Мальчики не плачут

— Здесь разуйся. Антон невнятно кивает и морщится, когда наклоняется, чтобы развязать шнурки. Каждое действие даётся с большим трудом, будто ему приходится карабкаться через высокую гладкую стену, но он раз за разом скатывается вниз. Дорога до дома Кати проходит в тумане. Кажется, они о чём-то говорили, пока шли? Или же молчали? Антон не может вспомнить, как бы сильно не старался. Гудящая голова не даёт сфокусироваться на чём-то конкретном, да, если честно, Петров сам чувствует себя неваляшкой, которого кренит из стороны в сторону. Он оставляет ботинки и вешает куртку на крючок, проходя вслед ушедшей Кати. Оглядывается по сторонам, морщась от яркого света, что заглядывает через окна, уставленные цветами. Дом кажется большим и чистым. Почти уютным, но каким-то до ужаса далёким и нереалистичным. Антон проходится по пёстрому ковру до дивана, падая в его пружинистые объятия. Тело простреливает болью, к горлу подкатывает тошнота, и он на мгновение прикрывает глаза, пытаясь совладать с позывами проблеваться. Перед глазами стоят картины произошедшего, но столь блеклые, будто воспринятые через монохромную призму. Глупо было полагать, что Рома спустит ему всё с рук. Антон знал, что играет на чужом поле и по чужим правилам. И сколько бы он не старался показать, что ни сколько не заинтересован в навязанном трофее, похоже, у него ничего не получилось. Теперь же он чувствует себя растоптанным и униженным настолько, что становится тошно от собственного положения. А перед глазами жестокий изгиб губ и ледяной океан зелёной ненависти. И чётче всего полный презрения голос, что продолжает звучать эхом в ушах. Рома знает. Он видел. Сбоку раздаётся копошение, заставляя Антона поднять голову со спинки дивана и открыть глаза, наблюдая за вернувшейся Катей, что держит в руках коробку с медикаментами. Ещё одна неизвестная переменная, которую Петров не может разгадать, как бы сильно не пытался. — Что ты так смотришь? — хмуро интересуется Катя, садясь рядом с ним на диван. — Мне это тоже удовольствия не приносит, знаешь ли. — Я предлагал тебе уйти. Смирнова раздражённо кривится, вскидывая на него острый взгляд зелёных глаз. Почти как у Ромы, но всё-таки не те. Более блеклые. Более поверхностные. — Ты опять начинаешь этот разговор? Я же тебе уже всё сказала: не хочу, чтобы меня потом посадили за неоказание помощи и всё. Понял? — Никто б тебя не посадил, — фыркает Антон, закатывая глаза. — Ага, как же. Ты б меня по-любому сдал, как только появилась бы возможность. — С чего ты это взяла? — Потому что… ты бы так и поступил. Её убеждения вызывают в нём смешок, переполненный иронии. Однако Катя воспринимает его слишком близко к сердцу, отчего вытягивается по струнке, кажется, начиная злиться в два раза сильнее. — Что смешного?! — Ничего. Просто в лишний раз убеждаюсь в том, что никто из вас меня не знает от слова «совсем», но ярлыков понавешали предостаточно. Катя ненадолго замолкает, будто в действительно обдумывает это, на деле же просто открывает аптечку, вытаскивая ватку и перекись водорода. Несколько секунд они проводят в душной тишине, прежде чем Смирнова спокойно говорит: — Ты сам в этом виноват. — Вот оно как. — И хватит строить из себя жертву! Я ещё тогда тебе сказала, что ты сам виноват в таком отношении к себе. Если бы ты был другим, то никто бы… — Другим — это каким? — Не знаю я! — фыркает она. — Менее раздражающим, например. Вёл бы себя как невидимка, никто б тебе и слова не сказал, а ты как только пришёл, так сразу же начал права качать, вот и отхватил. — Интересно получается. Значит, я должен был молча терпеть издевательства Семёна, надеясь, что он отстанет? — Да. — И сколько бы это продлилось? — Откуда мне, блин, знать? Может пару недель, может пару месяцев. Я в голове у Бабурина не была. Антон хмыкает. Интересно. Ведь он думал о том, чтобы придерживаться подобного поведения ещё в первый день школы, когда вражды ещё не было, но зачатки чужого интереса и неприязни уже начали зарождаться. Петров знал, что можно было игнорировать, как и знал то, что рано или поздно его бездействие надоест, и обидчики потеряют интерес. Однако тогда он решил, что игнорирование того не стоит. Оно могло растянуться во времени до чёртовой бесконечности. К тому же сейчас Антон знает, что сам факт его переезда был решающим. И как бы он не поступил, как бы себя не вёл, он бы не смог избежать излишнего внимания и неприязни. К нему уже относились предвзято. Каждое его действие или бездействие уже воспринималось как вызов. — Так себе перспектива вырисовывается. — Тебе всё равно не привыкать, ты и так весь избитый ходишь, — отвечает Катя, смочив диск перекисью и протягивая руку к лицу Антона. — Наклонись ближе. Петров выполняет приказ, прикрывая глаза. — Зато не я один избитый. — Было бы чем гордиться. Антон фыркает, и Катя моментально шикает на него. Несмотря на подчёркнутую грубость и холодность в словах, её движения мягкие и аккуратные, будто она и правда боится причинить ему ещё больше боли. Это было так не похоже на обычное поведение Смирновой, что он невольно приоткрывает глаза, вглядываясь в её близко наклоненное и сосредоточенное лицо, чтобы убедиться, что именно она сидит перед ним. Первые несколько секунд Катя старается не замечать его взгляд, но после всё же не выдерживает, спрашивая: — Что ты на меня так пялишься? — Зачем ты соврала Семёну? — вместо ответа тихо интересуется Антон. — Про то, что я к тебе лезу. Смирнова резко отстраняется от него. Её лицо стремительно бледнеет, а на шее начинают появляться красные пятна раздражения или смущения. Смена эмоций длится лишь мгновение, но этого вполне хватает, чтобы заметить. — Отвали! — Я… — Захлопнись и проваливай отсюда, понятно? — Почему ты не можешь ответить? — Какой же ты тупой, Петров! — сокрушается Катя, подскакивая на ноги. — Уходи. Давай, пошёл вон. И если поначалу Антон чувствует растерянность из-за внезапной смены чужого настроения, то чуть погодя она превращается в холодную решимость. — Нет, я не уйду, пока ты не расскажешь. — Ещё чего! Не собираюсь я тебе ничего рассказывать. — Почему? — Отвали! — Я хочу знать. — Ты реально такой недалёкий или что? Я не говорила ему, что ты ко мне лезешь, ясно? — чуть ли не рычит Катя, всплеснув руками. — Я сказала, что ты самоуверенный и грубый придурок, которого неплохо было бы поставить на место. Всё! Понятия не имею, что этот свин там себе дальше напридумывал, да и плевать мне. Ты всё равно заслужил ту драку. — Так ты это из-за того случая? За школой? Или потому что я услышал твой разговор с матерью? — Не только! Ты меня в целом… бесишь! — Тогда это взаимно. Я тебя тоже понять не могу. — Ну и прекрасно, вали тогда отсюда. Только зря своё время на тебя трачу, могла бы давно на уроках сидеть. Катя отворачивается, складывая руки на груди. Антон раздражённо выдыхает, хватаясь на подлокотник дивана, подрываясь с места. Перед глазами всё плывет. Его бросает вперёд и в сторону, во рту ощущается кислый привкус подступающей рвоты. Он стремительно бледнеет, вскидывая голову на вмиг напрягшуюся одноклассницу, закрывая рот рукой. — Только не сюда! Только не на ковё-ёр! — пищит она, бросаясь в сторону, хватая под руку первую попавшую вазочку, на дне которой были конфеты. Антон склоняется над ней, избавляясь от последних остатков завтрака, которые, кажется, должны были выйти из него ещё в том сугробе. Желудок сжимается в болезненных спазмах. На лбу выступает холодный пот, а перед глазами кружится реальность, покрываясь чёрными ядовитыми пятнами. Антон медленно оседает обратно, продолжая стискивать в руках вазочку. Хмурится, открывает рот, но единственное, что может, так это сипло вздохнуть, морщась от болей в груди. — Прости. — Выглядишь ужасно. — Чувствую себя так же. — Ещё блевать будешь? — Нет… не знаю. Наверное, нет. Катя морщится, но всё же преодолевает брезгливость, забирая из его рук вазочку, быстрым шагом выходя из комнаты. Оставшись наедине, Антон проводит ладонью по лицу, чувствуя, как начинают пылать уши от смущения. Боже. Он никому никогда об этом не расскажет. Ни за что. Он даже подумать не мог, что когда-нибудь попадёт в подобную постыдную ситуацию. Вскоре возвращается Катя с холодным стаканом воды, протягивая ему. Кажется, будто их стычка погасла так же быстро, как и вспыхнула. — Когда я говорила, что ты ужасно выглядишь, то не шутила, — угрюмо чеканит Смирнова, наблюдая, как Антон жадно пьёт воду. — Тебе в больницу нужно. — Не нужно. Всё в порядке будет, просто дай мне немного времени, чтобы прийти в себя. — Ага, конечно, а своё лицо ты видел? Тебе родители ничего не скажут? — Я… придумаю что-нибудь. — Ну-ну. Катя садится обратно к нему, возвращаясь к прерванному занятию. В этот раз Антон послушно подставляется под её руки, позволяя обрабатывать раны. Царящая в комнате тишина прерывается только тиканьем часом и едва слышным дыханием. От Смирновой пахнет чем-то неуловимо цветочным, сладким, но ненавязчивым, будто где-то совсем уж на периферии. Или ему это всё лишь кажется? В голове изумительно пусто. Антон не думает о произошедшем, так же как он не думает о том, что будет делать дальше и как объясняться. Хочется застрять в этом промежутке времени, позволить себе раствориться в цветочном запахе и чувстве непреодолимой апатии, что накатывается волнами, грозясь похоронить его под слоем безразличия. — И всё-таки, — негромко роняет Катя, — кто тебя так? Бабурин? — Нет. Пятифанов. — За что? — Там личное, — Антон открывает глаза, моментально сталкиваясь со скептическим взглядом. Катя фыркает и клеит ему поперёк носа пластырь. — Что? — Да, вот, думаю, что ты на мазохиста похож. — Почему это? — Потому что тебя бьют, а ты всё лезешь и лезешь. Похода к директрисе мало было? — Ты ничего не знаешь. — Да там и знать-то ничего не нужно. Вы ж с ним друг друга стоите. Что он отбитый на всю голову, что ты, — хмыкает Катя, убирая всё обратно в коробку. — Что-то ещё нужно подлатать? Антон качает головой, игнорируя пульсирующее запястье, на котором алым цветком распускается ожог. — Наверное, нам лучше пойти в школу. — Ты с ума сошёл? — ужасается одноклассница. — Или у тебя остатки мозгов вылетели во время драки? Какая школа? — Я не могу вернуться домой в таком виде. Это будет катастрофа. — Почему? — Что я маме скажу? — Не знаю, например, правду? Антон вздыхает и скептически смотрит на Катю, которая на это лишь закатывает глаза, складывая руки на груди. — Это не выход. — Ну и сиди тогда на улице, пока нос не отморозишь! — Ты-то сама в школу пойдёшь? — спрашивает он, бросая быстрый взгляд в сторону настенных часов. — Ещё успеешь. Катя следует за его взглядом и замирает. Похоже, сама она предпочитала лишний раз не задумываться о том, на какие жертвы пошла, чтобы помочь Антону не умереть в сугробе. Чужое выражение лица кажется неприступным гладким камнем, на котором не возникает ни единой эмоции, только зелёные глаза следят за двигающейся секундой стрелкой в раздумиях. После Смирнова, наконец, отмирает и оборачивается к нему, качая головой. — Не пойду. Мама уже знает, что меня нет на уроках. Не хочу выслушивать её нотации в школе. — Мне жаль. — Вот уж не нужно, как будто я действительно начну винить тебя за то, что сама приняла решение никуда не идти. — Ну, ты похожа на человека, который мог бы. — Ещё одно слово, и я точно выставлю тебя на улицу, понял? — раздражённо рычит Катя, подскакивая на ноги и подхватывая аптечку. — Тебя ещё тошнит? Антон прислушивается к своим ощущениям, но кроме всепоглощающей пустоты, которая постепенно заменяет ему душу, ничего не чувствует. — Нет. — Чай будешь? — Буду. Мог ли Антон две недели назад подумать, что будет сидеть на кухне у Смирновой, наблюдая за тем, как Катя заваривает ему чай, выкладывая на стол вазочку с печеньем и сахар в кубиках? Стоит признаться, что когда девушка не ворчит или не пытается уязвить парой неприятных слов, она выглядит на удивление умиротворённой и красивой. Антон невольно ловит себя на мысли, что заглядывается на её стройную фигуру и аккуратную косу русых волос, покачивающуюся из стороны в сторону при каждом резком движении. В голове встаёт белый лист, заполняемый лёгкими карандашными штрихами. Он ловит себя на мысли, что перебирает пальцами правой руки, будто прикидывает, как и что лучше нарисовать. Это немного отрезвляет. Катя оборачивается к нему, ставя пузатую кружку с крепким чёрным чаем, от которого поднимается пар, прежде чем опуститься на стул, стоящий напротив. Едва Антон делает первый осторожный глоток, как тут же понимает, насколько сильно умудрился замёрзнуть и даже не осознавать этого всё это время. Живительное тепло растекается по телу, согревая изнутри. И он щурится от удовольствия, позволяя столь маленькой радости жизни скрасить этот ужасный день. Наблюдающая за ним Катя размешивает сахар, подперев подбородок ладонью. За её спиной сияет серо-голубым небом окно, периодически из-за кучных облаков выглядывает солнце. — Ты пьёшь чай без сахара? — Угум-м. — Ты точно странный, Петров, — фыркает Катя, качая головой и облизывая ложку. — Ещё скажи, что сладкое не любишь. — Люблю, но в меру. — Ужасно. И откуда ты такой ненормальный приехал? — Из Москвы. — Ух, и правда далеко тебя занесло. А почему именно сюда? — Моя бабушка здесь жила. — Понятно. — А ты? — А я что? — Почему ты здесь? — Глупые вопросы, потому что моя мама здесь родилась, а ещё моя бабушка, и бабушка моей бабушки и так далее, — хмыкает Катя, вытаскивая из вазочки круглое печенье, откусывая. — Но я сама не собираюсь здесь оставаться. Отучусь и уеду в город, там перспектив больше и платят лучше, — говорит и осекается, будто сказала что-то неправильное. Антон замечает и почти моментально понимает причину, но не стремится акцентировать внимание, вместо этого протянув: — Я думаю, у тебя всё получится. Такие как ты не пропадут. — И какие же это? — Целеустремлённые, расчётливые и, — он запинается, сверкая в её сторону наигранным оценивающим взглядом, — вредные. — Пф-ф. Приму как комплимент. — Это он и был. Катя недовольно щурится, явно собираясь бросить в него чем-нибудь тяжёлым, но под рукой ничего подходящего не находится. Антон улыбается и откидывается на спинку стула, легонько морщась от боли в рёбрах, поднимая раскрытые ладони перед собой, сдаваясь. Рядом со Смирновой он неожиданно понимает, что чувствует себя на удивление спокойным, хотя вроде как и не должен был. Их отношения были натянутыми с самого первого дня и ничего искреннего в них не было. Антон даже не рассматривал их общение как возможное, однако вот они сидят сейчас вместе на кухне и вполне мирно разговаривают о планах на будущее. Не ругаются. Ну, почти. В отличие от Полины, которую Петров ценил, но всегда был настороже из-за наличия рядом вездесущего Пятифанова, Катя позволяла ему быть собой. Говорить, не задумываясь, выплёскивать эмоции, а не сдерживать, ошибаться и признавать ошибки. И это было очень странным мимолётным ощущением, за которое Антон боялся ухватиться. Потому что кажется, что сожмёшь чуть сильнее, и оно растворится без остатка. — Ну, а у тебя какие планы? — интересуется Смирнова, пододвигая к нему вазочку. — Раз уж умереть в сугробе сегодня не получилось, значит, у тебя должно быть что-то ещё на примете? — Отучиться и поступить в институт. — На кого? — Я как-то не думал так далеко, — пожимает плечами Антон, послушно забирая печенье. На деле оно оказывается сладким и рассыпчатым. — Вкусно. — Мы с мамой делали. — Правда? Ты печь умеешь? — Так, Петров, если ты и дальше продолжишь себя так вести, то я больше тебе ничего не дам, уяснил? — недовольно цедит Катя, потянувшись за вазочкой, но Антон вовремя дёргается вперёд, пододвигая её ближе к себе. — Прости-прости, — улыбается он. — И вообще-то у меня имя есть, если ты вдруг забыла. — И на кой мне вообще твоё имя? В ответ он пожимает плечами, делая задумчивым вид, отхлёбывая терпкого чая, наслаждаясь, как тот обжигает язык. Катя сверлит его внимательным взглядом, вылавливая момент, когда Антон будет слишком увлечён, чтобы резко подскочить на месте и, наклонившись над столом, вернуть вазочку к себе с самым победным видом из всех возможных. — Как же? У нас теперь осо-обая связь, — наконец, отвечает Петров, пропуская столь очевидную уловку. — Или ты теперь не готова нести ответственность за моё спасение? Тогда стоило оставить меня в сугробе. — Ты ужасен! — Благодарю, ты можешь встретиться с моим учителем, если посмотришь в зеркало. Перекошенное лицо Кати на мгновение пугает его, заставляя задуматься о том, что он, возможно, перегнул палку, но всё становится понятным, когда Смирнова отворачивается и, закрывая лицо ладонью, начинает смеяться. Не сдержавшись, Антон улыбается в ответ. — Ты придурок. — Спасибо. — Это точно не комплимент, болван. — Серьёзно, Кать, спасибо. За всё, что сделала. За то, что не прошла мимо, что решила помочь, что прогуляла ради меня уроки, что обработала раны и… прости за конфеты. — Фу-у-у, не напоминай мне об этом. — Да, ты права, это мы оставим за бортом, но во всём остальном… — Прекрати уже, поняла я, — Катя опускает взгляд вниз, ковыряя ногтём небольшую дырочку в скатерти. На некоторое время между ними виснет тишина. Однако для Антона она больше не ощущается вязкой и неуютной. Кажется, будто вместе со словами благодарности он избавился от части тяжёлого бремени, что пытался утащить на себе всё это время. Многое продолжает оставаться непонятным и мутным. Он не знает, как будет вести себя дальше. Где ему найти силы, чтобы вернуться в школу, как ни в чём не бывало? Как найти силы, что посмотреть в глаза обидчикам? Всё это вертится в его голове где-то в дальнем углу сознания, пока ещё не навязчиво, но достаточно сильно, чтобы начать волноваться. — И ты меня прости, — чужой голос кажется совсем тихим, практически неразличимым на фоне бьющегося в его ушах сердца. — Что? — Я не буду повторять второй раз, так что не делай вид, будто не слышал! — грубо отсекает Катя, вразрез с этим не поднимая головы и не смотря ему в лицо. — Я просто подумала, что… тоже могла где-то перегнуть палку. Но это не значит, что я считаю себя виноватой абсолютно во всём, ясно? Ты тоже поступал как придурок. — Знаю. — И когда я увидела тебя сегодня… ты же лежал с закрытыми глазами и почти не дышал, блин! Весь в крови и рвоте. Я испугалась. Подумала, что это могло быть из-за меня. Я не хотела, чтобы всё так обернулось. Я только хотела, чтобы тебя немного припугнули. Чтобы ты больше не вёл себя как самоуверенный петух, но такого… такого я точно не хотела. Мне стало страшно. Ты ещё не сразу отреагировал. А если бы у меня не было освобождения от физры, и я не шла ко второму уроку? Ты бы так там и провалялся весь день, пока не замёрз? — наконец, Катя поднимает голову, сталкиваясь с внимательным взглядом, однако совсем не тушуется, а наоборот, начинает говорить более рьяно. — Почему ты не дал сдачи? Раньше тебе ничего не мешало драться с ними. Ты меня так этим бесил! Такой, блин, самовлюблённый! Вспоминать детали утренней драки совсем не хочется, однако Антон вразрез собственным желаниям всё же начинает прокручивать случившееся в голове, неуловимо морщась. — Их так-то трое было. Я бы при всём желании не справился, даже если бы очень сильно постарался. — И всё равно! Пусть это будет напоминанием твоей слабости, мудак. — Не знаю, — он говорит спокойно с долей осознания и принятия, — наверное, устал. Тяжело всегда притворяться сильным, когда на деле единственное, чего ты хочешь, это покоя. — Я знаю. — Твоя мама… всегда так строга с тобой? — По настроению, — пожимает плечами Катя. — Чаще всего она помешана на репутации и моих оценках. Считает, что если я буду круглой отличницей, то смогу чуть ли не президентом по итогу стать. — Ну-у, наверное? — Ты-то хоть чепухи этой не неси. — Нет-нет, — отмахивается Антон. — Мне просто раньше казалось, что у вас отношения намного лучше… я в том плане, что она всегда глаза закрывает на твоё поведение в классе, да и так… кхм, по мелочам. Он ожидает очередного взрыва, но получает в ответ удивительно искреннее: — Только на публике. Антон замирает, несколько мгновений вглядывается в чужое лицо, ощущая щемящее чувство беспомощности, когда выдавливает единственное: — Знакомо. Катя скептически смотрит на него, однако вместо упрёков и издёвок её лицо неожиданно рассекает лёгкая полуулыбка, будто она вспомнила нечто забавное. — Знаешь, когда мы узнали, что к нам переводится парень из Москвы, то все подумали, что ты типичный городской пижон, который в нашем классе вообще не в тему. Но на деле… — М-м? — Ты оказался ещё хуже, придурок. И проблем от тебя, блин, целая гора. Антон фыркает и качает головой, но совсем не обижается. Они разговаривают ещё несколько часов, кажется, обо всём на свете, но вместе с этим ни о чём конкретном, когда ему вновь становится плохо. И без того едва держащееся в рабочем состоянии тело начинает ломить от боли, по ощущениям, перекручивая кости в мясорубке. Если поначалу Антон ещё может игнорировать боль и стремительно ухудшающееся самочувствие, то после понимает, что нужно что-то делать. Дальше отсиживаться у Смирновой кажется неправильным, как бы сильно ему этого не хотелось. Он принимает решение идти домой. На этот раз стоять на ногах получается более уверенно, и Антон почти спокойно доходит до коридора, чтобы накинуть куртку и обуться. В то время как Катя замирает чуть поотдаль, провожая его хмурым взглядом. Несмотря на проблеск в их взаимоотношениях, Антон до сих пор не может понять, какого рода чувства испытывает к Смирновой. И как та теперь будет к нему относиться. Поэтому неловко замирает, поправляя шапку. — Ну, я пошёл, спасибо за чай и за… — Если ты опять начнёшь меня благодарить, то я пну тебя. — Тогда пока. — Ага, давай, — хмыкает она, махнув рукой, — и даже не думай облюбовать какой-нибудь сугроб по пути. — Это уже не могу обещать. Катя закатывает глаза и неодобрительно качает головой, провожая его взглядом. Дорога до дома кажется Антону утомительно долгой, но совершенно незапоминающейся. С каждым новым шагом тело становится всё тяжелее и неповоротливее. В доме Смирновой это не ощущалось столь сильно, поскольку там он не слишком много двигался, больше прерывая в статичном положении. Но теперь излишняя активность становится большой проблемой. Остаток пути Антон едва не проползает, не сдержав шумного вздоха, когда ступеньки оказываются позади. Он вваливается в дом, опираясь плечом о дверной косяк, пытаясь собрать всего себя в кучу. Картина перед глазами напоминает неровную водную гладь. Антон несколько раз моргает и потирает пальцами закрытые веки, но это нисколько не помогает. Кажется, положение становится лишь хуже. На шум со второго этажа спускается мама. — Кто там… Антон? Почему ты не в школе? Боже! Что у тебя с лицом? Что случилось? — она забрасывает его вопросами, на ходу включая свет и подлетая к нему, обхватывая ладонями щёки. — Тебя избили? Кто это? Когда это произошло? Я позвоню!.. нет, Антон! Это случилось в школе? — Я в порядке. — В порядке?! Ты в своём уме? Ты себя вообще видел?! — громкий женский голос вызывает в нём приступ головной боли. — Не кричи. Пожалуйста. — Не кричи?! Ты утром нормальный уходил! А через несколько часов возвращаешься побитый, как какая-то дворняжка. По-твоему это нормально? Как я должна на это реагировать? Ты смерти моей хочешь? Это чёртово место… тебя опять обижают в школе? Кто? Скажи мне. Я позвоню твоему учителю. Нет, я позвоню директору! Это ненормально. — Мам. — Боже, за что мне это? Когда твой отец узнает, он… — Мам. — Что?! — Успокойся. Со мной всё в порядке, — он говорит медленно и тихо, расстегивая куртку и стараясь не шататься. — У меня от твоих криков голова болит. — И правильно, что болит. Тебе повезло, что ты уже достаточно взрослый, а то я могла бы взять ремень и отхлестать тебя так, чтобы ты сидеть неделю не мог! Ты мне что говорил? Что можешь справиться со всеми своими проблемами. А теперь что я вижу? Это ты так справляешься?! Нет, мне всё это осточертело, я звоню в школу! — Не звони! — Я не могу позволить своему сыну и дальше находиться в этом зверинце. Это ненормально! Твой вид… ох, моё сердце, — мама отступает, хватаясь за грудь и морщась. — Это невыносимо. Успевший к тому моменту раздеться и разуться Антон осторожно подходит к ней, несильно сжимая руку. — Это только выглядит так страшно, на деле же пару царапин. Правда. Мне даже не больно, — он улыбается, заглядывая в бледное лицо. — Иди на кухню, успокойся немного, я схожу в ванну, а потом мы поговорим. Хорошо? — Это невозможно. Ты весь в отца! — Мам. — Хорошо, — неожиданно сдаётся мама. — Мне и правда нехорошо, нужно присесть. Антон позволяет себе стоять ровно и твёрдо до того момента, пока мама не скрывается на кухне, продолжая причитать себе под нос. Только после этого он позволяет себе пошатнуться, схватившись за стену. Несколько секунд стоит так, прежде чем собрать остатки сил и пойти в сторону ванной. С каждым новым шагом коридор будто удлиняется, превращаясь в бесконечный тёмный провал. В голове шумит, по телу волнами растекается озноб. Антон чувствует, как его потряхивает. Наконец, оказавшись в комнате, он аккуратно прикрывает дверь и открывает воду, опираясь руками о раковину, опустив голову вниз. Закрывает глаза в попытках прийти в себя, вернуть ощущение реальности происходящего, но, кажется, лишь многократно ухудшает ситуацию. Тошнота вновь подступает к горлу. Антон склоняется ниже, открывая рот, чтобы сделать жадный вдох, пытаясь заглушить ничтожное чувство бессилия, что погребает его под тонной кирпичей. Ему нужно привести себя в порядок и вернуться. Поговорить с мамой, а после немного полежать. Возможно, поспать? Сон звучит хорошо. Но чтобы сделать всё это, нужно выпрямиться и взглянуть в зеркало. Антон морщится, съеживаясь, когда головная боль становится невыносимой. Кажется, будто слышит вдалеке голос матери. По ощущениям та приближается к ванной комнате, но он не может различить звука её шагов. Картина смазывается, будто кто-то случайно мазнул рукой по свеже нанесённым на холст краскам. — Ты там уснул, что ли? Антон вскидывает голову и оборачивается, вместе с этим чувствуя, как соскальзывают его руки с раковины, как пол исчезает из-под ног. Он хочет сделать шаг, чтобы не упасть. Хочет, но не может. Перед глазами всё меркнет. Он падает.