Мальчики не плачут

— И побереги здоровье, молодой человек, — наставляет Галина Юрьевна напоследок, сгребая постельное бельё с больничной койки. — Конечно, когда молодой, то кажется, будто море по колено, но с возрастом, я тебе честно скажу, все болячки опять дадут о себе знать. Антон слушает её наставления вполуха, кидая рассеянные взгляды в дверной проём. Там, в коридоре, его отец разговаривает с лечащим врачом, хмуря брови. За окном стоят крепкие морозы, вырисовывающие на стёклах извилистые узоры неповторимых форм. Предстоящее возвращение домой встаёт Петрову поперёк горла рыбной костью. Он на мгновение прикрывает глаза, пытаясь совладать с взметнувшимися эмоциями, прежде чем выдавить слабую улыбку, замечая пристальный взгляд медсестры. Несколько дней проведённых в палате наедине с собственными мыслями позволили Антону немного разобраться в произошедшем. Или, по крайней мере, он может сделать вид, будто разобрался. На деле Петров смутно представляет, как ему вообще стоит вести себя по возвращении в школу. Какой тактики придерживаться? Маленькая трусливая часть его души судорожно нашёптывает о побеге. Любым удобным способом. Можно поговорить с родителями, перевестись на домашнее обучение до лета или… да что угодно! Однако Антон точно знает, что не собирается никуда убегать. Как решил это с самого начала, так и продолжает следовать. Хватит. Набегался. — Ну, ступай давай, там небось отец тебя заждался уж, — махает в его сторону Галина Юрьевна, выпрямляясь. — Спасибо вам за заботу, — вежливо улыбается Антон напоследок. — Да ладно тебе, наговоришь тоже. Чтоб я тебя здесь больше не видела! — Так точно. Когда он выходит в коридор, то врача на горизонте уже не видно. Отец ожидает его чуть поотдаль, разглядывая висящий на доске стенд, рассказывающий о всяких болезнях. К нему Антон направляется как на собственную казнь, чувствуя, как покрывается мурашками, когда тяжёлый взгляд дымчатых глаз обращается к нему. Тот разговор до сих пор звучит в ушах Петрова отдалённым эхом, преследуя в сумерках затяжных вечеров, когда он мается от безделья в постели, хмуро смотря на тёмное небо. Жалел ли он о сказанном тогда? Едва ли. Антон знает, что избежать этого диалога не получилось бы при любом случае. Рано или поздно он всё равно бы состоялся. Другое дело, что можно было бы мирно поговорить об этом… хотя бы попытаться. Ведь отец всегда казался Антону куда более спокойным и рассудительным, чем эмоционально нестабильная мама, которая чуть что, так сразу идёт на поводу у чувств. Но перевод в новую школу, постоянные разборки с местными хулиганами и преследующие Антона видения подобно снежному кому накапливались в голове последние несколько недель, выливаясь в злость, которой он пытался покрыть уязвлённость. Её отголоски продолжают тлеть в груди углями, грозясь превратиться к неконтролируемый пожар, стоит хоть кому-либо подбросить дров. — Идём? — сухо спрашивает отец, сжимая его плечо в мимолётном жесте. Антон застёгивает куртку и, перебарывая желание сбросить чужую ладонь, кивает. Снаружи холодно. Ледяной воздух щиплет нос, переполняя лёгкие. Антон поднимает голову, вглядываясь в серо небо, затянутое тяжёлыми плотными тучами, выдыхая облачко густого пара. — Не стой на холоде. Опуская взгляд, Петров спешит к припаркованному автомобилю, забираясь на заднее сидение. Дорога до дома проходит под звуки местного радио. Откинувшись на спинку кресла, Антон безучастно наблюдает за меняющимся за окном пейзажем, неосознанно потирая заживающую рану от ожога, оставленную на внутренней стороне запястья прямо поперёк давно зажившего продольного шрама. Странные ощущения. Словно его разборки с Пятифановым перешли некую грань дозволенности после того, как Петров попал в больницу. И теперь будто находятся под вопросом. Полина приходила к нему в палату ещё пару раз за последние несколько дней, но в своих разговорах они больше не затрагивали тему с обстановкой в школе, только если это не было связано с уроками. Присутствие Морозовой казалось ему глотком свежего воздуха в душном царстве белых стен и лекарств. Только благодаря её поддержке Антон начал понимать, что пусть даже визит мамы в школу перевернул там всё с ног на голову, для самого Петрова это не было такой уж непоправимой катастрофой. По крайней мере, у него всё ещё есть он сам. Дорога до дома проносится за считанные секунды, не давая ему ни малейшей возможности подготовиться к предстоящему разговору с матерью. Они не виделись с того момента, как Антона положили в больницу, поэтому он не мог предсказать её реакцию. Однако был твёрдо уверен, что мирно разойтись не получится. Именно поэтому переступая порог он уже был предельно собран и напряжён, готовясь воздвигнуть толстые оборонительные стены в любую секунду. — Мы дома! — громко оповещает отец, заходя следом. Долго ждать не приходится. Из кухонного проёма моментально выглядывает мама. Её осунувшееся лицо вытягивается при виде замершего в нерешительности Антона, а губы поджимаются, превращаясь в две тонкие полоски. — Антон! Боже мой! Расстояние с десяток шагов Карина преодолевает за считанные секунды, цепляясь за сына, как за спасательный круг. Щупает его лицо, разглядывает едва заметные жёлтые синяки, цепляется пальцами за плечи, будто Антон неожиданно может исчезнуть или сбежать. — Как ты, — голос дрожит, и женщина осекается, нервно сглатывая. — Я в порядке, мам. Антон натянуто улыбается, стараясь одним своим видом показать, что теперь всё хорошо, однако его поведение, похоже, производит совершенно противоположный эффект. Карина выпрямляется и хмурится. Её лицо становится непроницаемой маской, а глаза будто два кусочка льда. Она бросает быстрый взгляд на замершего позади Антона мужа, прежде чем вновь взглянуть на сына. — Я была в школе. Вот оно. — Я знаю. — Директор сказала, что ты к тому же ещё был наказан из-за драки, произошедшей чуть ранее. Как это понимать? Хочется закрыть глаза и оказаться в совершенно другом месте. Где-то далеко отсюда. Может, даже в другой стране? Антон медленно моргает, но ничего не меняется. Он до сих пор стоит в коридоре перед мамой в наглухо застёгнутой куртке и с натянутой на лоб шапкой с ощущением, что ему опять семь лет. — Мы просто кое-что не поделили. И всё. — Почему ты не рассказал? — Потому что к случившемуся это не имеет никакого отношения. — А кто имеет? — Карина смотрит холодно и настойчиво, едва сдерживая бушующие в груди эмоции. Но и он отвечает ей тем же. Рассказывать о собственных проблемах родителям Антон не имеет никакого желания. С этим он должен справиться сам. Без чьей-либо помощи. Это решение было принято им ещё давно, и он хочет придерживаться его до самого конца, каким бы не стал этот самый конец. Теперь это становится едва ли не первостепенной задачей. Тогда, лёжа в сугробе, изнывающий от боли и ненависти к себе, Антон был готов сдаться. А сейчас? Затянувшееся молчание Карина интерпретирует по-своему. Оно будто подстёгивает её злость, боль и страх, что копились все эти дни в недрах души в ожидании того, на кого это можно было бы выплеснуть. — Я не понимаю, почему ты никогда ничего мне не рассказываешь? Если вы все об этом забыли, то когда мы переезжали сюда, то дали обещание, что будем стараться решать проблемы сообща, как семья. Но ты опять всё замалчиваешь! Почему я должна каждый раз щипцами вытаскивать из тебя секреты?! — Может, потому что я не хочу, чтобы ты знала? — глухо спрашивает Антон, опуская взгляд. — А хочу разобраться со всем сам? Как взрослый человек. — Как взрослый человек?! Ты полторы недели в больнице пробыл, Антон! Это уже явно не та ситуация, с которой ты можешь справиться самостоятельно. — Потому что вы даже не даёте мне шанса… — Я давала тебе шанс! — прикрикивает мама. — Я закрывала глаза на твои побои и странное поведение, потому что давала тебе шанс. Верила в то, что когда ты почувствуешь, что всё выходит из-под контроля, то обратишься за помощью, как поступил бы любой взрослый человек на твоём месте. Но ты вместо того, чтобы вовремя остановиться, продолжал переть напролом. Это уже не желание самостоятельности, а твоя глупая гордыня, которую ты перенял у своего отца. — Карина, — влезает в разговор Борис, вешая куртку на крючок и стягивая шапку с головы хмурого сына, — хватит. Мы уже говорили с тобой на эту тему. — Нет, не хватит. Я только и делаю, что говорю, и говорю, и говорю с вами, но меня никто никогда не слушает. Меня в этом доме воспринимают только как заевшую пластинку и всё? — Ты преувеличиваешь. — Мой сын попал в больницу, потому что его избили. И единственное, что я хочу, так это справедливого наказания для этих трусов! Где я не права? Скажи мне. В коридоре виснет тяжёлый вздох. Антон расстёгивает куртку, поднимая взгляд вверх, случайно замечая стоявшую на верхних ступенях Олю, что молчаливой тенью наблюдает за развернувшимся разговором. Слишком увлечённые препирательствами родители не обращают на неё никакого внимания. Становится гадко и больно. Единственное, что хочет Антон, так это спрятаться в комнате на несколько часов, и чтобы его никто не трогал, но вместе с этим он хочет показать матери, что тоже прав в какой-то степени. Чтобы она, наконец, поняла и услышала его. — Этого больше не повторится. — Разумеется, не повторится! Потому что ты скажешь мне имена этих малолетних уголовников, чтобы с ними уже разбирались где следует. Я так просто эту историю не оставлю! — Мам, не нужно. Послушай, я… — Антон! У тебя в этом доме больше нет никакого права голоса! — срывается мама, отмахиваясь от него. — Твои выходки у меня уже в печёнках сидят. Хватит. Наигрался уже. — Прекрасно! — взрывается он в ответ, сбрасывая куртку на комод. — Почему я вообще должен тебе хоть что-то рассказывать, если ты не хочешь это слушать? У тебя всегда виноват либо я, либо отец, но ты? Нет, ты никогда не виновата! Крик застревает в горле натужным кашлем. Антон сжимается, стискивая кофту на груди. На мгновение рёбра пронзает эфемерная боль, которая практически моментально проходит, оставляя после себя отдышку. — Антон! — Не трогай меня, — сипло выдыхает он, избегая материнских прикосновений. — Я не хочу с тобой разговаривать. Он влетает вверх по лестнице, избегая смотреть на дёрнувшуюся в его сторону сестру, исчезая в собственной комнате, закрывая дверь. Падает на заправленную кровать, пытаясь избавиться от горящей обиды, что жжёт глаза злыми слезами. В голове раз за разом прокручиваются слова матери. Ну, почему она не может его понять? Почему даже ссору с самим Антоном использует как предлог, чтобы побольнее уязвить отца? Вспышка эмоций забирает у него все силы, превращая мышцы в податливую глину. Петров чувствует себя морально опустошённым, словно загнанным в угол. Почему, когда он пытается решить одну проблему, на её место всегда приходит несколько других? Этот бег бесконечен. И Антону кажется, будто его голова готова в любой момент взорваться из-за обилия мыслей. В детстве всё было куда проще. И родители тогда были влюблены друг в друга куда сильнее, и дом ощущался как нечто безопасное и тёплое, а теперь Антон даже не знает, к чему готовиться и чего ожидать. Неизвестно, сколько он так лежит без малейшего движения, уперевшись остекленевшим взглядом в противоположную стену. Может быть не больше десяти минут, а может и несколько часов, когда раздаётся стук в дверь. Едва осевшая обида скручивается болезненным жгутом. Антон напрягается и поднимается на руках, прикрикивая: — Я не хочу сейчас ни с кем разговаривать! Вопреки его словам дверь медленно приоткрывается, и когда Петров набирает в лёгкие воздух, готовясь разразиться очередной руганью, то замечает заглянувшую в комнату Олю. И весь моментально сдувается. Сестра обводит пространство взглядом, почти моментально находя замершего на кровати Антона, прежде чем тихо спросить, сжимая ручку: — Тоша, можно я зайду? — Заходи. Она бесшумно проскальзывает внутрь, закрывая дверь. Мнётся в неуверенности, сминая подол кофты и упираясь взглядом в пол, прежде чем набраться смелости, чтобы взглянуть в глаза брата. Антон невольно смягчается и садится, хлопая рядом с собой. И этого хватает, чтобы Оля сорвалась с места, бросаясь в его объятия. Утыкается лицом в водолазку, дрожит и шмыгает носом, сжимая его изо всех сил, будто боится, что Антон в любой момент может её оттолкнуть. — Ну-ну, тише, — ласково шепчет он, перебирая светлые волосы пальцами. — Что случилось? Кто тебя обидел? — С т-тобой всё х-хорошо? Мама так громко ругалась на тебя… и я испугалась. Ты ещё в больнице был, а меня к тебе не пускали, и родители… они тут каждый день та-ак ругались сильно. Ты бы слышал это, Тош. Грудь распирает от щемящей боли. Антон молчит, прижимая сестру ближе к себе, опускаясь щекой на его голову, ловя дрожь чужого тела кончиками пальцев. Слишком погрязший в собственные проблемы он совсем упустил из вида Олю. Едва ли кто-то из родителей соблаговолили объяснить ей ситуацию. Скорее всего она узнала обо всём из их криков, переполненных желчными обвинениями друг друга и выяснениями, из-за кого всё пошло не так, как нужно. В их семье Оля была больше всех переполнена эмпатией к окружающим, чутко улавливая и реагируя даже на самое малейшее изменение в настроении любого члена семьи. Отчего все конфликты она переживала со всей своей детской искренностью, оттого часто болела и страдала кошмарами. И как бы сильно Антон не пытался огородить её от пагубного влияния чужих ссор, зачастую ему не удавалось полностью избавить её от лишних переживаний. Это было ещё одной темой, на которую любили ругаться родители, совсем не замечая, что этим только усугубляют и без того шаткую ситуацию. Незаметно для себя он начинает качаться из стороны в сторону, чувствуя, как Оля постепенно затихает. Как когда-то в детстве. — Тош, — доносится негромко снизу. — М-м? — Это они во всём виноваты, да? — шепотом спрашивает сестра. — Те хулиганы, с которыми ты тогда общался после школы. Антон на мгновение замирает. Перед глазами мелькают отрывки-воспоминания, которые он хочет похоронить где-то под грудой пепла прошлой ярости и никогда больше не воскрешать. Он хочет солгать. Он хочет, но говорит: — Да. Оля тяжело вздыхает и поднимает голову, находя его хмурое лицо взглядом. — Я сразу догадалась. Тебе очень больно было, да? — Очень. Они замолкают. Пока Антон смотрит куда-то поверх девичьего плеча, Оля внимательно разглядывает его самого, будто пытаясь отыскать что-то понятное лишь ей одной. А после тянет к нему тёплые ладони, обхватывая щёки. — А сейчас болит? Тоша? Скажи честно, я никому не расскажу. И ругать тебя не буду. Обещаю. Антон переводит на неё взгляд, почему-то замечая, что лицо сестры плывет перед глазами, будто он внезапно оказывается под толщей воды, а поверхности не видно. — Так сильно болит, да? — встревоженно спрашивает Оля, выпрямляясь и едва ощутимым касанием убирает что-то с его щеки. Антон удивлённо моргает, понимая, что плачет. — Нет… всё в порядке, — он натянуто улыбается, поспешно стирая слёзы, но те как назло выступает снова. — У меня ничего не болит. — У тебя душа болит, Тош. Рассеянно качая головой, он утыкается в острое девичье плечо, глубоко дыша, пытаясь успокоиться. — Прости, я сейчас успокоюсь. — Глупый, за такое разве извиняются? Пытаясь понять, в какой же момент сестра так сильно повзрослела, Антон теряется во времени, поднимая голову только спустя долгие десятки минут, чтобы взглянуть на Олю сухими глазами, скромно улыбнувшись. Он не говорит «спасибо», но знает, что она прекрасно его понимает без всяких ненужных слов. Ни о чём не спрашивая, девочка послушно сползает с его колен, напоследок сжимая холодные пальцы, прежде чем стребовать с него обещание, что если ему станет хуже, то он обязательно позовёт её. Остаток дня Антон проводит в одиночестве. Слишком опустошённый, чтобы думать о чём-то, но вместе с этим излишне напряжённый, чтобы расслабиться. Светло-серое небо за окном постепенно становится просто серым, а после затягивается чернеющей пеленой, сливающейся с чёрными макушками ёлок, что виднеются из окна. Поворачивая голову в сторону, Антон натыкается взглядом на рабочий стол, вспоминая, как не так давно, будто в прошлой жизни, рисовал за ним портрет Пятифанова. Если бы он не порвал его тогда, то обязательно разорвал бы сейчас. На чёртовы кусочки. Пусть это будет напоминанием твоей слабости. Шепчет одними губами, не произнося ни звука, будто молитву зачитывает, а после проводит ладонью по лицу, пытаясь избиваться от грязного чувства, забившегося под дых. Лучше бы он никогда сюда не приезжал. Мысль вклинивается в разрыхлённое сознание острым колом. Антон прокручивает её в голове раз за разом, будто пытается понять, насколько это вообще реально. И сдаётся. В шестом часу вечера в комнату стучится отец. В отличие от Оли он не дожидается разрешения войти и не мнётся в пороге, практически моментально заглядывая внутрь: — Иди ужинать. — Я не хочу, — лежащий в темноте Антон щурится от яркого света, льющегося из коридора. Глаза режет. — Через не хочу, чтоб через пять минут за столом был. Дверь закрывается. Выбора не остаётся. Антон лежит ещё несколько мгновений, вслушиваясь в привычный домашний шум, прежде чем подняться на ноги, надевая лежащие на тумбочке очки и стараясь расчесать непослушные волосы пальцами. Получается ужасно. Ему бы ванну принять, чтобы хоть немного привести себя в человеческий вид, но сил совсем нет. Их остатки Антон тратит на то, чтобы выйти из комнаты и спуститься на кухню, по дороге натягивая доспехи непроницаемого спокойствия. Будто не было никакой драки, больницы и ссоры с матерью по возвращению. Будто всё это один большой сон, от которого он только-только проснулся. Вот он вроде не ребёнок, а всё ещё хочет верить в какие-то глупости, что когда-нибудь в их семье всё наладится и будет как прежде. Однако пока ничего не склеивается, и он заходит на кухню, избегая смотреть в сторону матери, опускается за единственное свободное место, оказавшись напротив Оли. Та поднимает голову от тарелки, робко улыбнувшись ему. И Антон едва заметно улыбается ей в ответ. Ужин проходит в неловкой атмосфере. Отец шуршит газетой, которую кое-как умещает на коленях, периодически отвлекаясь на чересчур интересные статьи, Оля старательно вычленяет лук, в то время как Антон катает по тарелке куски варёной картошки. Кажется, будто если он проглотит хоть кусочек, то его обязательно стошнит обратно. Пытаясь подсчитать, в какой момент ему лучше всего будет уйти, чтобы не спровоцировать очередной конфликт, Антон насторожено замирает, когда мама, что до этого ест в полной тишине, неожиданно начинает говорить: — Ты должен сказать мне их имена. Из лёгких выходит весь воздух. Надежда на то, что они больше не вернутся к этому разговору, стремительно угасает, растворяясь в полной рагу тарелке, в которую Антон упирается устало-раздражённым взглядом. — Я не буду этого делать. Я тебе уже это говорил. — Чтобы мы обратились куда следует, и их наказали по всей строгости, — будто не слыша его, сухо продолжает говорить мама. — Карин, мы ведь уже это с тобой обсудили, — недовольно замечает отец, откладывая газету. — И мне казалось, что ты согласилась с моим мнением. Оля съёживается. — Вот именно, что тебе казалось. Ты действительно думаешь, что я соглашусь закрыть глаза на произошедшее? Какая я после этого мать? Если моим детям угрожает опасность, то я должна с этим разобраться, а не сидеть как какая-то дура в ожидании непонятно чего! — Мам, пожалуйста. — Не лезь, когда взрослые разговаривают, — отдёргивая Олю, Карина впервые за последние несколько минут поднимает глаза, упираясь взглядом в сидящего напротив Бориса. — Кто-нибудь из вас вообще обо мне хоть немного подумал? Как я себя чувствую, когда вижу, что происходит, но не могу помочь? Я ведь не железная в конце концов! — Я знаю, Карин, поверь. Мне и самому не нравится, что наш сын покрывает какое-то мелкое хулиганье, но, дорогая, Антон — мальчик. В его возрасте нормально отстаивать своё мнение кулаками и при этом избегать помощи взрослых. Я сам таким был. — Ты таким и остался! И к чему нас привела твоя любовь решать всё в одиночку? Оглянись. — Я тебе уже говорил… — Замолчи! Я устала от твоих пустых оправданий. Сам пошёл по кривой дорожке, так ещё и сына по ней же потянул! Хочешь, чтобы он стал таким как ты? — под конец женский голос надламывается. Антон замирает, словно громом пораженный. Он боится сделать вдох, как и боится взглянуть в сторону отца. Он не знал наверняка, но чувствовал, что слова матери перешли очередную черту в их и без того хрупких отношениях. — Лучше уж пусть будет таким как я, чем станет похожим на тебя, — мрачно отрезает Борис. Глаза матери моментально наполняются слезами. Всего мгновение она сидит на месте, прежде чем отбросить от себя вилку и сорваться прочь, покидая кухню. Антон провожает её тоненькую фигуру взглядом, прежде чем найти в себе силы взглянуть на отца, что на мгновение прикрывает глаза, прежде чем положить газету на стол, поднимаясь на ноги. На замершую Олю он не смотрит, только бросает сухой взгляд на сына, прежде чем произнести, не обращаясь ни к кому конкретному: — Пойду прогуляюсь. Передайте своей матери, чтобы ложилась спать без меня. Звук его тяжёлых шагов ещё долго преследует Антона эфемерным эхом. Вместе с нарастающей головной болью, от которой кажется, будто череп может пополам разломиться. Ему нужно сделать хоть что-то. Попытаться исправить ситуацию не ради себя, но ради сестры. Понимая это, Антон поднимает голову, но не находит Олю на своём месте. Развернувшись, он замечает удаляющуюся спину сестры. — Оль? Ты куда? — тихо спрашивает он. — Может, я тут быстренько уберусь, и мы мультики вместе посмотрим, а? — Нет, Тош, спасибо. Я что-то устала… хочу лечь пораньше, — едва размыкая губ и не оборачиваясь к нему, шепчет сестра. — Не обижайся на меня, ладно? — Не буду. — Спасибо. Кухня погружается в мрачную тишину. Антон ставит локти на стол, откладывая очки и закрывая лицо руками, сидит, вслушиваясь в громкое тиканье часов. Давление в голове лишь нарастает. Его начинает тошнить. Как было бы славно, если бы он и правда мог проснуться прямо сейчас. Проснуться и больше никогда не засыпать. Ему вновь кажется, будто он тонет. В ушах шумит вода. Голова совсем тяжёлая, а мысли словно попавшие в сладкий мёд мухи. Если бы рядом был хоть кто-то, кто помог ему вынырнуть. Хоть кто-то. Вместо этого Антон медленно поднимает голову и надевает очки, прежде чем встать. Действует практически по привычке, собирая со стола посуду, пустые тарелки кладёт в раковину, оставшиеся убирает в холодильник. Включает воду, подставляя руки под ледяной поток. Пару мгновений стоит так, будто выпадает из реальности, прежде чем вымыть посуду, убирая в навесной шкаф. Хватается за тряпку и протирает стол. Смотрит на собственное отражение в чёрном окне и усмехается, прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы оставаться в реальности. Разрываемая голову боль неожиданно становится фоновым шумом вместе с ворохом эмоций, от которых Петров успевает порядком устать за последние несколько часов. Вместо этого его переполняет неизвестно откуда появившаяся апатия. Возможно, завтра будет лучше? Хочется верить хотя бы в это. Поэтому Антон возвращает тряпку на место и выключает свет, в потёмках добираясь до лестницы. Ставит ногу на первую ступень, собираясь вновь подобно затворнику запереться в собственной комнате, но замирает. Долго всматривается во тьму, прежде чем рвано выдохнуть и развернуться, направившись в противоположную сторону. Нет. Он не может просто закрыть на это глаза. Родительская комната для Антона всегда была местом за семью замками, куда он входил только в связи с крайней необходимостью, да и то редко когда передвигался дальше проёма. Именно поэтому он стоит несколько минут в нерешительности перед дверью, чувствуя себя до ужаса странно и в какой-то степени глупо. Ссора с матерью горчит на корне языка. Её искреннее нежелание слушать его доводы заставляет Антона желать сделать ей так же больно, но вместе с этим каждый раз, закрывая глаза, он невольно вспоминает как она поддерживала и оберегала его всякий раз в детстве, когда он хоть немного боялся или был в себе неуверен. Пусть сам Петров давно уже чувствовал себя самостоятельной личностью, всячески пытаясь отгородиться от родительского влияния, мама продолжала видеть в нём боязливого первоклассника, который всю линейку прятался за её юбку, сжимая букет цветов. Раньше мама казалась ему всесильной и непоколебимой женщиной, способной защитить его ото всех бед мира. Из-за этого он совершенно упустил из виду, в какой момент она успела стать настолько хрупкой. А, может, она всегда была такой? Поворачивая ручку, Антон бесшумно входит в комнату. До его слуха моментально доносится тихие всхлипывания, от которых замирает сердце. — Мам? — Антон? — спрашивает женщина, моментально садясь на постели, спешно вытирая слёзы руками. — Что-то случилось? — Я… нет, на самом деле ничего не случилось. Мама молчит. И Антон как назло забывает все крутящиеся на языке слова, будто он вновь выступает с устным докладом перед комиссией, стараясь не краснеть и не заикаться. Получается ужасно. Но отступать уже некуда, поэтому он делает ещё несколько шагов вперёд, отсекая все возможности к побегу. К которому он всё равно не думал прибегать. — Твой отец ушёл? — Да, почти сразу после тебя. — Понятно, — сухо вздыхает мама. Антон садится на край кровати, пытаясь разглядеть в полумраке чужое лицо, но натыкается лишь на мутные очертания. Разум сам дорисовывает подробности. И они Петрову совсем не нравятся. Необоснованное смущение вперемешку с чем-то непонятно вязким затапливает грудную клетку. — Ты поел? — Поел, — кивает он и добавляет, явно опережая следующий вопрос, — и Оля поела. Со стола тоже убрали. — Тогда иди спать. Ты, наверное, ещё плохо себя чувствуешь. — Мам… — Ну, что? Кусая губы, Антон подаётся вперёд, безошибочно находя её лежащие на коленях ладони, несильно сжимая те в своих руках. Поднимает и переворачивает их внутренней частью вверх, утыкаясь в них лицом, бурча невнятное, но искреннее: — Прости меня, пожалуйста. Я был не прав. — Ох, Антон, — её голос дрожит. — Я не обижаюсь на тебя. — А зря. Я ведь пообещал, что буду помогать и поддерживать, а по итогу только и делаю, что заставляю тебя переживать. Антон чувствует, как глаза начинает щипать, но упрямо заставляет себя оставаться предельно собранным, вместо этого целуя материнские руки. — Ты ведь мой ребёнок. Я всегда буду за тебя переживать. — Но не так. Мама молчит. Отчего-то Антону кажется, что сейчас она беззвучно плачет, но пытается сделать вид, будто всё в порядке, чтобы его лишний раз не волновать. Прямо как он сам. — Когда ты вернулся домой так рано, да ещё и избитый… это будто воплотило мой давний кошмар, который я изо всех сил старалась забыть. Над тобой опять издеваются, а я не могу ничего с этим сделать. Не могу никак помочь. Как тогда. — В седьмом классе? — с улыбкой в голосе спрашивает Антон. — Я даже подробностей никаких не помню за то время. — Знаю, но вот я прекрасно помню. Как и помню то, что тогда нам тоже не удалось добиться достаточно строгого наказания для тех детей. Всё из-за их влиятельных родителей и твоего отца, который слишком сильно трясся за свой бизнес, чтобы ссориться с ними, — Карина раздражённо вздыхает, — и теперь мне кажется, будто та история повторяется. Тебя обижают, и я не могу никак на это повлиять. Только в этот раз против меня ещё выступаешь ты. — Но мне ведь сейчас не четырнадцать. Я могу постоять за себя. — Не начинай. — Прости. — Я не хочу преуменьшать твоих достоинств, Антон. Ты смышленый и ответственный мальчик. И всё то, что я наговорила тебе сегодня, да и тогда… это всё было сказано на эмоциях, мне правда стыдно за эти слова, но я боюсь. Я так сильно боюсь, что когда-нибудь могу потерять тебя просто потому, что что-то пойдёт не так. Понимаешь? Это ведь дело случая. Не так толкнул. Не туда стукнул. И человека больше нет, — каждое новое слово даётся ей с большим усилием, будто ещё немного и мама начнёт задыхаться, похороненная под какими-то ужасными воспоминаниями. — Я не хочу видеть твою смерть. Не снова. Под конец её голос ломается. Антон резко вскидывает голову и тянет чужие руки на себя, позволяя женщине упасть в его объятия, крепко сжимая, будто огораживая от всего остального мира. Даёт возможность сесть ближе, вжаться ухом в грудь, наслаждаясь биением собственного сердца, которое отстукивает один лишь ей понятный ритм. ЖивЖивЖивЖивЖив. — Прости, — сипло выдыхает он, поднимая голову вверх, несколько раз моргая. — Я не хотел, чтобы ты так сильно волновалась. Прости. В ответ мама лишь прижимается к нему сильнее. Такая сильная и такая хрупкая. От неё пахнет сладкими духами, выпечкой и отцовскими крепкими сигаретами. Антон и представить себе не может, как же много в ней скрывается любви, сострадания и всепоглощающего страха, которыми она пытается поделиться с ним и отцом, но никто из них попросту не хочет этого услышать. Прямо как и сами родители не могут или не хотят услышать Антона. Будто проклятье какое-то. Он хочет извиняться перед ней до потери пульса, но вместо этого говорит тихое, но такое нужное: — Я люблю тебя. — И я тебя люблю. Расколотый пазл в руках самого Петрова начинает понемногу собираться в цельную картину. Пока ещё еле проглядывающуюся, но уже отдалённо знакомую. Может быть, не всё потеряно? И даже если сейчас он до сих пор продолжает тешить себя пустыми надеждами, то ему хочется, чтобы эта сладкая ложь никогда не заканчивалась. Через несколько минут мама начинает ворочаться в его руках, мягко отстранившись, при этом продолжая поддерживать тактильный контакт, удерживая его за запястье. Её лицо в вечернем полумраке кажется трогательно открытым и вместе с этим до ужаса уверенным. — Пообещай, что больше никогда не будешь драться. — Ну, мам, это не так уж и просто. — Не мамкай мне, а пообещай. — Мам. Плечи Карины опускаются, прежде чем она показательно возмущённо вздыхает и качает головой. — Ладно-ладно, я понимаю, тогда обещай, что будешь махать кулаками только в самом крайнем случае, понятно? И если видишь, что абсолютно точно не справляешься, то пулей лети ко мне. — И ты не будешь ругаться и сразу же бежать к моим обидчикам, чтобы отхлестать их ремнём? — Не могу этого обещать, — упрямо хмыкает женщина. — Ма-ам. — Ладно, если такое вдруг и произойдёт, то мы с тобой сядем и вместе подумаем, как разрешить эту ситуацию… или вначале я отхлестаю их, а потом мы уже с тобой подумаем. — Ха-ха, ну-у, это уже что-то. Карина ласково проводит рукой по его волосам, взлохмачивая: — Чтобы там не плёл твой отец, а вот эта твоя черта решать проблемы самостоятельно у тебя всё-таки пошла от меня, а не от него. — Правда? — мурчит Антон, опуская голову ниже, подставляясь под ласки. — Ну, разумеется. Это он сейчас весь из себя такой мачо, а в молодости был ещё тем мнительным дураком. — Почему же ты тогда вышла за него замуж? — Потому что красивый был как чёрт, — фыркает она, легонько потянув сына за отросшие пряди, — и на гитаре мне под окнами играл, а моя мама, твоя бабушка, на него воду из ведра всё пыталась вылить, чтоб спать не мешал. — Попадала? — Конечно. И не один раз! Антон честно пытается представить подобную картину, но не может, пытаясь поверить матери на слово, тихо посмеиваясь. Кажется, будто они болтают до поздней ночи, совсем позабыв о времени и не обращая внимания на то, что у обоих остаётся скверный осадок от произошедшего. Мама рассказывает истории из юности, в особенности уделяя внимание тому, какой непоседливой девушкой она была, а Антон, устроившись на её коленях, внимательно слушает и наслаждается лёгкими поглаживаниями головы, иногда вставляя остроумные комментарии. Едва ли он мог подумать, что в итоге найдёт утешение в человеке, в котором весь день искал собственную погибель.