Мальчики не плачут

Перед глазами бескрайний таёжный лес, спящий в колыбели из снега и северных ветров. Его ноги по колено в вязком снегу. Антон пытается почувствовать пробивающий душу холод, но всё, что он ощущает — это испепеляющий жар, разносящий по венам топкую тьму. Над головой куполом нависает непроглядное глубокое небо. Одиночество впивается острыми зубами в бледную кожу. Он щурится, силясь разглядеть меж крепких стволов, обвитых змеевидными наростами, нечто опасное, дышащее в спину предупреждением, но видит лишь себя. Продрогшего до костей, растрёпанного и избитого. Стоящего напротив в нелепой позе на полусогнутых ногах, словно одновременно готовящегося к побегу и драке. Антон хочет сделать шаг навстречу, но не может. Спотыкается о нечто невидимое и падает, выставив ладони, что моментально утопают в глубоком снегу. Он барахтается, пытается встать и пойти дальше, но с каждой новой попыткой только чувствует, как больше увязает. Силы постепенно покидают тело. Тайга наблюдает за его жалкими потугами. Антон чувствует это всей кожей, в лёгкие забивается запах сырой древесины и еловых иголок. Осознание собственной беспомощности отдаётся болезненным покалыванием в груди. Антон закрывает глаза и утыкается лицом в снег, задерживая дыхания. В голове потревоженными птицами мелькают мысли. Зачем он борется? К чему стремится? Есть ли во всём этом смысл? Перед взором встают глаза, наполненные застойными илистыми водами, в глубинах которых хранится вечно горящий торф, как напоминание о слабости и ответной ярости. Как смысл бесполезной борьбы и закономерного проигрыша. И самой чащи таёжного королевства. Лёгкие начинает печь. Антон жмурится, сжимая в ладонях липкий снег. Тело неосознанно пытается продолжать борьбу с нестерпимой агонией, пока не расслабляется окончательно, впуская в душу промозглый холод и липкие моховое болото, в котором он захлёбывается, погибая. Болезнь напоминает блуждание в разуме, полным невидимых стен и смазанных воспоминаний. Иногда Антону кажется, что он ходит по кругу. Перед глазами вспышками проносятся фрагменты прошлого, отголосками шумящие в ушах чужими голосами. Часть из них он знает, другую, кажется, слышит впервые, но почему-то всё равно думает, что они слишком знакомы. Но сколько бы он не пытался вспомнить подробности, те постоянно ускользают от него, теряясь в чём-то малозначительном. Изредка Антон приходит в себя. Открывает слезящиеся глаза, чтобы взглянуть на размытые силуэты, что никак не желают складываться в нечто целостное, чувствует сухость в горле и расплавляющий кости жар. Ему что-то говорят, гладят по волосам, помогают приподняться, чтобы попить тёплой воды, от которой у него кружится голова, а после кладут обратно, накрывая одеялом. В его воспалённом сознании крутятся несколько десятков не до конца сформулированных вопросов, но сколько бы он не пытался отыскать их истоки, постоянно приходил к одному. Крепкой лесной стене. Неизвестно, как долго он находится в подобном состоянии. Кажется, будто время иссохло, перестав существовать. Будто бросая его на произвол судьбы, где есть только он и зимнее древесное королевство, наполненное хищными тенями и горящей трухлявой землёй. И Антон раз за разом выбирает неверный путь. В какой-то момент кажется, что ничего из этого никогда не закончится, что он навечно застрял здесь, заблудившись. Тогда-то Антон, наконец, и открывает глаза, осоловело моргая. Несколько минут он лежит без движения, пытаясь понять, где находится. В комнате царит уютный полумрак, разгоняемый жёлтым светом уличных фонарей, пахнет хлоркой и лекарствами. Антон поворачивает голову набок, чувствуя протестующую боль в мышцах. Больница. Осознание приходит сразу же, едва он замечает пустующие рядом койки. Туман рассеивается, позволяя ему, наконец, вспомнить всё произошедшее за последнее время. Следом за этим приходит боль. Он делает сиплый вздох, моментально заходясь в удушающей волне тяжёлого кашля, от которого закладывает уши. Свернувшись калачиком, Антон закрывает рот рукой, пытаясь побороть чувство беспомощности и начать дышать. Получается не с первого раза. В груди разгорается костёр. Хочется залезть руками внутрь, чтобы впиться ногтями в нежную гортань и расчесать до крови, избавляясь от мерзкого чешущегося чувства. Однако единственное, на что он в действительности способен, так это на тяжёлый вздох. Кажется, будто силы окончательно покидают его, оставляя на растерзание мыслям. Из коридора доносятся обрывки голосов. Антон впивается взглядом в приоткрытую дверь, пытаясь распознать, о чём говорят, но слова сливаются в нечленораздельный поток. Он на мгновение прикрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями, а когда открывает в следующий раз, то видит отца, что бесшумно входит в палату. Их взгляды пересекаются. Тело деревенеет. Антон неосознанно задерживает дыхание, наблюдая за тем, как отец на доли секунды замирает, но всё же подходит к нему, пододвигая стул, стоящий у стены, к его койке, опускаясь. — Привет. — Привет, — собственный голос кажется Антону странным, будто и не его совсем. — Как ты себя чувствуешь? — Ужасно. Они ненадолго замолкают. Папа наклоняется вперёд, опуская широкую тёплую ладонь на его лоб. Антон неуловимо съёживается, терпеливо выжидая, когда тактильный контакт подойдёт к концу. — Температуры вроде нет… хорошо. — Как… кхм, как долго я здесь? — Почти неделю. Ох. Антон отводит взгляд в сторону. — Я вот только одного никак не могу понять: о чём ты вообще думал? Как допустил подобное? — Я… — Мало того, что вернулся домой избитый, так ещё и в обморок упал. Знаешь, как мать испугалась? Все телефоны пообрывала, сорвала меня с работы, пока я примчался домой, то уже узнал, что тебя в больницу отвезли, — голос отца спокойный и ровный, но Антон прекрасно знает, что он в ярости. — Сотрясение и пневмония. Ты почти неделю в бреду пролежал, едва в себя приходил. По-твоему это нормально? — Нет. — Я не лез в твою жизнь. Я помню, что в твоём возрасте сам был таким, хотел больше самостоятельности, ненавидел родителей, которые пытались указывать, что делать и как жить. Ты говорил, что уже взрослый, что можешь и хочешь справиться со всем сам. И я поверил тебе. Я убеждал твою мать, что мы должны дать тебе шанс, что если ситуация выйдет из-под контроля, то ты обязательно нам расскажешь, потому что ты толковый парень. Но что в итоге? Я разочарован. — Прости. — Перед матерью лучше извинись, — качает головой отец, хмурясь. — Она уже в школу звонила, бегала туда, чтобы с твоим классным руководителем поговорить. Всех на уши поставила. Антон сглатывает. Кажется, что хуже уже не может быть. Мама ходила разбираться в школу. Он будет главной темой для сплетен. Опять. — Как после этого тебе доверять? Если ты сам цены своим же словам не знаешь? Ты знаешь, в каком положении мы находимся. Как подобные ситуации для нас критичны. Я же не могу постоянно за тобой следить. Или ты предлагаешь мне тебя из дома никуда не выпускать, кроме школы? — Прости, — выдыхает Антон. — В следующий раз этого не повторится. — Ну, конечно, — невесело хмыкает отец, поднимая тяжёлый взгляд на него. — Назови мне имена тех, кто это сделал. Я сам с ними поговорю. — Не нужно! — Почему это? Ты уже доказал свою несостоятельность в этом вопросе. — Я не хочу, чтобы ты вмешивался, — упрямо тянет Антон. — Мама и так уже сделала всё, что могла. — Она волновалась за тебя. Какой родитель вообще захочет безмолвно смотреть на то, как его ребёнок каждый раз возвращается избитым? И при этом утверждает, что всё в порядке. Антон стискивает челюсть. Если поначалу отцовская речь и поднимает в его душе удушливые волны совести, то теперь он может поклясться, что начинает чувствовать так же зарождающуюся злость, которую хранил в самых глубинах. Он знает, что ситуация вышла из-под контроля. Как и знает, что, что сам допустил подобное развитие событий. Когда игнорировал чужие слова. Когда из-за собственного упрямства отказывался от попыток прибегнуть хотя бы к мнимому примирению. Когда закрывал глаза на все предупреждающие звоночки. Да, он сплоховал, но вместе с этим поплатился за это. — А какой ребёнок захочет слушать вашу постоянную ругань и разговоры о разводе? — хмуро цедит он в ответ. — Ты хоть раз задумывался, какого нам с Олей? Мы просыпаемся под ваши крики и засыпаем под них. Кто вообще захочет идти домой, в котором нет ощущения безопасности? — Это взрослая жизнь и взрослые разговоры, в которые тебе нет нужды лезть. — Тогда почему вы позволяете нам это слышать? Почему? — Антон, наши ссоры касаются только меня и твоей матери, на вас они никак не влияют. У нас всё в порядке. — Именно поэтому мы переехали сюда? Поэтому вы хотите развестись? Поэтому тебя постоянно нет дома? Поэтому ты угрожаешь маме? — от избытка эмоций Антон невольно привстаёт на локтях, с каждым новым вопросом повышая голос. Горло обжигает огнём. Не сдержавшись, он падает обратно в постель, заходясь в сухом кашле, жмурясь. Отец подскакивает, беспомощно нависая над ним, сжимая плечо. Антон морщится, сглатывая вязкую слюну и поднимая голову, пытаясь разглядеть хоть что-то в чужом лице. Что-то, что дало бы ему понять, что эта эмоциональная вспышка не была пустым звуком. Что он не пожалеет позже о сказанном. Но видит только бетонную маску. И отшатывается. Ну, конечно. Смешок встаёт поперёк горла. Неизвестно, куда бы завёл их дальнейший разговор, если бы в коридоре не послышались неразборчивые голоса. Через несколько секунд на пороге появляется грузная медсестра. — Заканчивайте, — говорит она, окидывая полупустую палату взглядом, останавливаясь на Антоне. — Проснулся, наконец, голубчик, как самочувствие? — Горло болит. — Ну, с этим мы разберёмся, — кивает женщина, улыбнувшись. — Друг у тебя больно уж скромный. Всё порывался с тобой повидаться, порывался, а теперь, вот, даже не зашёл внутрь, как меня увидел, так сразу и убежал. — Друг? — непонимающе переспрашивает Антон, хмурясь. Он чувствует себя обессиленным. Кажется, что короткий разговор с отцом измотал его намного больше, чем может показаться на первый взгляд. — У вас пять минут осталось, — продолжает гнуть своё медсестра, — а потом у нас врачебный обход. Пациенту нужен покой, чтобы быстрее пойти на поправку. И с этими словами она выходит прочь, отправившись дальше по коридору. Ещё несколько секунд Антон глупо смотрит на закрывшуюся дверь, словно всеми силами оттягивает момент продолжения разговора. Сказанное ранее кажется уже неуместным и глупым. Он думает, что лучше бы продолжал молчать, а в конце ещё раз извиниться. Собственные слова встаёт поперёк горла, царапая слизистую. — Мама не сможет навестить тебя, — спустя несколько секунд удушающей тишину, наконец, говорит отец. — Оля ещё не выздоровела до конца и нуждается в присмотре. — Хорошо. — Я заеду к тебе завтра после работы, если успею, — добавляет он, — тебе чего-нибудь купить? — Не нужно. — Уверен? — Да. — Ну смотри. Неловкость сквозит в каждом предложении. Отец делает вид, будто ничего особенного между ними не произошло, и Антон предпочитает поддерживать эту версию, не обращая внимание на образовавшуюся в груди дыру. Пусть лучше так, чем объяснять сказанное, подбирать правильные слова, а потом жалеть о собственном откровении, как о чём-то ужасно постыдном. Тяжело вздохнув, мужчина хватает спинку стула, возвращая на место. После подходит обратно к кровати и мягко треплет сына по белым волосам. В другой раз Антон, кажется, был готов душу продать пусть даже за такую мимолётную отцовскую ласку, но сейчас единственное, что он хочет, это избежать чужих касаний. — То, что мы ругаемся с мамой, не означает, что мы не любим друг друга или вас, — говорит он напоследок. — Я знаю. — Я люблю тебя, сынок. — И я тебя тоже. — Хорошо. Выздоравливай быстрее. Мы потом всё обсудим. — Хорошо. Пока. — Пока. И только после того, как шаги отца эхом затихают в коридоре, Антон чувствует, что может, наконец-то, расслабиться. В больнице оказывается спокойно и скучно одновременно. В палате он лежит в гордом одиночестве, развлекаясь разглядыванием серого пейзажа за окном и решением изрядно потрёпанного кроссворда, который ему предоставляет сердобольная сестра, периодически заглядывающая, чтобы скрасить одиночество. От неё Антон узнаёт подробности собственного состояния и также то, что лежать ему здесь ещё несколько дней, пока состояние окончательно не стабилизируется. Подобная перспектива едва радует, зато появляется огромное количество времени, чтобы как следует обо всём подумать, разобраться и расставить по полочкам. Чем Антон и занимается до тех пор, пока после обеда к нему не заглядывает Галина Юрьевна. — Там к тебе посетительница пришла, — хитро улыбается она, окидывая замершего в постели Петрова взглядом. От услышанного Антон невольно выпрямляется. Перед глазами моментально встаёт образ Полины. — Можно она зайдёт? Пожалуйста. — Конечно, можно, чего это нельзя? Только сильно не шумите здесь, да и ты не перенапрягайся пока что. Понял? — Понял. — Вот и отлично, — Галина Юрьевна выходит обратно в коридор, бросая едва различимое. — Входи. Однако в палату вместо улыбчивой Морозовой входит хмурая Катя, при одном взгляде на которую Антон невольно подбирается, будто готовится к бою. — Привет? — неуверенно тянет он. — А ты чего сюда пришла? — Здрасьте-приехали! Петров, да тебя даже больница не исправит, как был грубияном, так и остался. — Нет, ты не подумай, я не то, чтобы не рад тебя видеть, просто странно. — Чего странного? Я тут вообще-то не просто так, а по делу, — Катя за несколько широких шагов преодолевает расстояние до его койки, с мерзким скрипом двигая стул ближе, — у тебя если мозг окончательно не атрофировался, то ты должен помнить, что я так-то староста класса, в котором ты учишься. — Ты серьёзно пришла сюда из-за уроков? — скептически интересуется Антон, окидывая сидящую Катю, что аж по струнке вытягивается от распираемой её важности. — Разумеется. Зачем же ещё? — Ну, не знаю… потому что волновалась? — Ха-ха, насмешил. За кого волноваться? За тебя? Много чести. К твоей персоне и так внимания последние дни через край, только из всех углов и слышно, что твоя фамилия. Антон вспоминает о вчерашнем разговоре с отцом и о факте того, что мама не только звонила в школу, но ещё и ходила. Становится совсем уж паршиво на душе. — Всё настолько плохо? — уныло спрашивает он, сползая вниз по подушке. — Всё не просто плохо! Всё хуже некуда! — Отлично. Умеешь ты подбодрить. — Говорю как есть, чтобы потом без сюрпризов, — отмахивается от него Катя. — Твоя мама звонила на наш домашний телефон и почти два часа разговаривала с моей мамой, а на следующий день после уроков в школу приходила. Я не знаю, о чём там конкретно речь шла, но явно о твоём состоянии. Они пытались выяснить, кто виноват. Вызвали на разговор и Пятифанова, и Бабурина. До директрисы всё дошло. — О, Боже… — Слушай дальше, я узнала, что там теперь вскрылся факт вашей драки в раздевалке, ещё по поводу этого разборки были, — продолжает увлечённо вещать одноклассница, — но вот виновника твоего нынешнего состояния так и не нашли. Никто не признался. Антон удивлённо вскидывает голову, выныривая из неутешительных мыслей. — Правда? — Да. Хотя моя мама настаивает, что это сделал Пятифанов, но тот как воды в рот набрал, молчит. А пока он молчит, то ему и предъявить-то нечего. Никто ж вас вместе толком и не видел в тот день, а даже если и видел, то не признается уже. К нам на урок даже участковый заходил, лекцию читал о правилах поведения и тому подобному. Короче, полный кавардак и всё из-за тебя! — Чувствую себя хуже некуда, — качает головой Антон, чувствуя, как из-за обилия поступившей информации, у него начинают ломить виски. — Как я теперь в школу пойду? Кошмар. — Как-как? Молча! Раз заварил всю эту кашу, то уж будь добр и расхлёбывать. — Тебе легко говорить. — Ой, давай уж без этих соплей, а то меня уже тошнит. Когда тебя выписывают-то? — Пока ещё не знаю, но, наверное, через несколько дней. — Ну, вот, у тебя ещё есть время, чтобы свыкнуться с мыслью, что ты полный неудачник. — Ну спасибо. Катя пожимает плечами, перекидывая через плечо косу, прежде чем хлопнуть в ладони, явно вспомнив что-то ещё. — Я же тебе забыла сказать, — продолжает она с самым заговорческим видом из всех возможных, — после всего, как началась вся эта свистопляска, твоя любимая Морозова, похоже, прижала к стенке Пятифанова. Подробностей не знаю, но между ними сейчас прямо-таки искры летают. Похоже, они очень крупно поссорились. Вообще не общаются. — С чего ты это взяла? Они и раньше не разговаривали особо. — Ой, Петров, не тупи. Я же прекрасно всё вижу, что, кто и с кем дружит или не дружит, и здесь прямо-таки искренняя неприязнь нарисовалась. Думаю, наша хорошая девочка решила заступиться за тебя, неудачника. Ну, и какого тебе теперь осознавать, что ты под женской юбкой прячешься? — Отстань, Смирнова. И без тебя тошно. — Так, а кто в этом виноват? Я, что ли? Антон вздыхает и мотает головой, пытаясь переварить всё услышанное, но получается откровенно плохо. — Лучше расскажи что-нибудь нейтральное, чтобы я отвлёкся. Пожалуйста? — Нейтральное? Эм-м, ну, ты пропустил контрольную по физике. — Супер. Они разговаривают ещё минут двадцать от силы, и пусть Катя больше не затрагивает тему с произошедшим, Антон всё равно варится в котле из угрюмых мыслей, пытаясь представить, что будет, как только он вернётся в школу. Из-за этого он частенько теряет нить диалога, отвечает с запозданием или не отвечает вообще, никак не реагируя на чужие слова. Вскоре Катя не выдерживает, с грохотом поднимается на ноги, отодвигая стул назад, чем моментально привлекает к себе внимание. Петров поднимает на неё вопросительный взгляд, сталкиваясь с недовольными зелёными глазами. — Ты меня вообще не слушаешь. — Прости, — не отрицает Антон. — Я задумался. — Забей, всё равно я долго не планировала у тебя сидеть, мне ещё домой нужно. — Кстати, Кать, твоя мама сильно тогда ругалась? — встрепенувшись, спрашивает он. — Ну, когда ты в школу из-за меня не пошла. Смирнова на мгновение замирает, сжимая в руках спинку стула. Её взгляд метается из стороны в сторону, прежде чем останавливается на полу, словно находит там нечто интересное. — Не твоё дело. — Но… — Нормально всё было, забудь, а то ещё начнёшь по этому поводу загоняться, — насмешливо хмыкает Катя, наконец, посмотрев на него, прежде чем оттащить стул на место. — Лучше выздоравливай быстрее и возвращайся в школу, придурок, там без твоих безумных выходок становится скучно. — Хах, предпочту оттянуть этот день. — Трус. С уходом Смирновой Антона накрывает волна оцепенения. После разговора с отцом, где он упомянул о том, что мама звонила и ходила в школу, чтобы поговорить с учителем, Петров ещё в глубине души лелеял надежду, что всё может быть не так плохо, как он себе напридумывал. Однако рассказ Кати разбивает все надуманные варианты вдребезги, обнажая жестокую реальность. Его репутация в школе и без того была чересчур шаткой, а теперь, наверное, пробила собой дно. Антон знать не хотел, что в момент гнева его мать могла наговорить Роме или Семёну, если всё же решилась пообщаться с ними. И как теперь сам Антон будет смотреть им в глаза? Нет, ему плевать, что эти хулиганы думали о нём. Их отношения и без того не были какими-то высокодуховными, однако Петров не хотел, чтобы над ним насмехались ещё больше, чем есть, и считали маменькиным сыночком. Ну, почему она не могла просто подождать и вначале поговорить с ним? Теперь всё кажется намного хуже. Антон вздыхает и поднимает руку, поднося к глазам левое запястье, скрытое за простой домашней кофтой, которую ему привёз вчера отец вместе с небольшим количеством вещей. За это время ожог, оставленный от сигареты, успел частично зажить, оставив после себя рваный круг на фоне белых полос. Он проводит по нему, едва касаясь подушечками пальцев, нахмурившись. То злополучное утро Антон помнит во всех подробностях, хотя было бы, наверное, лучше, если бы он его забыл. Собственную беспомощность и ничтожность. Насмешки, болезненные удары и выражение лица Ромы, когда тот узнал. Хочется вычленить тот момент из памяти, сделав вид, что его никогда не было. Что Антон никогда этого не видел. Но он видел. Ненависть и жалость. Как звук хлёсткой пощёчины. Как удар в спину. Как прислоненная к коже зажженная сигарета с опадающим вниз пеплом. Видеть Пятифанова не хочется. Антон не знает, что чувствует к нему после произошедшего. Когда он задумывается об этом, то, кажется, что лишь глубже погружается в зыбкое болото, захлёбываясь в желчи и отвращении. Рома был напоминанием его слабости. Горящим факелом в непроглядной тьме. Смотря на него Петров думал, что лучше бы они никогда друг друга не знали. Лучше бы Рома никогда не протягивал ему руку. И лучше бы Антон никогда её не отталкивал. — Антон? Спишь? — доносится голос Галины Юрьевны от двери. — Нет, — встрепенувшись, тянет он, поворачивая голову, — а что? — Что-что, тут опять к тебе пришли, — по-доброму журит его медсестра. — Ты прямо-таки на расхват, молодой человек. Видать, завидный жених. Антон невольно краснеет, чувствуя, как начинают гореть кончики ушей. Он откашливается, стараясь максимально нейтральным голосом поинтересоваться: — А кто пришёл? — Откуда ж мне знать. Девочка какая-то. — Полина! — Антон! — слышится вскрик Морозовой из коридора. Та появляется в палате подобно порыву морского ветра в жаркий летний день. За считанные секунды оказывается рядом, сжимая его в крепких объятиях. Антон неловко замирает, прежде чем обнять тонкий девичий стан в ответ, вдыхая сладкий ежевичный запах, от которого у него кружится в голове. Медсестра цокает под нос, бесшумно прикрывая дверь и уходя, отчего Петров ей сильно благодарен. Полина остраняется первой, но руки не отнимает, наоборот начинает хаотично ощупывать его, хмурясь. Под её вниманием Антон чувствует себя маленьким ребёнком, разбившим любимую мамину вазу. — Я так волновалась за тебя! — наконец, выдыхает Морозова. — Ты когда не появился в школе, я и не знала, что думать. Места себе не находила. Подумала, что, может, ты заболел или дома что произошло, сразу после уроков позвонила, а там твоя мама трубку взяла, сказала, что ты в больнице. — Прости. Я не думал, что так всё обернётся. — Как так, Антон? — Ну, что я заболею. — Не лги мне, пожалуйста, я уже и так всё знаю, — строго чеканит Полина, опускаясь на край койки, не сводя с него проникновенного взгляда. — Ты же пообещал, что если что-то выйдет из-под контроля, то ты мне расскажешь. — Тогда всё было в порядке. — В порядке? Тебя избили! Это не в порядке. — Полин, это наше дело, что и как там происходит, пожалуйста, давай не будем об этом? — Уже не ваше. — Что? — Я поговорила с Ромой. И он мне всё рассказал. Антон хмурится. В голове невольно всплывают слова недавно приходившей Кати. Значит, она не лгала. — Зачем? Я же просил не лезть в это. — Я и не лезла, а в итоге что? Ты в больнице, Антон. Вы постоянно дрались, у тебя не успели зажить синяки, как ты получал новые. Разве я могла делать вид, что не замечаю это? Я думала, мы друзья. — Мы друзья. — Но ты мне совсем ничего не рассказываешь! У тебя были проблемы, а ты о них молчал! А потом я узнаю от твоей мамы, что у тебя было сотрясение мозга, и ты упал в обморок. Разве после этого я могла оставаться в стороне? Ты бы смог? — Нет, — чуть помедлив, всё же отвечает Антон. — Что именно он тебе рассказал? — Всё. — Всё? — недоумённо переспрашивает он, нахмурившись. — И причину? — Он сказал, что вы не сошлись во мнениях. Ха! Антон фыркает и отворачивается, впиваясь взглядом в окно. Значит, его догадки были правдой. Рома в действительности влюблён в Полину. Именно ради этого он дрался с ним, именно поэтому и не сказал истинную причину конфликта. Побоялся, что Морозова может взглянуть на него другими глазами? Испугался, что разочаруется в нём? И после этого ещё называет Антона лицемером. Забавно. Он незаметно стискивает ладони в кулаки, прежде чем вернуть внимание к хмурой Полине. — Но я чувствую, что он мне недоговаривает, — добавляет та чуть тише. — Антон, ну хоть ты расскажи, какая кошка между вами пробежала? — Не знаю. Может, у нас просто судьба такая? Ненавидеть друг друга. — Рома тебя не ненавидит. — Правда? — скептически интересуется он, едва ли веря в подобное. Не после всего произошедшего. — Ты можешь не верить мне, но я знаю, что он сожалеет о содеянном, — упрямо говорит Полина. — Когда мы разговаривали, он… в общем, он сказал, что раскаивается. — Прямо так и сказал? — Не совсем так. — А как тогда? — Мол, он переборщил. Вот. — Хах. Неужели? В окна заглядывает холодное зимнее солнце. Полина смотрит на него прямым выразительным взглядом, пытаясь разглядеть отголоски Антоновой души, но единственное, что она видит — это выразительную неприступность. — Я понимаю, что ты не сможешь простить его, он этого и не заслуживает, но вы должны хотя бы поговорить, так дальше не может продолжаться. Вы же друг друга калечите. — Я не буду с ним говорить. — Антон… — Нет, Полин, послушай. Я уже много раз говорил, но могу повторить ещё раз: не я был инициатором этого конфликта. Тогда почему я должен быть тем, кто положит ему конец? Если он хочет продолжать что-то кому-то доказывать, то, пожалуйста, но в стороне я стоять не буду. — Господи, какие вы оба невыносимые! — всплёскивает руками Полина. — Я же тебе говорю, что Рома хочет всё прекратить. За эту неделю он многое переосмыслил, правда, ты поймёшь, как только поговоришь с ним… — Я не хочу. — Антон. — Полина. Они впиваются друг в друга взглядами. Первым не выдерживает одноклассница. Она вся как-то ссутуливается, будто из воздушного шарика выпустили весь гелий. Сердце Антона болезненно сжимается от подобного вида. Он начинает жалеть, что столь грубо обошёлся с ней, но вместе с этим и не может пойти на попятную только потому, что об этом просит Морозова. — Я ценю, что ты пытаешься помочь, — говорит он намного мягче, находя её руку, чтобы переплести их пальцы, утешительно сжав, — но, пойми, если бы он действительно хотел что-то изменить, то не стал бы ждать… как и я. — А если он не станет? — Что? — Если он придёт к тебе, чтобы поговорить, ты его выслушаешь? Антон криво усмехается, неверующе покачав головой. Сам Пятифанов придёт к нему, чтобы… что? Попытаться помириться? После всего того, что они наговорили друг другу? После всего того, что сделали? Что-то из разряда сказки для детей. Однако вразрез собственным скептическим мыслям он лишь невыразительно хмыкает, бросая: — Только если он придёт.