходя мимо окон, он пытается выловить своё отражение, чтобы оценить ущерб, нанесённый Семёном, но единственное, что видит — это усталый и колючий взгляд. Совсем не похожий на его. Совсем звериный.