Мальчики не плачут

К пяти утра у Оли поднимается температура. Антон стоит возле приоткрытой двери в комнату сестры, наблюдая за суетящейся матерью, что нервно кусает губы, бурчит что-то под нос и периодически накрывает девичий лоб рукой, пока ожидает отмеренных пяти минут. За окном танцует мелкий острый снег. Свет горит только в коридоре, чтобы не травмировать чувствительные глаза Оли, поэтому маме приходится выйти к нему, чтобы посмотреть температуру на градуснике. Не сдержавшись, Антон становится рядом, пытаясь выглянуть из-за чужого плеча. — Ты мне свет загораживаешь. — Прости. Что там? — Тридцать девять с половиной, — вздыхает женщина, убирая градусник в карман халата. — Посиди с ней, я поищу лекарства. — Хорошо. Антон заходит внутрь, бесшумно прокрадываясь к постели, чтобы занять самый краюшек, стараясь не тревожить сестру. Но та всё равно приоткрывает слезящиеся глаза, находя его расфокусированным взглядом и болезненно улыбаясь. От этой картины у Антона сжимается сердце, и он моментально находит чужую тонкую ладошку под тёплым одеялом, несильно сжимая. — Как ты? — шепотом спрашивает он. — Холодно. — У тебя высокая температура. Оля шмыгает носом. — Ну, вот, теперь я не смогу пойти в школу и буду пить горькие лекарства, — говорит она, делая после каждого второго слова паузу, чтобы отдышаться. — Тебе сейчас отдыхать нужно, а ты об учёбе думаешь. — Не хочу дома оставаться. Без тебя. Антон рассеянно улыбается и поглаживает большим пальцем горячую кожу ладони. Он прекрасно понимает её чувства, но ничего не может сделать. Вряд ли мама оставит его дома только потому, что Оля заболела. — Я постараюсь вернуться как можно быстрее. — Пообещай. — Обещаю. В комнату входит мама со стаканом тёплой воды в одной руке и чайной ложкой в другой. Она окидывает их строгим взглядом, и Антон моментально поднимается на ноги, выпуская руку сестры из своей собственной. — Давай, нужно выпить лекарства, — тихо и ласково тянет мама, присаживаясь рядом с Олей. — Горькое? — Не знаю, Оль. Не капризничай. Антон следит за тем, как сестра из последних сил приподнимается на локтях, выпивая лекарство и делая несколько крупных глотков воды, прежде чем завалиться обратно, стараясь как можно быстрее спрятаться под одеялом. Мама наклоняется, чтобы поцеловать её в лоб, а после встаёт на ноги, кивнув Антону в сторону выхода. В молчании они выходят в коридор, женщина прикрывает дверь, отсекая яркий жёлтый свет от комнаты сестры, прежде чем обернуться к взъерошенному Антону, который едва проснувшись, моментально подорвался на ноги, поняв, что в доме что-то происходит. — Иди ещё поспи, пока время есть. — Не хочу, — качает тот головой. — Где папа? — Да где он может быть? Как всегда спит и плевать ему на всё. Антон хмурится, но ничего не отвечает. Впрочем, едва материнский взгляд останавливается на нём, как лицо женщины смягчается, становясь почти таким же, как пять минут назад, когда мама разговаривала с Олей. Она тянет к нему руку, и Антон неловко замирает, чувствуя, как прохладные пальцы перебирают его всклоченные волосы. — Поспи. Я пока приготовлю что-нибудь. — Я помогу тебе. — Не нужно. Ему не остаётся ничего другого, кроме как вернуться в комнату, однако уснуть так и не получается. Вместо этого Антон натягивает поверх домашней футболки тёплый свитер и подходит к окну, наблюдая за буйством природы. Пытается всмотреться во тьму, разглядеть хотя бы очертания деревьев, где он тогда видел странную тень, но перед глазами лишь стая мельтешащих белых мух и бескрайние просторы, наполненные отрешённостью. Время теряется в порывах ветра, от которого гнутся деревья и скрипит крыша. Антон думает, что такой ветер вполне мог поднять дом вместе с Элли и Тотошкой, выкинув их в волшебной стране. Будь он на несколько лет младше, то мог бы всерьёз обеспокоиться подобным. Но сейчас всё кажется намного отчуждённее и холоднее. Антон ёжится и, наконец, находит в себе силы оторваться от окна, сделав несколько шагов в сторону. Он переодевается в школьную форму, надевая отглаженную рубашку и сверху белый тёплый свитер, прежде чем отправиться вниз, на первый этаж. Однако на середине лестницы замирает, вслушиваясь в родительскую ругань, что разносится громким полушёпотом. Он так и стоит на верхней ступени, сжимая в руке перила и не решаясь ни спуститься, ни вернуться в комнату. Слушает все обидные и ядовитые слова, что они вонзают друг в друга без сожалений, все оскорбления и обвинения. И понимает, что любви в них давно нет. Только желчь напополам с болезненной привязанностью. Совсем ненормальной. Сумасшедшей. Антон прикрывает глаза, когда раздаётся хлопок входной двери, а следом тихий плач. Отец опять ушёл из дома, не выдержав первым. Выждав ещё несколько минут, он тихо спускается вниз, останавливаясь в кухонных дверях, смотря на сгорбленную фигуру матери, что сидит за столом, пряча лицо в ладонях. Её опущенные плечи периодически вздрагивают в беззвучных рыданиях. В горле пересыхает. — Мам, — голос получается совсем тихим и хриплым. Фигура вздрагивает. Мама резко выпрямляется и поспешно вытирает лицо руками, обернувшись, пытаясь натянуть на лицо улыбку. — Ох, Антон, я совсем не слышала, как ты пришёл. Так и не смог уснуть? — она поспешно поднимается на ноги, вытирая ладони о халат. — Голодный, наверное. Сейчас я всё сделаю, подожди немного. — Мам, всё хорошо? — Да. Да, твой отец решил сегодня уехать пораньше. — Я слышал, как он уходил. — Так ты слышал… У неё словно разом отнимаются все силы. Мама падает обратно на стул, безвольно свешивая руки вниз и опуская голову, рассеянно впиваясь взглядом в пол. — Я не знаю, что мне делать, — неожиданно говорит она. — С тех пор, как мы приехали сюда, всё лишь ухудшилось. Это место… не следовало сюда возвращаться. Ты тоже это чувствуешь? — Мы просто не привыкли. — Нет. Нет, это другое. Если бы ваш отец не был таким жадным… если бы он только довольствовался тем, что у нас было, то мы бы сейчас так не жили. — Я знаю. — Да что ты можешь знать? Их с матерью разделает лишь несколько шагов, но чтобы их сделать Антону, кажется, нужно все имеющееся в запасе мужество. Он опускается перед ней на корточки и берёт за руки, как вчера делал с Олей. Пытается поймать своим взглядом чужой взгляд и тускло улыбается, сжимая тёплые ладони сильнее. — Всё будет хорошо, мы со всем справимся, — уверенно говорит он. — Я буду тебе во всём помогать и поддерживать. Ты не одна. Понимаешь? Мама, наконец, смотрит в его лицо и качает головой, негромко прошептав: — Эти слова должен был сказать твой отец, а не ты. — Но его здесь нет, зато есть я. — И когда ты успел так сильно повзрослеть? — спрашивает мама, наклоняясь ближе к нему, чтобы прикоснуться своим лбом к его. — Ты мой самый большой и умный мальчик. Прости меня. — И ты меня. Некоторое время они сидят в тишине, наслаждаясь обществом друг друга. Антон ловит себя на мысли, что только в подобные моменты полного отчаяния, может получить то тепло и поддержку от матери, которую ему бы хотелось получать всегда. Пусть в этом он даже себе толком не признаётся. Первой отстраняется мама, мягко освобождает свои руки, тем самым заставляя его подняться на ноги и отойти в сторону. — Ладно, что-то я совсем расклеилась. Это не дело, — говорит она нарочно бодро, обернувшись. — Так, давай, иди в ванну и приходи завтракать, а то времени уже сколько. Ей нужно побыть одной. Антон кивает и отступает, не смея больше настаивать. Отправляется в ванную комнату, по возможности приводит себя в божеский вид и неспешно возвращается обратно. Завтракают они в тишине, под конец мама уходит к Оле, чтобы проверить температуру и попоить водой. Антон доедает остывшую яичницу и методично моет посуду, прежде чем выйти в коридор. Он думает о том, чтобы перед выходом заглянуть к сестре, но решает её не тревожить лишний раз. Вместо этого он надевает куртку, тяжёлые зимние ботинки и натягивает шапку на уши, прежде чем схватить вещи и выйти на улицу, вздыхая ледяной воздух полной грудью. Настроения идти в школу нет никакого. Первым уроком вновь стоит физкультура, и Антон невольно чувствует подставу, хотя не может толком объяснить, откуда вообще появилось такое предчувствие. На улице холодно и сухо. Снег звонко хрустит под ногами. Деревья обступают со всех сторон, смыкаясь за спиной зловещим частоколом. Антон ускоряет шаг, пряча руки в карманы куртки, периодически оглядываясь, но натыкается глазами лишь на утреннюю мглу, что оседает на шапке ледяной коркой. Антон видит неприятности, ещё не успев подойти к главным воротам, но шага не замедляет. Рома усмехается вместо приветствия, выкидывая докуренную сигарету в сугроб, выпуская в воздух горький серый дым. — Идём. Что-то это ему напоминает. Позади них идёт молчаливый Бяша с непонятным выражением лица, и довольно ухмыляющийся Бабурин, чьи синяки превратились из фиолетовых в болезненно-жёлтые. Внутренности стягиваются в тонкий жгут. Желчь заполняет желудок без отказа, когда Рома оборачивается к нему, сверкая волчьим взглядом из-под густых бровей. Такие же брови Антон рисовал вчера на вырванном листе, а после безжалостно комкал и выбрасывал. Так же безжалостно, как бил Пятифанов, когда был зол. Мир сужается до одной единственной фигуры, будто ничего другого и не существует вовсе. Антон не дёргается с места, не пытается оценить обстановку, кажется, будто он весь заледенел изнутри, превратившись в статую. — Не умеешь ты по-хорошему общаться, — хмыкает Рома, сокращая между ними дистанцию, — придётся по-плохому объяснить. Молчишь? Правильно делаешь. Зубы посильнее сожми. Вопрос не успевает сформулироваться в его голове, когда рёбра обжигает дикой болью, что вырывает из лёгких весь кислород, превращая их в горящее закатное марево. Антон сипит и сгибается пополам, оседая на снег, но не успевает коснуться коленями земли, как его подхватывают под руки с двух сторон. Рома бьёт под дых второй раз. На глазах выступают слёзы. Изо рта кашель вперемешку со слюнями и запоздалым осознанием происходящего. — А это мы снимем, чтоб совсем уж уродами не быть, — ядовито тянет Пятифанов, стаскивая его очки с носа. Прищурившись, Антон видит, как Рома складывает очки и выбрасывает куда-то в сторону. — Надейся, что не сломаются. А после следуют ещё один удар. Антон надеется. Надеется, что не сломаются очки, и что не сломается он сам. Не тогда, когда тело разрывает от боли, а разум звенит ужасающей пустотой, будто некто повернул рубильник, выключающий чувства. Его кидают из стороны в сторону, словно собаки терзают ненужную игрушку. Поначалу он пытается закрыться, ударить или лягнуться, выпутаться из чужих рук и не вникать в мерзкие голоса, что продолжают и продолжают что-то говорить. Но он дезориентирован, почти слеп и обессилен. Боль застилает глаза белой вспышкой. Снег засыпается за шиворот и попадает в лицо, когда Антон падает спиной назад, неловко взмахнув руками. Рома склоняется над ним, сгребая ткань на груди, чтобы приподнять его вверх, навстречу своему кулаку. Антон кашляет, захлёбываясь в крови и беспомощности. Хватается за чужую руку, что удерживает его, пытаясь сжать пальцы как можно сильнее, но вместо этого получает очередной удар. Его отбрасывают обратно в снег, будто давая передышку. Рома отходит назад, что-то неразборчиво говорит, смеётся и чиркает спичками, прикурив сигарету. — Бля, братан, как-то ты его жёстко, на, — неуверенно тянет Бяша, топчась рядом. — Вдруг он кому-то распиздит. — Не распиздит. — Он давно напрашивался, — хохочет Семён. — Мало ещё получил. Нужно было давно его отпиздить за наглость. — Не припомню, что я тебе вообще слово давал, — хмыкает Рома в его сторону, грозно щурясь. — Пасть закрыл свою и молчи, пока тоже пиздюлей не отхватил. Думаешь, я забыл твои гнилые поступки? — Да, блять, я ж уже извинился. — Вот поэтому я тебя и не тронул тогда, так что захлопнись. Антон сипло дышит, пытаясь совладать с пеленой перед глазами и ужасающей болью в груди, будто внутри взрывается вулкан. Под ботинками поскрипывает снег, когда Рома возвращается к нему, лениво пиная носком в бедро, склоняясь ближе. Петров с трудом может сфокусировать на нём взгляд, но этого и не нужно, чтобы знать, как именно он сейчас выглядит. По-любому довольный. Улыбается. — Погано выглядишь, Антошка, — тянет Пятифанов, выдыхая едкий дым ему в лицо. — Чё? Больше нечего мне сказать? Антон открывает рот, но единственное, что может, так это болезненно втянуть ледяной воздух сквозь плотно сжатые зубы. — Чмошник. Я ж тебя жалел, потому что Полинка просила, вот ты и расслабился. Давай, повыёбывайся ещё, ты ж это любишь, — Рома вновь упирается носом ботинка в его ногу, несильно пиная. — Ну? — Да въеби ты ему и дело с концом! — Пошёл на хуй, свин, я тебе сказал ебало закрыть. Антон морщится, когда Пятифанов неожиданно хватает его руку, дёргая и сдвигая в сторону рукав, обнажая бледную кожу. — Оп-па, часики какие. Дорогие, небось? А, Антошка? Признавайся. Часы. Ему ведь отец их подарил. — Н-не трогай. — Так ты всё-таки не разучился разговаривать. Похвально. Но это я конфискую, за моральный ущерб, так сказать. Горячие пальцы впиваются в кожаный ремешок. Антон пытается выдернуть руку, но его трепыхания едва ли можно назвать значимыми. Голова кружится, перед глазами всё плывет и распадается на кусочки, собираясь вновь. И так раз за разом. Раз за разом. Ремешок, наконец, поддаётся. Рома довольно присвистывает, разглядывая часы, прежде чем обратить внимание на запястье, которое продолжает держать в руке. Его брови поднимаются от удивление, прежде чем лицо приобретает суровые черты. Будто он вспоминает нечто ужасное и далекое. Что-то, что никогда бы не хотел вспоминать, но не смог предотвратить. — Я смотрю, ты не просто ебанутый, ты ещё и сумасшедший. Ну и какие у тебя проблемы были, м? Родаки не смогли на море отвезти или чё? Игрушку не ту купили? — Чё там, Ромыч? — Не ваше дело. — Да ну блять, расскажи, что ты там увидел. — Я же сказал, что не ваше дело, — рычит, а сам сжимает запястье сильнее, будто в клешни берёт. Антон напоследок дёргает рукой, но чужая хватка лишь ожесточается. Кажется, ещё чуть-чуть и горячие пальцы продырявят кожу, утопая в мягком кроваво-красном мясе. В глазах Ромы злость, ненависть и что-то непонятно, совсем далёкое, жалостливое. Но едва ли оно способно изменить хоть что-то. Антон хрипит и вновь дёргается. И Пятифанов решает действовать, потому что он ненавидит этого ботаника. Ненавидел раньше, но теперь ненавидит в два раза больше. Сука. Он берёт сигарету свободной рукой, делает глубокую затяжку, наслаждаясь травянистым вяжущим рот дымом, прежде чем взглянуть в широко распахнутые ничего не видящие серо-голубые глаза. Прямо как ебаная дымка над рекой перед рассветом. Как толстый прочный лёд. Как небо после проливного дождя. Как-то, что Рома мог бы ненавидеть всей душой, если бы действительно этого желал. Потому что имеет на право. Потому что заслужил. — Пусть это будет напоминанием твоей слабости, мудак. Антон дёргается и вскрикивает, судорожно дёргаясь, когда тлеющая сигарета вдавливается в его запястье, оставляя круглый неровный ожог. Боль кажется ужасно сильной и в то же время абсолютно далёкой, будто и не ему принадлежащая. В ушах шумит. К горлу подкатывает ком тошноты, и едва он чувствует, что его больше ничего не держит, как тут же перекатывается на бок, превозмогая себя, извергает весь завтрак на белый снег. Слышится смех, выкрики и комментарии, но единственное, что может разобрать Антон — это быстро бьющееся сердце. Он хочет исчезнуть. Провалиться сквозь землю прямо на этом месте. Раствориться, чтобы никогда больше не появляться в этой чёртовой школе, чтобы никогда больше не знать этого чёртового посёлка. Он не знает, в какой момент хулиганы уходят. И не хочет знать, если честно. Антон чувствует себя опустошённым, несчастным и разваливающимся по кусочкам, будто неудачный пазл, в котором ни одна деталь не подходит друг к другу. С тяжёлым вздохом он падает обратно в снег и закрывает глаза, пытаясь подавить дрожь и подкатившие к глазам слёзы. Получается херово. Очень. Постепенно возвращаются ощущения. Холод. Боль. Тяжесть. Антон прерывисто дышит, дрожащей рукой дотрагиваясь до лица, прежде чем чуть отодвинуть пальцы назад, пытаясь сфокусировать на них взгляд. Красные. Хах, блять. Ну и чего он добился? Думал, что начнёт жизнь заново? Не будет больше игрушкой для битья? Будет давать отпор, тогда его обязательно начнут уважать? Изо рта вырываются хриплые вдохи, что поднимаются к небу белыми облачками пара. Слишком наивно, Антон. Тебе ведь не двенадцать лет. Он прикрывает глаза, думая о том, что замёрзнет здесь на смерть, лишь бы не пытаться вновь встать на ноги, придумывать отмазки и искать повод жить дальше. Какая разница, как он будет себя вести? Игнорировать или бороться? Подстраиваться или драться? Исход получается одним и тем же. Он как был неудачником, так им и остался. Может, это его судьба? Очень похоже. Антон хочет рассмеяться, но не может из-за болей в груди. Его тело превращается в один большой воспаленный нерв. Наверное, уроки уже давно начались, а он лежит хрен знает где и даже встать не может. Бесполезный. А дома мама ждёт с больной Олей. Он ведь должен к ним вернуться? Должен, конечно, но сил совсем нет. Хочется спать и избавиться от боли и холода. Но первое всё-таки больше. Голова кружится. Вкус рвоты оседает наждачкой в глотке. Антону бы слюну сглотнуть, но во рту словно пустыня. На секунду прикрыть глаза и собраться с силами. Всего на секунду. А может на минутку? — Петров! Это ты? Ты вообще жив?! — раздаётся пронзительный голос откуда-то сверху, выдёргивая его из небытия. — Ау?! Ты, что, умер? — Не к-кричи. — Ты испугал меня! — над ним нависает опешившая Катя. — Тебя Пятифанов так отделал? Пиздец. Ты долго тут валяешься? — Не знаю. — Уже физкультура закончилась. Вставай давай. Ты можешь встать? Фу-у, это, что, рвота? Твоя, что ли? Меня сейчас стошнит. Антон морщится. Звонкий голос Кати проникает в воспалённый мозг, не давая обратно заснуть. Сколько он уже здесь валяется? Целый урок? Хреново. — Эй, приём, ты ещё здесь? Встать можешь? Антон пытается сомкнуть ладони в кулаки, но пальцы совсем не слушаются. Тело холодное, будто кусок настоящего льда. — Я рук не чувствую… и ног. — Ты человек-беда, Петров! Что мне с тобой делать? — Оставь здесь и иди на урок. — А потом меня в тюрьму посадят за бездействие! Ага, как же, — вновь хруст снега, Катя подходит ближе, заглядывая ему в лицо. — А очки твои где? Ты хоть что-то без них видишь? — Немного. Где-то в сугробе должны валяться. — Вот блин. Я из-за тебя опоздаю на урок. Смирнова бубнит, но послушно отходит в сторону, беспомощно озираясь. Антон не может её видеть, но прекрасно слышит. — Ага, нашла! Так, давай, — она возвращается к нему, приседая рядом и надевая ледяные очки на нос. — Теперь вставай. — Я не могу. — А ты через не могу вставай! Или мне тебя на себе тащить нужно? Так себе из тебя джентельмен получается. Антон морщится, прежде чем раздражённо выдохнуть: — Я и не прошу тебя мне помогать! Иди куда шла! — А я тебя тоже тогда не просила за мной в туалет тащиться и святую доброту из себя строить, понятно? Но ты же пошёл, поэтому пожинай плоды трудов своих. А если уж умереть собирался, то делал бы это там, где тебя никто не видел, ясно?! Так что хватит сопли жевать, вставай давай, я тебе помогу. Катя наклоняется ближе, хватая его за локоть и таща на себя. Боль пронзает тело. Антон шипит и валится обратно в снег, кусая губы. — Что случилось? — Больно. — Блин, Петров! Давай уже вставай, хватит себя жалеть. — Хватит командовать. Тебе легко говорить. — А кто вообще виноват в том, что ты оказался в таком положении? Только ты и виноват. Понял? Поэтому хватит строить из себя королеву, поднимайся уже. Ты мужчина или кто? Она вновь хватается за него, дёргая вверх. Антон стискивает челюсть и медленно садится, пытаясь не обращать внимание на боль и холод. Получается плохо. Встать и вовсе выходит только раза с десятого, и то он моментально приваливается плечом к дереву, пытаясь не сползти обратно. Рядом стоит тяжело дышащая и раскрасневшаяся Катя, отряхивая куртку от снега, периодически поглядывая в его сторону. — Дальше сам сможешь? — Да, иди уже. — Точно? — Да-да. Спасибо. Смирнова косится на него, после хмыкает и, вскидывая подбородок, устремляется прочь. Правда, не делает и десяти шагов, как резко оборачивается и возвращается обратно, явно злясь. — Ты ж опять завалишься в сугроб, как только я уйду? Антон лениво приоткрывает глаза, окидывая её фигуру взглядом, а после пожимает плечами. — Как же ты меня бесишь! До невозможности просто! Как вообще можно быть таким придурком отбитым?! — Какой уж есть. — Мудак. Громко и недовольно сопя, Катя подходит к нему, поднырнув под свободную руку, взваливая на себя часть его веса. — Пошли, блин. — Куда? — В школу, к медсестре. — Нет, мне нельзя в школу! Не в таком виде, — Антон пытается привалиться обратно к дереву, утягивая одноклассницу за собой. — Да хватит выёбываться! Куда тебе тогда? Домой? — Нет, точно не домой. — Замечательно. А другие варианты? — Не знаю, — хмуро отвечает он. Признавать собственные слабости не хочется. Особенно перед кем-то вроде Смирновой. — Я останусь здесь, пока в себя не приду. — Ага, а на обратном пути я буду лицезреть ледяную фигуру имени Антона Петрова. Нет уж. Здесь ты точно не останешься. Между ними виснет пауза. И если Антон пытается совладать с головокружением и вновь появившимся чувством тошноты, то Катя явно разрабатывает план, пытаясь прикинуть варианты. Сдаётся она первой, тяжело вздыхает, пытается ухватиться за Антона поудобнее, прежде чем выдать, не смотря в его сторону: — Пойдём ко мне, ясно? Там никого нет. — А твоя мама? — Она вообще-то в школе! И я там должна быть, — ворчливо замечает она, разворачиваясь. Антон вынужденно отлипает от дерева, плетясь рядом, стараясь не сильно заваливаться на девушку. — Чёрт. Мне влетит по первое число. Из-за тебя! — Так не веди меня к себе. — Поздно уже, Петров! И если ты заблюёшь мне куртку или ковёр, то я тебя точно убью. Понял? — Да понял я. Понял. Они бредут очень медленно и неуверенно, постоянно шатаясь из стороны в сторону. И если Антон шатается из-за невозможности прямо держаться на ногах и накатывающихся волн слабости, то Катя шатается за компанию, потому что чужой вес давит к земле. Погода немного успокаивается, будто с утра и не было никакой метели. Даже солнце выглядывает. Правда, совсем холодное. Антон сипло выдыхает и всё же находит в себе силы, чтобы произнести негромкое: — Спасибо. — Сочтёмся потом, Петров.