Мальчики не плачут

Родители не помирились. Антон понимает это, когда зябким субботним утром переступает порог тёплой кухни, замечая напряжённые плечи матери. Едва заслышав шаги, она оборачивается к нему, награждая приветливой улыбкой, но и та была настолько карикатурной, что фальш в ней смог разглядеть бы и слепой. Остатки неловкости и душевного тепла после вчерашнего их разговора побуждают его сделать шаг вперёд и открыть рот, чтобы поинтересоваться, что происходит, но мама успевает быстрее: — На завтрак каша, — пауза, а после словно снисходительное, — манная. Антон морщится: — Ужас. — И ничего не ужас, — хмыкает мама, качая головой. — Я ещё плюшки пеку. Ближе к обеду будут готовы. — А это уже хорошая новость. Разговор заминается. Пока Карина отворачивается обратно к кухонному гарнитуру, доставая тарелку из навесной полки, Антон скользит за обеденный стол, убирая ноги под стул и устремляя взгляд за окно, покрытое змеевидными узорами. Морозное утро расцветает у кромки горизонта кровавыми разводами стылого солнца, чьи лучи путаются в облезлых верхушках деревьев. Снежный ковёр за ночь покрывается коркой льда, отблёскивая в свете мириадами всполохов. Кожа покрывается мурашками, словно запутавшийся меж крепких стволов северный ветер каким-то образом смог проникнуть в дом. Хочется передёрнуться, чтобы, наконец, скинуть заиндевелое покрывало с плеч. От безмолвного созерцания его отвлекает стук тарелки о поверхность стола. Встрепенувшись, Антон переводит взгляд на отправившуюся к холодильнику маму: — Спасибо. — Ешь быстрее, пока не остыло. — Ага, — покладисто соглашается он, хотя перспектива есть кашу всё ещё кажется ему неутешительной. — А где папа? — Во дворе снег чистит. — Понятно. Кухня наполняется привычными живыми звуками. Пока Антон копошится в каше, мама варит суп и замешивает тесто. Стоящее на подоконнике радио размеренно хрипит утренними песнями, в слова которых никто не вслушивается. К тому моменту как он домучивает завтрак и приступает к чаю с бутербродами, на кухню спускается заспанная Оля, широко зевая. При виде брата, откусывающего кусок хлеба со сгущёнкой и запивающего это всё дело крепким чаем с лимоном и двумя кубиками сахара, её глаза загораются возмущением и предвкушением. — А я тоже хочу хлеб со сгущёнкой! — требовательно заявляет Оля, устремившись к столу, но оказывается наполовину пути перехваченная мамой. — Сначала умываться и зубы чистить, потом каша и только пото-ом хлеб со сгущенкой. — Так нечестно! А Тоша?.. — Антон уже съел свою порцию. В последнюю секунду до того, как Оля успевает скрыться в коридоре, подталкивая в спину мамой, Антон показывает ей язык. Однако в одиночестве он проводит не больше пяти минут, за которые даже не успевает и половину чая выпить. Первой на кухню влетает сестра, моментально занимая место напротив него, требовательно поставив локти на стол, следом входит мама, чеканя строгое: — Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не бегала по дому? — Прости-и. — Уговор помнишь? — Сначала каша, потом сгущёнка, — послушно тянет Оля, прежде чем переключить всё внимание на Антона. — А ты когда проснулся? — М-м, где-то полчаса назад. — Ух-х, а почему так рано? — В больнице в восемь утра обход врачебный уже был, — пожимает плечами он, — поэтому я привык просыпаться до их прихода. Оля грустно вздыхает: — Тебе, наверное, грустно там одному было… и скучно. — Да нормально вроде. Антон едва ли соврёт. Несмотря на то, что после пробуждения от лихорадки время в больнице протекало очень медленно, словно с неохотой, он не мог сказать, что в полной мере ощутил его вес. Тишина и спокойствие больничных стен дали ему возможность разрешить внутренние противоречия, копившиеся внутри болезненной горой с момента переезда. Разумеется, если бы у него была возможность выбора, то Антон бы предпочёл разбираться себе, находясь дома, но тут уже ничего не попишешь. Поднимая взгляд, он смотрит на сестру, что весело болтает ногами, отправляя в рот ложку с кашей, при этом делая вид, что смотрит в окно, в то время как сама украдкой разглядывает его самого. — А у тебя что нового произошло? — спрашивает Антон, понимая, чего конкретно она ждёт. И это ставится спусковым крючком. Оля рассказывает взахлёб о школьных буднях, о каком-то внезапно появившемся кружке по рисованию, куда она ходит вместе с Мариной, о контрольной работе по истории и о противных мальчишках, которые слишком громко смеются и кричат во время уроков, мешая ей слушать учительницу. Рассказ настолько сильно её увлекает, что маме приходится несколько раз напомнить о существовании каши. Спустя ещё минут пятнадцать Оля, наконец, приступает к чаю с бутербродами. К этому моменту на дне кружки самого Антона остаётся только осадок, однако он не спешит подниматься из-за стола, отчего награждается великой честью помогать чистить картошку и лук, которые уже идут в блюдо к ужину. За этим занятием его и застаёт громкий хлопок входной двери и бодрый голос отца: — Гостей ждёте? И последующее за этим робкое, но такое до боли знакомое: — Здравствуйте! Антон выбегает в коридор быстрее, чем успевает об этом подумать, почти моментально останавливаясь, словно на стену невидимую налетает. И смотрит во все глаза на разрумяненную Полину, что ласково улыбается ему в ответ, стягивая с рук тёплые варежки. — Полина? — Привет, Антон. — Значит, гость всё-таки по адресу, — по-доброму журит его отец, снимая старую куртку, привезённую сюда из города специально для черных работ. — Ты не стесняйся, Полин, раздевайся, проходи, а то от этого джентльмена пока приглашения дождёшься, состариться успеешь. В ответ одноклассница издаёт смешок, но послушно снимает шапку и пальто, передавая в заботливые руки Бориса. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Антон, делая шаг навстречу, но всё ещё чувствуя себя странно, будто всё происходящее один большой сон. — Нет, не подумай, я не то, чтобы не рад тебе… а очень даже рад! Просто это как-то всё неожиданно. — Прости. Я хотела тебе ещё вчера позвонить, но совсем забыла, поэтому решила, что будет лучше, если сделаю тебе сюрприз. Я не вовремя? — Нет-нет, ты… — Если не вовремя, то я могу прийти попозже. — Никто никуда не пойдёт, — влезает в разговор отец. Из кухни выходит мама, за её спиной маячит заинтересованное лицо Оли. Сестра пока опасается подходить близко, но любопытства в ней не занимать. — Доброе утро, — вежливо здоровается мама, переводя взгляд на сына. — Антон, ты познакомишь нас? — Эм-м, да, конечно. Мам, это моя подруга и одноклассница, Полина. Полин, это моя мама, Карина Ив… — Просто Карины будет достаточно. — Мой папа, Борис Евгеньевич. — Вовремя ты сообразил, Антон, мы уже успели познакомиться. — И моя сестра, Оля. — Приятно познакомиться, — улыбается Полина. И кажется, будто одной её улыбки хватает, чтобы в доме стало светлее и уютнее. Антону хочется верить, что в присутствие гостьи родители едва ли будут выяснять отношения. — Антон и не рассказывал, что успел подружиться с такой красивой девочкой, — с улыбкой замечает мама, кидая неоднозначные взгляды в его сторону. Ему даже не нужно оборачиваться к ней, чтобы понимать, с каким посылом это было сказано. Краска стыда заливает шею и перебирается пятнами на щёки. Конечно, родители не будут ссориться, но точно решат опозорить его. Нет, нет и нет, он не может такого допустить. Нужно что-то решать и как можно быстрее. Антон беспомощно окидывает пространство взглядом, останавливаясь на лестнице, ведущей на второй этаж, прежде чем выдать: — Мы, наверное, в комнату пойдём, чтобы вам не мешать. — Какая комната? — удивляется мама. — Ты взгляни на Полину, она ведь совсем замёрзла, пока к тебе шла. Пока чай не попьёте, то ни в какую комнату не пойдёте. — Но, мам… — Не мамкай. Там как раз плюшки горячие должны были подоспеть, так что все к столу, — командует Карина, впервые за долгое время обращая внимание на замершего в коридоре отца. — Борь, замёрз же совсем, давай руки мой и приходи. Встрепенувшись, тот кивает и обращается к Полине: — Пойдём, покажу тебе, где у нас тут ванная. На кухню Антон возвращается в оглушённом состоянии, делая всё больше по инерции, нежели в действительности осознавая факт действий. Присутствие Полины в доме ощущается как нечто хрупкое и эфемерное, способное раствориться в лучах восходящего солнца подобно утреннему туману. Антон спешно споласкивает грязные ладони, вытаскивает ещё две кружки из шкафа, заваривая чай и ставя их на стол, и понимает, что Морозова была первым его гостем с момента переезда. От осознания этого становится в несколько раз волнительнее. Хлопочущая поблизости мама оттесняет его в сторону, располагая по центру блюдо со сладкими пышками, от которых в воздух поднимается пар. — Не стой столбом. — Я не стою, — возмущённо фыркает Антон, плюхаясь на своё место. Сидящая Оля, кажется, только и ждала этого, моментально наклоняясь к нему, громким полушепотом спрашивая: — Это та самая Полина, про которую ты мне рассказывал? — Да. Она самая. — Она така-ая красивая. — И очень умная, — с лёгкостью соглашается Антон. И без того восторженный взгляд сестры зажигается ещё ярче. В этот самый момент на кухню заходит Полина, за которой идёт отец с дополнительным стулом. За столом становится намного теснее, чем обычно, но все всё равно вмещаются. Мама наклоняется к подоконнику, чуть прибавляя громкости на радио, позволяя песне течь между ними, избавляя от возможных пауз. Однако переживания были излишними. Молчание за столом не держится и минуты, моментально заполняясь разговорами, которых Антон опасался, но стойчески надеялся избежать. — А как вы с Тошей подружились? — прямо интересуется Оля, устраивая локти на столе, за что получает шикающее предупреждение от матери. Полина делает вид, будто задумывается, хотя отвечает практически сразу же: — Я заговорила с ним сразу, как только увиделась. Мне показалось, что ему немного дискомфортно находиться в новом коллективе, и захотелось его поддержать, но стоило нам разговориться, как я поняла, что у нас чересчур много общего, и если я упущу шанс подружиться с таким замечательным человеком, то это будет моей самой большой ошибкой. Антон смущается, упираясь взглядом в кружку чая, не желая смотреть на родителей. Прямолинейность подруги приятно греет душу, но присутствие его семьи в этот самый момент заставляет Петрова чувствовать неловкость. — Тоша у нас хороший, — авторитетно подтверждает сестра, — а ещё очень умный и сильный. — В его уме я не сомневаюсь, — смеётся Полина. — В классе у него только один противник за оценки — наша староста. — Да ладно тебе, Поль, глупости не говори, — замечает Антон. — У нас много отличников. Например, ты. — Но дух соревнования царит только между вами двумя. — Чем занимаешься в свободное от учёбы время? — не без любопытства спрашивает отец, протягивая руку к горячей плюшке, но цепкого взгляда с гостьи не спускает. — Увлечения какие-нибудь есть? — Я на скрипке играю. — Капризный инструмент, — одобрительно кивает он. — Нравится хоть? — Очень! — Похвально. — Как здорово, — восхищается мама, хлопая в ладоши. — А Антон у нас на пианино играет. Жаль только, что в этом доме у него нет возможности и дальше практиковаться. Полина оборачивается к нему с самым удивлённым выражением из всех возможных. В её глазах плещется нечто среднее между искренним шоком и упрёком. — Ты не рассказывал, что умеешь на пианино играть, — удивляется Морозова, хмуря тонкие чёрные брови, отчего её лицо приобретает требовательные черты. — Да не умею я, — вяло отмахивается Антон, пытаясь как можно быстрее замять неудобную тему. — Это давно было. — Как это не умеешь? — переспрашивает мама. — В музыкальную школу почти четыре года отходил и дальше бы ходил, если бы мы не переехали. — По праздникам для родственников концерт устраивал, — подтверждает отец. Его голос на мгновение становится чуть мягче и тоскливее, будто он вспоминает те моменты с теплотой на душе. — Мы все заслушивались. — Помнишь выражение лица Гали, когда Антон занял первое место в конкурсе, обставив её Максимку? — чуть понизив голос, заговорчески интересуется Карина, обращаясь к мужу. В глазах Бориса проскальзывает адский огонёк. — Второй мой любимый момент на концерте. Первым было выступление Антона. — Ты должен мне как-нибудь сыграть, — в голосе Полины ни намёка на просьбу. — У нас в школе есть пианино. — Единственное, что ты от меня можешь услышать, так это собачий вальс… и то с фальшью. — Договорились. Он едва сдерживает раздосадованный вздох. Об обучение в музыкальной школе Антон старается не вспомнить, вычёркивая её существование из своей жизни жирными подтекающими чернилами, чтобы даже возможности разглядеть контур не было. Те времена он вспоминает с внутренним содроганием. Несмотря на то, что учёба в школе ему давалась без особых сложностей, Антон всё равно прикладывал усилия, чтобы не упускать из вида новые темы и по возможности самостоятельно ознакамливался с будущим материалом, он также посещал дополнительные занятия по предметам, которые не понимал, например, математику, оттого уроки в музыкальной школе, начинающиеся буквально через два часа после основных уроков давались ему тяжело. И пусть квартира Петровых сама по себе располагалась в удачном районе, и до школы Антону было пешком идти не больше десяти минут, он ненавидел этот несчастный час после дополнительных занятий и началом музыкалки всеми фибрами души. Ему нужно было успеть прибежать домой, переодеться и поесть, чтобы бежать в музыкальную школу, располагающуюся в двадцати минутах ходьбы от дома. В неделю у него было два индивидуальных занятия по часу и одно групповое в пятницу, к тому же мама тщательно следила за тем, чтобы он не отлынивал в свободные дни и репетировал на домашнем пианино. Сколько же ссор было у него с родителями на тему того, чтобы бросить музыкальную школу. И как сильно был обрадован Антон, когда после переезда мама отступила от принципов, решив не продлевать его экзекуцию. После этого он и пообещал себе, что не будет даже вспоминать о том, что когда-то на прямую имел дело с музыкой. Однако категорично отказать Полине в присутствие родителей Антон не мог. Если она так сильно хочет послушать его игру, то пусть так оно и будет. Он лучше после наедине ей в подробностях распишет то, что он думает обо всём этом. — Ох, как бы я хотела посмотреть на ваш дуэт, — настольгически вздыхает мама, на мгновение прикрывая глаза. — Ма-ам. — Ну что «мам»? Помечтать уже нельзя? — Всё, Карин, не смущай ребёнка, — отмахивается от ахов жены отец, возвращая внимание Полине. — Расскажи лучше, родители у тебя кем работают? Если не секрет. Антон подавляет внутри новую волну возмущений, прислушиваясь. О родителях Морозова никогда не упоминала, ограничиваясь лишь рассказами о том, что проживает вместе с дедушкой. Конечно, чем больше она избегала этой темы, тем сильнее подогревала интерес. Однако Антон прекрасно понимал, что если подруга не спешит делиться с ним информацией, значит, не считает это нужным, поэтому всегда старался сгладить острые углы. И сейчас его опасения лишний раз находят подтверждение. Лицо Полины на мгновение превращается в восковую маску. В глазах появляется доля растерянности и невысказанной боли, прежде чем она неловко улыбается, произнося: — Мама умерла. Я с дедушкой живу. Карина жалостливо охает, прикрывая рот рукой, шепча под нос: — Бедный ребёнок. — Как же отец? — Борис! — Подожди, Карин. — Я… давно его не видела, если честно, — с каждой новой секундой неловкость всё нарастает. — Знаю только, что он в городе живёт, иногда деньги дедушке присылает. От услышанного мужчина хмурится лишь сильнее, сжимая лежащие на столе ладони в кулаки, прежде чем выдать ёмкое, но неожиданно злое: — Вот козёл, — а после обращается уже к Полина, но куда более мягче и нежнее. — Извини, мне не стоило поднимать этот разговор. — Нет-нет, что вы… — В следующий раз сразу говори, если тема неприятная, а если собеседник этого не поймёт, то не отвечай вовсе. И неважно кто там у тебя чем интересуется, понятно? Даже если это кто-то из взрослых. — Раз уж такой умный, то зачем расспрашивать дальше начал? — мама закатывает глаза, неодобрительно качая головой. Но папа нисколько не теряется: — Чтобы на своём примере показать, как не нужно реагировать. — Тоже мне учитель нашёлся. — Да всё в порядке, — спешит заверить Полина, — правда. И я совсем не злюсь. Родители отворачиваются друг от друга с таким видом, будто делают одолжение, прежде чем мама подаётся вперёд, пододвигая блюдо с плюшками по направлению к Полине. — Кушай, Полиночка, пока совсем не остыли. У меня ещё супчик на плите стоит, почти приготовился, будешь? — Нет, спасибо, — скромно улыбается Морозова, но от плюшки не отказывается, откусывая сахарный бок. — Очень вкусно! — Ешь побольше. После этого разговор сам собой сворачивает в нейтральное русло. Родители расспрашивают их о школьных буднях и уроках настолько дотошно, что в какой-то момент это становится неловко. И Оля им с этим помогает. Но нужно отдать должное Полине, все темы она встречает с боевой готовностью, оставаясь в рамках зубодробящий вежливости, отчего явно набирает в глазах матери пару десятков баллов. Возможность ускользнуть выдаётся как раз после очередного рассказа из прошлой школьной жизни отца, и Антон пользуется ею моментально, поднимаясь на ноги. Отпускают их с большой неохотой, стараясь напоследок выведать как можно больше информации. В особенности расстроенной выглядит Оля, которая пусть и хранила молчание большую часть разговоров, но на Полину смотрела, как на восьмое чудо света, ничуть не скрываясь. Однако даже её жалобные глазки не могут умаслить неловкость от материнского любопытства. И только оказавшись в комнате на втором этаже Антон позволяет себе выдохнуть и развернуться к подруге с самым виноватым выражением лица, потирая шею. — Прости моих родителей… иногда они не понимают, когда нужно остановиться. — Они милые. — Милые? — скептически переспрашивает Антон, забывая о неловкости и смущении. — Они? — Да. И ты очень на них похож. — Кхм, я даже не понимаю пытаешься ли ты меня оскорбить или делаешь комплимент. — Разумеется делаю комплимент! — Ладно-ладно, — покладисто отвечает, поднимая ладони перед собой, — как скажешь, только не бей. Полина оборачивается к нему, шуточно пригрозив пальцем, пока её взгляд не цепляется за нечто, располагающееся справа от входной двери. Будто позабыв о цели их разговора, она как завороженная делает несколько шагов по направлению к рабочему столу, над которым прямо на стене закреплены несколько особенно удачных карандашных набросков. В основном на них были изображены интерьеры разных комнат, улицы с московскими высотками, угрюмые лесные массивы, окруженные снежными бастионами, и совсем уж редкие люди, в лицах которых отдалённо угадывалось семейство Петровых. Антон аж весь заиндевает, чувствуя, как сердце от волнения грозится проломить рёбра и выпрыгнуть в окно, скрывшись среди деревьев. Рисование было его любимым занятием, в котором он находил возможность выплеснуть эмоции или запечатлеть особенно полюбившиеся места или образы, чтобы время от времени пересматривать. Почти как фотография, только в роли фотоаппарата выступает он сам. Оттого мнение Полины неожиданно кажется важным. Настолько, что от волнения почти начинает подташнивать. Однако одноклассница не спешит выносить вердикт, с вдумчивым трепетом и скурпулёзностью изучая каждый рисунок. — Антон, — наконец, выдыхает она, поворачивая голову, — сколько же в тебе ещё зарыто талантов? — Что? — Это очень красиво. Всё так детализировано и атмосферно, невооружённым глазом видно, сколько любви и труда ты в это всё вложил. Глаза непроизвольно расширяются. Полина улыбается ему самой ласковой улыбкой на свете, и Антон готов поклясться, что провалится сквозь пол, если услышит от неё хоть ещё одно хвалебное слово. Становится совсем уж неловко. Раньше он показывал работы только семье и некоторым старым приятелем из школы, но последнее было больше исключением из правил. Зачастую же рисунки бережно хранились в подаренной отцом папке и периодически пересматривались, самые удачные работы Антон вешал на стену, чтобы через какое-то время их место заняли новые. — Обычные рисунки, — пытается отмахнуться он. — Нет уж. Тебе обязательно нужно поучаствовать в школьном конкурсе, я уверена, ты там первое место займёшь. — Что за конкурс? — Обычно вначале весны школа устраивает конкурс рисунков на тему, как ты уже мог догадаться, весны, — с охотой пускается в объяснения Полина. — Все рисунки вывешиваются на первом этаже, и любой ученик или учитель может проголосовать за понравившуюся работу, после идёт подсчёт голосов, победителя объявляют на празднике в честь восьмого марта, обычно дарят что-нибудь вроде сладкого подарка и какого-нибудь набора, а картину вешают в доме культуры… ой, так, наверное, уже и набор желающих открыт! Тебе точно нужно поучаствовать. — Не знаю, как-то это всё неожиданно, да и я не уверен, что хочу. Полина качает головой, бросая очередной взгляд на стену, задерживая внимание на одном рисунке чуть дольше, чем на остальных, прежде чем покладисто произнести: — Конечно, это твоё дело, и заставить тебя я не могу, но если бы ты поинтересовался моим мнением, — и многозначительно замолкает. — И какое же твоё мнение на этот счёт? — с охотой подыгрывает ей Антон. — Будь я на твоём месте, то приняла бы участие. Даже если не ради победы, то ради эмоций, которые мне принесёт моё видение заданной темы. Это же равносильно тому, что… ну-у, когда великие творцы делают что-то не ради славы и богатств, а с целью поделиться со зрителем своим мнением, понимаешь? — Понимаю, — соглашается он. — Я подумаю над твоим предложением, но ничего не обещаю. Полина улыбается и лёгкой походкой приближается к нему, присаживаясь на покрывало и хлопая ладонью рядом с собой. Дважды его приглашать не нужно. — Я ведь и тебя тоже обещал нарисовать, — замечает Антон, — это чтобы ты не думала, что я забыл. Кхм, просто… — Я понимаю и подожду столько, сколько потребуется твоему вдохновению. В который раз он думает о том, что не заслуживает дружбы с Полиной. Как в этом хмуром, холодном и жестоком посёлке мог проживать настолько искренний, честный и добрый человек? Антон и представить не может, как бы сложилась его жизнь, если бы они не подружились тогда с Морозовой. Тишина, воцарившая между ними после этого, кажется немного смущающей из-за предшествующего контекста, но ничуть не неловкой. Первой её рушит Полина: — Как ты себя чувствуешь? — Намного лучше, чем раньше, — с охотой отвечает Антон. — Было бы ещё лучше, если бы не пришлось в больнице лежать. Кормят там ужасно. Полина издаёт смешок, который, впрочем, едва ли может скрыть её омрачённого вида. Тема больницы как пузырящийся ожог, переполненный лимфой, что ждёт своего часа на вскрытие. Однако Антон не спешит углубляться в предшествующие подробности, предпочитая оставить их на задворках сознания. И Морозовой не остаётся ничего другого, кроме как продолжить разговор, будто и нет между ними никакой недосказанности: — Верю. Когда в школу? — С понедельника. — Так скоро? Тебя же только выписали. — Я же говорю, что хорошо себя чувствую, да и дома долго находиться не хочу, а то совсем обленюсь, потом силком меня в эту твою школу не затащишь, — фыркает он, — поэтому чем раньше вернусь в строй, тем лучше. Только на физкультуре, уж прости, компанию составить не смогу, у меня освобождение на месяц. — Вот уж не знаю, как я это переживу. — С трудом и болью, Поль, но ты справишься, я в тебе уверен. — Ну спасибо! Антон посмеивается, откидываясь назад, чтобы упереться лопатками в стену, и складывает руки на животе, не спуская с подруги заинтересованного взгляда: — Теперь, когда мы закончили, наконец, с вводной частью, расскажи мне уже как есть, что там в школе происходит? Будто только этого и ожидая, Полина моментально скидывает тапки на пол и забирается на постель с ногами, устраиваясь рядом с ним в позе лотоса с видом самой настоящей сплетницы. — Помнишь, когда ты провожал меня до дома, я тебе рассказывала, что у нас есть дом культуры, в котором проводятся всякие мероприятия по праздникам? И что наша школа там тоже участвует периодически. — Так. Помню. — В этом году ничего не меняется. На этой неделе Лилия Павловна объявила, что все девятые классы будут готовить номера на двадцать третье февраля. Нашему классу выпал танец. Мы посовещались на классном часу и решили, что будем ставить вальс. — Чего? Вальс? — Да, — мечтательно вздыхает Полина, начиная мычать себе под нос вальс цветов Чайковского. — И кто же участвует? — Все, кому достанется пара. — А я участвую? — с подозрением интересуется Антон, замирая в напряжении перед чужим ответом. — Нет. Поскольку никто не знал, когда тебя ждать, то Лилия Павловна пока решила оставить тебя на скамейке запасных. — Вух. — Но ты не радуйся раньше времени, потому что на репетиции тебе всё равно ходить придётся. Если кто-то вдруг заболеет, то ты его заменишь. Скептически хмыкая, Антон спрашивает без особого энтузиазма: — И с кем же я буду репетировать, если у меня пары нет? — С учительницей, конечно. От неожиданности он давится воздухом. Приходится резко сесть и прокашляться, поднимая слезящийся взгляд на вмиг развеселившуюся Полину, смотрящую на него с долей озорства. Подозрение моментально заполоняют голову, и Антон спешит поделиться ими: — Ты же шутишь? — Не-а. Твоя партнёрша — Алла Юрьевна. — Кто? — Она у младших классов кружок по танцам ведёт, а вообще работает в доме культуры. Ты, наверное, её не видел. Антон вздыхает и закрывает ладонями лицо, откидываясь обратно на стену, издавая протяжённый стон, переполненный вселенским разочарованием. Подсевшая поближе Полина ласкового гладит его по голове, спрашивая: — Ну ты чего? — Танцевать с учителем особенно после того, что произошло в школе? Класс. Вишенка на прахе моей репутации. — И что в этом такого? — недоумевает одноклассница. — Не всё так плохо, как ты себе надумал, я уверена. — В школу участковый приходил, чтобы прочитать лекцию о вреде насилия, куда ещё хуже? — говорит и осекается. Как осекается и Полина. Антон спешит отнять руки от лица, чтобы взглянуть в лицо Морозовой, но не находит там ничего подозрительного, кроме нескрываемого любопытства. — А ты откуда об этом знаешь? Глупое желание начать оправдываться он давит на корню, однако с ответом не спешит. Проблема была не в том, что Антон желает скрыть факт своего общения с Катей от Полины, а во внезапно всплывшем разговоре со Смирновой, который продолжает сидеть в его сердце болезненной занозой, напоминающей о себе всякий раз, стоит лишь нажать под нужным углом. Тот разговор Антон гонит от себя всеми возможными способами, понимая, насколько глупо верить в то, что Катя могла сказать из желания досадить. Полина была его первым и единственным другом в посёлке, и он хотел верить в её образ благодетельницы безотлагательно, поэтому каждый раз боролся с сомнениями, но раз за разом проигрывал. Понимая, что тишина затягивается, Антон сконфуженно прокашливается, выдавливая скомканное: — Катя сказала. — Ты общаешься с Катей? Вот чёрт. — Она навещала меня в больнице после тебя, — уклончиво тянет Антон, — спрашивала про самочувствие и приносила уроки. — Приносила уроки, — эхом вдумчиво повторяет Полина, расплываясь в хитрой улыбке, и Петров спешно добавляет: — В рамках своих обязанностей старосты! — Конечно, а Катя случайно не… Что там «Катя случайно не» Антон узнать не успевает, поскольку раздаётся спасительный стук, уберегая их от ещё более неловкого разговора. Не дожидаясь ответа, дверь немного приоткрывается, в образовавшемся проёме появляется белокурая макушка. Оля обводит комнату внимательным взглядом, концентрируя внимание на замершей на кровати в неловких позах паре. Несколько смутившись, сестра негромко интересуется: — Тоша, а вы не хотите ещё попить чаю? Выпрямившись, Антон прячет улыбку в уголках губ, прежде чем ответить наигранно строго: — Не хотим. — А там папа в магазин уезжал, вот только-только вернулся, — поспешно добавляет Оля, — конфет вкусных привёз. — Ах, раз так, то… мы попозже спустимся. Оля кивает, но не уходит, отчаянно цепляется руками за дверь, будто та служит ей своеобразным щитом. Перекатывается с носка на пятку и обратно, бегая взглядом по лицам, будто в поисках любой мелочи, которая позволила бы ей задержаться в комнате ещё на чуть-чуть. Неизвестно, сколько бы длилась эта своеобразная игра, если бы Полина не сдалась первой. Свесив ноги с постели и обув тапочки, она наклоняется вперёд, дружелюбно интересуясь: — Хочешь составить нам компанию? — А можно? — Можно, заходи. Будто только этого и ожидая, Оля моментально прошмыгивает внутрь и закрывает дверь, поначалу совсем нерешительно делает несколько шагов поближе, прежде чем неожиданно смело преодолеть расставшееся расстояние, плюхаясь между Антоном и Полиной, ёрзая, чтобы устроиться поудобнее. Для сохранения баланса упирается ладонью о коленку брата, но разворачивается именно к Морозовой, уделяя той всё имеющееся в запасе внимание. Чужое поведение умиляет Полину лишь сильнее, отчего улыбка у неё становится шире, а глаза загораются ранее незнакомым Антону огоньком. Если до этого в его душе царила остаточная дымка волнения, что всё может пойти не по очевидному плану, то теперь она растаяла окончательно. Оля была очарована и покорена нежной Морозовой, точно так же как и сама Полина была покорена солнечной Петровой. — Как тебе в нашем посёлке? — с готовностью спрашивает одноклассница, склоняя голову к плечу. — Освоилась уже в школе? — Ам-м, ну, я… Следующие полчаса проходят в бесконечной девчачьей болтовне, в которую Антон вслушивается со всевозможной внимательностью. Несмотря на открытость и разговорчивость Оли ей так же было не занимать робости и эмоциональности. Последнее зачастую находило отражение в общении с незнакомыми людьми, от мнения которых сестра периодически зависела намного сильнее, чем от мнения близких. Отчего иногда принимала чужую критику слишком близко к сердцу и долго переживала её последствия. По незнанию Полина могла задеть неприятные темы для разговора, вызвав ненужные воспоминания, чего Антон подсознательно опасался, однако нужно отдать должное, в общении с детьми Морозова была сверх деликатной. Да и в целом складывается впечатление, будто Полина способна поддержать любой разговор, который затрагивает Оля, в спешке перепрыгивая с темы на тему. Чем вызывает лишь больший восторг. От общения Оля отвлекается с большой неохотой и только потому, что мама кричит ей с первого этажа, требуя спуститься. Раздражённо вздыхая, сползает с кровати и напоследок оборачивается к ним, спрашивая раз в пятый: — Ты точно не забудешь? — Точно, — заверяет её Полина, положив ладонь на сердце. — Клянусь. — Тогда я буду ждать! Когда дверь захлопывается, Антон качает головой, сползая по кровати вниз и фыркая: — Поздравляю, теперь ты подписалась на марафон мультфильмов. Питер Пен будет стоять в списке самым первым. — Я люблю Питера Пена. — И я любил до того, как пересмотрел его двадцать раз. — Ты преувеличиваешь, не может быть всё так плохо. Антон смотрит на неё театрально уставшим взглядом: — Поговорим после того, как ты тоже сделаешь это. Комнату пронзает смех. Постепенно из девичьего тела уходит напряжение. Полина следует его примеру, устраиваясь в противоположном углу кровати, упираясь спиной о стену и устремляя взгляд за окно на светло-серое небо. Веселье понемногу отступает, сменяясь чувством небывалого комфорта. Антон думает о том, что жизнь может так странно повернуться буквально за сутки. Вчера он лежал на этой же кровати и чувствовал, будто морально разлагается, не способный ни на что большее, кроме как приносить самому себе моральную боль, а теперь смеётся вместе с Полиной, переполняемый сладким теплом. И словно ощутив его благоприятный настрой, Морозова поворачивает к нему голову, цепляясь взглядом за профиль. Смотрит не долго, но до ужаса проникновенно, словно на лбу у Антона табло с бегущей строкой его мыслей. Улыбнувшись, он смотрит на неё в ответ, вертя вопрос на кончике языка, когда получает неожиданно тихое, но неимоверно серьёзное: — Он не приходил? Его словно водой ледяной окатывают. Вмиг становится холодно и дискомфортно. Антон хмурится, сжимает ладони в кулаки и выдаёт неосознанно резкое: — Нет. — Вот же несносный, — шепчет под нос Полина, прежде чем сказать уже громче. — Почему вы оба такие до ужаса упрямые? Я не понимаю. Нет, его поступки не могут быть оправданы, но если он и сам это понимает, то почему… — Поль, — зовёт её Антон, — давай не будем это обсуждать, вот честно, я вообще не хочу о нём вспоминать. — Прости, я понимаю… просто меня это так злит, хотя я понимаю, что это не моё дело. — Меня это тоже злит. Полина сокрушённо качает головой: — Не знаю, как бы поступила на твоём месте в подобной ситуации. — И это к лучшему. Поверь. Как и было сказано, тему связанную с хулиганами они больше не затрагивают, вместо этого предпочитая обсуждать школу, плавно переходя на искусство и заканчивая ярыми дебатами о том, почему некоторые люди талантливы от природы, в то время как другим всё даётся с большим трудом. В разговорах время проносится как один миг, постепенно подкрадываясь к обеду. Их зовут к столу как раз в тот момент, когда Антон, наворачивая круги по комнате с видом безумного учёного, пытается доказать Полине, почему призраков не существует. Слушающая его с важным видом Морозова задумчиво кивает едва ли не на каждое слово, но всё равно остаётся при своём мнении, отчего ему хочется переубедить её в два раза сильнее, но позже. А пока они спускаются на кухню, где за столом уже расположилась мама с Олей. Из их разговоров становится ясно, что папа поел раньше всех, и теперь ужасно занят во дворе, копошась в машине. Обед протекает в куда более приятной обстановке без разговоров с подводными камнями, а после они пьют чай с вкусными конфетами, когда Антон, откусывая кусок, вспоминает, что им из города был привезён настольный хоккей. Идею сыграть в игру Полина воспринимает с должным энтузиазмом точно так же как и Оля, увязавшая следом за ними на второй этаж. Пока Антон достаёт с нижней полки шкафа громоздкую изрядно измятую коробку, девочки устраиваются на ковре на полу в нетерпеливом ожидании. В ходе жарких дебат было решено, что первые три матча Полина и Оля будут играть против друг друга, а победитель выйдет против Антона, который считается в комнате самым опытным игроком. В первый раз абсолютную победу одерживает Полина. В то время как во второй и в третий раз, высунув кончик языка от усердия, побеждает Оля. Антон, наблюдавший за третьей игрой крайне внимательно, поскольку его назначили судьей, сразу замечает шайбу, залетевшую в ворота Морозовой, что отвлеклась на Олину трескотню. Петров невольно восхищается тем, как сестра ловко обвела вокруг пальца его одноклассницу, чтобы заполучить желаемую победу. — Ура-а-а! — Это оказывается тяжелее, чем я думала, — рассеяно улыбается Полина, отклоняясь назад. — Не расстраивайся, — советует Оля, — тебе просто не хватило опыта. Я уверена, что ещё пара раундов, и ты бы точно выиграла. — Правда? — Точно-точно. — Даже не знаю. Мне, наверное, скорости реакции не хватает. — Ты очень много думала, а тут так не работает. Я всегда быстро дёргаю фигурками и выигрываю, а стратегии всегда Тоша выстраивает. — Ну всё-всё, — влезает в их разговор Антон, разминая шею, — дайте дорогу настоящему профессионалу. Полина послушно отползает в сторону. Теперь они меняются ролями, и Морозова занимает место по центру, примеряя маску судьи, пока Антон демонстративно встряхивает руками, будто готовится к армрестлингу. — Только чур не поддаваться! — указывая на него пальцем, требует Оля. — Я никогда не поддаюсь. — Смотри мне. — Готовы? — спрашивает Полина, положив маленькую шайбу в центр поля. — Тогда на старт, внимание… марш! Склонившись к доске, Антон хватается за двигающиеся ручки, внимательно следя за стремительно движущейся шайбой, что звонко отскакивает от бортиков при каждом ударе. Раньше он частно играл в настольный хоккей с отцом, когда у него было свободное время, потом, когда Оля подросла, он устраивал матчи и с ней. Иногда побеждал, иногда проигрывал. Последнее чаще находило отражение в желании дать сестре ощутить вкус победы, чтобы в дальнейшем развить у неё любовь к соревнованиям. И, нужно сказать, что постепенно их игры начали давать плоды. С каждым разом Антону становилось всё сложнее выигрывать, поскольку хаотичная игра Оли начала обретать полноценные зачатки стратегии и хитрости. Как например сейчас, напряжённый поединок, длившийся почти три минуты, заканчивается безоговорочной победой Оли, когда она, выполняя финт сразу двумя фигурками, загоняет шайбу в вороту зазевавшегося Антона. Комната наполняется восторженными воплями. Сестра отбивает ладонь довольной Полине, пока на их фоне Антон делает вид, что раздавлен поражением. После недолгого празднования Оля подползает к нему с самым невинным видом, повалившись на колени и заглядывая в глаза, ласково воркуя: — Ты огорчился, То-ош? — Немного. — Проигрывать — нормально, ты сам меня этому учил. К тому же, не всё ж тебе выигрывать, правильно? — Ах так? — прищурившись, заговорчески спрашивает Антон, резко хватая сестру в охапку, принимаясь щекотать её. Оля валится на пол, брыкается и извивается, заливаясь звонким смехом, пытаясь одновременно просить о пощаде и дышать, но получается у неё это не слишком хорошо. Постепенно сопротивление растворятся в забившей мышцы усталости, и брат с сестрой отлипают от друг друга, оставшись лежать, раскинув руки. Наблюдавшая со стороны Полина подползает ближе, устраиваясь между ними и складывая ладони на животе, устремляя взгляд в потолок. Комната наполняется мягкой тишиной. Антон поворачивает голову набок, находя взглядом чёрные разметавшиеся локоны, пахнущие свежестью и ежевикой, и ловит себя на том, что в первые за последние несколько недель полностью расслаблен. Нет ни ядовито горьких мыслей, клубящихся тяжёлым дымом в сознании, ни сковывающего напряжения, от которого сводит ноги. Хочется остаться в этом моменте как можно дольше, будто мира за пределами этой комнаты и вовсе не существует. Прикрывая глаза, он с пару секунд наслаждается комфортом, прежде чем хитро улыбнуться, протянув задумчиво-подначивающе: — У меня ещё есть морской бой. — И ты молчал? — возмущается Полина, приподнимаясь на локтях. — Доставай! Вот где начинается моя территория. Антон фыркает. Морской бой в отличие от настольного хоккея проходит куда нерасторопнее и умиротворённее. Оля теряет интерес к игре уже спустя десять минут и бесшумно покидает комнату, напоследок прикрывая дверь. Кровать уходит в полное распоряжение Полины, в то время как сам Антон остаётся на ковре, задумчиво склонившись над своим полем, потирая подбородок пальцами. Первый раунд Полина выигрывает с блеском, кажется, видя насквозь чужое расположение кораблей. Для достоверности в честности поединка Антон даже несколько раз проверяет, нет ли у одноклассницы возможности каким-либо образом подсмотреть в его поле, но это никак не помогает ему выиграть. Впрочем, второй заход выдаётся уже намного напряжённее. Антон тратит куда больше времени, чтобы продумать расположение кораблей и по возможности просчитать возможные действия соперника, основываясь на предыдущем опыте. И это даёт свои плоды. По крайней мере, теперь не он один выглядит так, будто теряет контроль над ситуацией. Растянувшаяся на кровати, словно домашняя кошка, Полина выразительно хмурит брови, разглядывая поле с кораблями цепким взглядом. — А-3. — Мимо, — фыркает Антон. — Ж-10? — Ранил. — Хм-м, Ж-9? — Мимо. Б-8. — Убила. Полина прячет довольную улыбку в уголках губ, устанавливая красную фишку на поле противника и окружая её белыми фишками. — Тогда И-1. — Мимо. — Ты точно расставил все корабли? — беззлобно интересуется она, помечая пустое поле. — Точно-точно. Е-10? — Ранил. — З-10? — Убил, — подобравшись, Морозова помечает потопленный корабль красными фишками. — Жаль, что тебе пока долго нельзя гулять на улице. — Почему? — Да горку залили, наконец, можно было бы покататься. — Что за горка? — Я не рассказывала? У нас за старым складом овраг небольшой есть, так его зимой водой заливают, а потом всем посёлком там катаются. На этой неделе как раз опять заливали, там теперь не протолкнуться. Антон поднимает взгляд на Полину, рассеянно пожимая плечами: — Может, на следующих выходных получится сходить. — Было бы хорошо, но не хочется твоим здоровьем рисковать, ты ведь только из больницы выписался. — Да я в полном порядке, — фыркает он. — К-5? — Мимо. Ещё скажи, что совсем не кашляешь. — Совсем. — Лжец. Незаметно часовая стрелка начинает клониться к четырём часам вечера. Светло-серое небо за окном сменяется на чернеющее звёздное полотно, едва отсвечивающееся лучами заходящего солнца. С удивлением Антон понимает, что провёл в компании Полины большую часть дня, совершенно не ощутив пролетевших часов. Кажется, словно девушка только пару минут назад переступила порог его дома, скромно улыбаясь и пылая заледеневшими щеками, а теперь она стоит перед зеркалом в коридоре, пряча волосы под шапкой. Крутящийся рядом с ней Антон несколько раз порывается взять собственную куртку, за что каждый раз получает по рукам. — Я не могу отпустить тебя, — говорит он, наверное, раз в десятый. — Как ты пойдёшь по темноте одна? Через лес? — Как-то до тебя ведь дошла. — Тогда хоть светло было. — Антон, — строго чеканит Полина, обернувшись к нему. — Полина, — в тон ей отвечает Антон, — не вынуждай меня чувствовать себя абсолютным ничтожеством. — Не говори глупости. Я не хочу, чтобы ты опять заболел, едва выписавшись. — Но… — Твоя подруга права, — раздаётся за спиной голос отца, от которого Антон неуловимо дёргается, разворачиваясь, — на улицу ты сегодня точно не выйдешь. — Я не собираюсь отпускать Полину одну. — А никто её одну и не отпускает, — тяжёлая и тёплая ладонь падает на его плечо, несильно сжимая. — Я тебя подвезу, — последнее уже адресовано Морозовой. — Не нужно, Борис Евгеньевич, не хочу вас обременять лишний раз. — Никого ты не обременяешь, Полин, если я сказал, что подвезу, то значит так оно и будет. Так что не волнуйся, идите чайку на дорожку попейте, а я пока машину прогрею. Полина кидает в сторону Антона говорящие взгляды, как бы одним своим видом говоря, чтобы он переубедил отца, но Петров-младший лишь убежденно кивает в ответ, соглашаясь с подобным положением дел. Морозовой не остаётся ничего другого, кроме как раздеться и пройти на кухню, выглядя при этом совершенно неубеждённой. Там они проводят не больше десяти минут, в течение которых Полина беспокойно поглядывает на стремительно темнеющую улицу через окно, но при этом не забывает поддерживать разговор с самим Антоном. Однако стоит входной двери скрипнуть, как она тут же подскакивает с места, устремляясь в коридор, чтобы одеться. Напоследок они неловко обнимаются, и Полина требует с него обещание обязательно долечиться, чтобы на следующих выходных у них была возможность покататься вместе. Антон с готовностью кивает головой, а по уходу гостьи припадает лицом к окну, выглядывая в скудно освещённой фонарями улице чёрную машину, что скользит по заснеженной дороге, скрываясь среди крепких деревьев. Стоит ещё минут десять, словно завороженный, прежде чем найти в себе силы, чтобы сделать несколько шагов в сторону, расставаясь с волшебным мигом. Но в комнату не возвращается, решаясь дождаться возвращения отца на кухне, перемыв всю возможную посуду. Остаток вечера проходит в полупрозрачной дымке мыслей, от которой Антон отвлекается только на ужине, когда с удивлением поднимает голову, следя за взаимодействиями родителей. Удивительно, он настолько сильно погрузился в себя, что совсем не заметил, когда отец с матерью успели помириться. Не иначе приход Полины и на это как-то повлиять успел. После ужина Антон запирается в комнате и рисует до поздней ночи, позволяя Полининому образу расцветать на белой бумаге. В ушах продолжают крутиться её слова о конкурсе весенних рисунков. Раньше он бы ни за что не согласился принять участие в чём-то подобном, аргументируя это тем, что рисует больше для собственного наслаждения, нежели для признания его таланта другими людьми. Однако слова Полины задевают нечто внутри, что продолжает тянуть и колоть, побуждая на необдуманные поступки. Опуская взгляд на утончённую чёрно-белую фигуру, Антон даёт себе обещание быстрее, чем начинает сомневаться, что по возвращению в школу он подойдёт к учительнице по рисованию и сообщит о своём желании принять участие в конкурсе. Едва эта мысль формируется в его голове, как дышать становится чуточку легче, будто очередная ступень, о которой он до этого даже не догадывался, была преодолена. С этими мыслями Антон закрывает альбом и убирает его в выдвижной ящик стола, поднимаясь на ноги. Сладко тянется до хруста в спине и подходит к окну. Задерживается взглядом на лесном массиве чуть дольше, чем того требует момент, а после без зазрения совести плотно закрывает шторы. Ночью ему ничего не снится, а воскресенье начинается с характерного оживления во всём доме, знаменующее начало еженедельной генеральной уборки. Избежать участи не удаётся никому. Антон едва успевает умыться и позавтракать, как оказывается счастливым обладателем ведра с водой и тряпки, отправившись вытирать пыль со всех возможных поверхностей, которые только сможет отыскать. Оля была отправлена вместе с ним в помощь. Вдвоём, конечно, получается работать намного быстрее, но это нисколько не отменяет факт того, что они освобождаются только после обеда, заканчивая мыть полы в коридоре. Уставшие и взмыленные едят суп под причитания мамы о списке покупок, а после провожают родителей, отправившихся в магазин. Цепляясь пальцами за подоконник, Оля выглядывает машину, прежде чем спросить, обернувшись к нему: — Давай посмотрим мультики, пока их нет? — Тогда мультик выбираю я. — Но только в этот раз! До возвращения мамы с отцом они успевают посмотреть почти два мультфильма, а после успешно сделать вид, будто всё это время были заняты уроками на понедельник. Ещё почти два часа у Антона уходит на то, чтобы помочь Оле справиться с домашним заданием и объяснить темы, которые она не поняла во время урока. После этого он возвращается в свою комнату, чтобы стопкой поставить учебники на стол, понимая, что навёрстывать ему придётся слишком много. Вначале решает преодолеть самое тяжелое в виде математики, физики и химии, потом переходит на нечто более лёгкое, но всё ещё заставляющее много думать — немецкий, биология и русский язык, а на последок оставляет устные задания. Впрочем, одного взгляда на время хватает, чтобы принять решение ознакомиться со всем этим завтра на перемене. И без того тяжёлая голова под конец начинает раскалываться лишь сильнее. Подавив першение в горле, Антон складывает учебники на завтра, убирая портфель под стол, решая спуститься на кухню. В доме подозрительно тихо. На кухне он находит только маму, которая при виде на него начинает суетиться, трогать лоб рукой, пихать кучу таблеток и заваривать чай. Антон морщится, но не возражает, предпочитая устроиться на стуле, подбирая под себя ноги. Стараясь не думать, что уже завтра ему придётся вновь пойти в школу, встретившись с теми, кого он предпочитал бы вовсе никогда не видеть, он отвлекается разговорами с мамой о том, как сильно в магазине подорожали овощи, и что как только снег подтает, им обязательно нужно заняться теплицей. Всё-таки бабушкина смерть застала их семью почти два года назад. Из-за большого расстояния родители приезжали в деревню только летом примерно на две недели, чтобы привести участок в нормальный вид и проверить в дом, в то время как Антон с Олей оставались под присмотром бабушки со стороны отца. Всё остальное время за домом присматривали сердобольные соседи, сердобольные подруги его бабушки. Как раз благодаря их участию им удалось спокойно переехать и достаточно быстро освоиться, хотя сам дом и большая часть внутреннего двора требовали к себе пристального внимания. Один покосившийся сарай, напоминающий декорации к фильму ужасов, чего стоит. Не говоря уже о запустелом огороде позади дома. За обсуждением их застаёт хлопок входной двери и следующий за эти звонкий голос Оли: — Мама! Мама! Там соба-а-ака! Едва заслышав это, Антон мгновенно выпрямляется, встрепенувшись: — Это, наверное, Жулька. — Кто? — недоумённо хмурится мама. — Её нужно покормить, — продолжает причитать из коридора сестра, — она ведь совсем голодная там бегает! — Куда в ботинках? — раздаётся возмущённый окрик отца. — Ну пап! Она там замёршая ещё. Её нужно покормить. — Ты тоже замёрзшая. — Не правда. Я совсем-совсем не замёрзла. — Кто-то пять минут назад утверждал мне обратное. Мама устало вздыхает и прикладывает ладонь ко лбу, прежде чем выйти в коридор, упираясь руками в бока. При виде неё Оля начинает быстро говорить: — Мамочка, ну, пожалуйста, мы должны её покормить. — Если ты быстро разденешься и попьёшь горячий чай, то можешь потом выйти и покормить собаку, — неожиданно идёт на попятную Карина, ловя на себе удивлённый взгляд мужа. — Она успеет убежать, пока я тут чай буду пить. Заслышав это, Антон тут же подскакивает на ноги, вываливаясь следом в коридор, окидывая собравшихся взглядом. — Я побуду с ней, пока ты чай пьёшь. — Антон, нет, ты ещё до конца не выздоровел. — Мне полезно дышать свежим воздухом хотя бы десять минут в день, — настаивает он, прежде чем добавить уверенно, — так врач говорил. Первым позицию сдаёт Борис: — Пусть идёт. — А если опять заболеет? — Он тепло оденется. Да, сын? — Так точно. — Ну, вот видишь. — Ладно, — сдаётся мама, — только ненадолго. Антон кивает и устремляется на второй этаж, чтобы быстро натянуть свитер поверх футболки и поменять домашние штаны на утеплённые спортивные. Обратно в коридор спускается бегом, краем уха улавливая возню на кухне под нетерпеливые причитания Оли. Наспех надев шапку и куртку, уже на ходу он обвязывает шею шарфом, выскакивая на улицу под окрик матери, который теряется за захлопнувшейся дверью. Остановившись на верхней ступени, Антон поднимает голову к чёрному непроглядному небу, ловя ладонями крупные медленно вальсирующие хлопья снега, причудливо мерцающие в свете уличных фонарей. Мороз пробирает до костей, скользя ледяной паутинкой к самому сердцу, концентрируясь там буйной зимой. Под наспех намотанный шарф проникает северный ветер, и Антон перевязывает его на ходу, выскальзывая за калитку и озираясь по сторонам, пытаясь отыскать собаку взглядом. Жулька выныривает из темноты кустов, приветливо махая хвостом и напрыгивая на него в попытке облизать пальцы. Антон и сам не замечает, как расплывается в ласковой улыбке, опускаясь на корточки и запуская ладони в шерсть, в которой запутались комья снега. — Привет, красавица. Где-то в глубине таёжного леса кричит потревоженная птица. С ветви срывается снег, опадая переливом серебра. Сбоку раздаётся скрип, будто из-под чьих-то ботинок. Антон не поворачивает головы, думая, что показалось, когда слышит хриплое: — Петров? Так и замирает в неудобной позе с занесёнными руками, ощущая, как вместе с ним замирает и сердце, болезненно сжимаясь. Жулька непонимающе поднимает уши, тычется холодным носом в ладони, вопросительно наклоняя голову. Антон выдыхает облачко пара в воздух. На мгновение прикрывает глаза, будто ощущает сильный приступ физической боли, а после поднимается, оборачиваясь. И проваливается в зелёные топкие болота с зыбким илистым дном. В глотку заливается стылая вода. Лёгкие забиваются колючими ветвями с цветущими на них дикими цветами. Безмерно красивыми, но такими ужасно ядовитыми, что он едва сдерживает приступ судорожного кашля, желая закрыть глаза и никогда больше не открывать. Но Антон смотрит. А Рома… Рома тоже смотрит. Стоит на углу забора в куртке нараспашку и шапке, сжимает в покрасневших от мороза пальцах наполовину скуренную сигарету, и смотрит. — Что ты здесь делаешь? — на удивление голос Антона не дрожит, а звучит вполне ровно и отстранённо. — Пришёл поговорить. «Он не приходил?» — Мне не о чем с тобой разговаривать. Жулька вьётся в ногах, не понимая, почему на неё перестали обращать внимание. Лицо Ромы темнеет, и Антон весь подбирается, готовясь к конфликту, которого не происходит. Вместо того, чтобы разразиться ругательствами, Пятифанов фыркает и подносит сигарету к губам, делая затяжку. Пару мгновений наслаждается вяжущим привкусом на языке, после выпускает дым в сторону и смотрит уже куда спокойнее, собираясь что-то сказать, но не успевает. Калитка распахивается, и на улицу выбегает Оля, держа в руках старую металлическую миску. Незваного гостя она замечает сразу же, будто в прозрачную стену врезается. Переводит взгляд с Антона на Рому и обратно, явно узнавая незваного гостя, а после набирает в лёгкие побольше воздуха, будто собирается закричать. — Всё в порядке, — спешно отсекает Антон. Не хватало ещё родителей переполошить. Оля сдувается, делает робкий шаг к нему, замечая настороженную собаку, а после тихо спрашивает, не спуская глаз с Пятифанова: — Он опять тебя обижает? — Нет. Он пришёл поговорить. — Зачем? Не ходи. — Это ненадолго. Упрямо поджимая губы, сестра хватает его за руку, сжимая пальцы и отрицательно качая головой, но Антон лишь нежно улыбается ей, прежде чем обернуться к Жульке. Подтолкнув Олю поближе к боязливой собаке, он спешит их представить: — Жулька, это Оля, она тебе покушать принесла, — наклонившись, проводит свободной ладонью по голове животного. — Оля, это Жулька, она не кусается, но очень сильно тебя боится, поэтому постарайся сильно не напирать на неё. Хорошо? — Хорошо. — Я буду вон там, — он кивком показывает в сторону ожидающего его Ромы, — не потеряй. Оля следует за его взглядом и с неохотой разжимает пальцы, всем своим видом крича, насколько ей сильно не нравится эта затея. Ему тоже не нравится, но Антон и вида не подаёт. Напоследок ободряюще улыбается ей и разворачивается, отправляясь к Пятифанову, пряча замерзающие руки в карманы куртки. Останавливается на расстоянии вытянутой руки, чувствует себя до странного неуютно и немного боязно, но внешне старается удерживать хладнокровие. Вроде получается. В голове вертятся странные мысли, всплывает вчерашний разговор с Полиной. Здесь и гением не нужно быть, чтобы понимать, что Рома пришёл к нему по её указке, однако ощущения от этого не самые приятные, словно подачку какую-то швырнули. Из жалости. Антон подачек не хочет. И извинений тоже. Единственное, что он в действительности хочет, так это немного покоя. Каждодневные выяснения отношений с Пятифановым, по ощущениям, вытягивают из него все силы, вместо этого загоняя в душу плотный лоснящийся страх, который Петров пытается игнорировать. Получается, честно говоря, не очень хорошо. Когда он смотрит на Рому, то будто возвращается в тот день. Вспоминает в полной мере всё то унижение и боль, через которые ему пришлось пройти после. Вспоминает и чувствует на языке привкус собственной рвоты, разбавленной солоноватой кровью от прокусанного языка. Та драка будто продемонстрировала, насколько далеко они могут зайти, и увиденное Антону не понравилось. Тишину между ними можно мясницким ножом резать, да и это не факт, что это хоть как-то поможет отделить мясо от костей. Антон молчит и даже не пытается хоть как-то облегчить чужую ношу. Рома раздражённо фыркает себе под нос, дует на холодные пальцы и поднимает голову, пронзая до самого естества, словно вздумал душу без скальпеля оперировать. От его взгляда становится совсем уж тошно. — Сильно болит? — А ты как думаешь? Рома хмурится, достаёт из кармана пачку сигарет, вертит в руках, кидая задумчивый взгляд в сторону Оли, которая осторожно гладит собаку, пока та ест, прежде чем убрать обратно. — Думаю, что после больницы ты ещё больше осмелел. — Да я тебя и раньше не особо боялся. — Правда? — Правда, — холодно хмыкает Антон, напрягаясь. — Ты зря угрожать пришёл. Я и так не собирался твоего имени называть, так что можешь выдохнуть… и дружкам своим передай. — Я вообще не по этой теме, да и за кого ты меня принимаешь? Не стал бы я тебе угрожать на глазах у твоей малявки, — будто бы даже оскорблённо говорит Рома. — И, вообще, блять, подожди, дай собраться с мыслями. — А там есть, чему собираться? — Чё?.. — Говорю, что не собираюсь мёрзнуть здесь, если сказать больше нечего, тогда я пошёл. — Блять, ну ты противный, что пиздец. Игнорируя высказывание, Антон разворачивается, но не успевает и двух шагов сделать, как получает уже следующее: — Эй, Петров, лови! Он едва успевает отреагировать и поймать брошенный предмет, который при ближайшем осмотре оказывается его собственными часами. Удивлённо вскидывая голову, он упирается взглядом в Пятифанова. Тот аж как-то вытягивается и отводит взгляд, будто на мгновение смущается, прежде чем выдавить, выкатив грудь вперёд: — Это твоё. — Что? Размер не подошёл? — Слушай, блять, хорош ядом брызгаться. Я и без тебя знаю, что поступил не по-пацански, но и ты, типа, был не раз предупрежден, а всё равно в дурь пёр, так что… кхм, считай, что я хочу всё замять. — С чего бы это? — настаивает Антон, сжимая часы в руках. — Потому что Полина сказала тебе это сделать? Рома резко выпрямляется, словно ему в позвоночник металлический прут загнали. Смотрит раздражённо, но без злобы. — Она тут не причём. — А мне по-другому говорили. — Кто? А, впрочем, похуй. Не знаю, что ты там за сплетни собираешь, но Полинка к этому разговору ваще никакого отношения не имеет. Будь она хоть трижды мне не безразлична, я б всё равно не стал под её дудку плясать и делать то, что не хочу, усёк? — Предположим. Тогда какая причина? — Чё? — Причина у этого разговора какая? Раньше ты не выглядел как тот, кто будет в дальнейшем сожалеть о содеянном. Что изменилось? — Ничего. Просто решил поступить по чести, — хмуро отсекает Рома, а сам невольно на руки его смотрит. И Антон моментально складывает два и два, расплываясь в горько-ядовитой усмешке, что растекается по венам ядрёной смесью. — Подожди… ты серьёзно всё это время думал, что я могу порезаться из-за этого? Предположение кажется абсурдным, но ему хватает одного взгляда на Пятифанова, чтобы понять, что так он и думал. Едва сдержав тяжёлый выдох, Антон убирает часы в карман, спрашивая: — Кому ты успел об этом рассказать? Бяше? Бабурину? — Никому я не говорил. — Правда? — Я по-твоему совсем хуила конченый? — А я должен отвечать на этот риторический вопрос? — Иди на хуй, Петров. Антон не знает: смеяться ему или злиться. Весь этот разговор кажется слишком нереалистичным, натянутым и несвойственным им. Он слишком привык разговаривать с Ромой сквозь зубы, отчего теперь чувствует себя неправильно, будто в параллельную вселенную попал. Но хуже всего думать о том, что он заслужил подобный извинений даже не потому что на них настояла Полина, а из жалости. Смешно. Последнее, к чему Петров стремился, так это к жалости в глазах хулигана. — Ладно, я понял, что ты пытаешься мне сказать, но сделать вид, будто ничего не было, или простить тебя не могу. — Похуй, — хмыкает Рома. — Мне и не нужно твоё прощение. Антон думает, что из-за танца полумрака и света фонаря чужое лицо предстаёт перед ним в совершенно незнакомых деталях, в которые он раньше то ли не всматривался, то ли попросту не хотел замечать. Отчего в душе внезапно возникает противоречивое желание: отступить и сделать шаг навстречу. Но решить он всё равно ничего не успевает, поскольку подобно маленькому урагану между ними вклинивается Оля, отпихивая Пятифанова. И пусть сил в ней было не так уж и много, но эффект неожиданности делает своё дело. По инерции Рома отступает на полшага, недоумённо округляя глаза. — Не трогай Тошу! — воинственно кричит она, хотя по напряжённой фигуре видно, что боится. Рома трясёт головой, заменяя изумление насмешкой, бросая снисходительное: — Уйди, мелочь. Не видишь, что здесь взрослые общаются? — Никуда я не пойду, — упрямо цедит Оля, расставляя руки в стороны, словно пытаясь отсечь брата от предполагаемой угрозы. — Единственный, кто должен уйти, это ты! Поражаясь ранее незнакомой смелости сестры, Антон спешно тянется к ней, сжимая ладонью острое девичье плечо. И пусть он был более чем уверен, что Пятифанов не опустится до драки или оскорблений ребёнка, в особенности девочки, Петров всё равно был готов начать действовать в любую секунду. Однако из всех возможных реакций Рома выбирает самую неожиданную. Скалит зубы в хищной улыбке, склоняется с высоты своего немаленького роста ближе к Оли и тычет ей двумя пальцами в лоб, заставляя отступить. Возмущённо фыркая, она пытается отмахнуться от его руки. — Очень грозная, — резюмирует хулиган. — Оль, иди в дом, — негромко замечает Антон, но сестра лишь отчаянно качает головой, не спуская глаз с Пятифанова. — Мы договорим, и я приду. — Нет, я никуда не пойду. Я всё видела, он опять тебе угрожает. — Никому я не угрожал. — Я всё видела! — Чё ты там видела? Это у нас манера разговора такая. — Я тебе не верю! Уходи. — Оля, — устало тянет Антон. — А, пофиг, я всё равно уже сказал всё, что хотел, — отмахивается Рома, пряча руки в карманы куртки, поднимая взгляд на заледеневшего Антона. — В школе увидимся. Он предпочитает не задумываться о том, как всё внутри сжимается и падает вниз от последней фразы.

***

В понедельник утром промозгло и сыро. Антон долго смотрит в тёмный потолок, собираясь с мыслями, чувствуя себя до странности глупо в этой своей нерешительности. Будто всё вернулось на несколько недель назад, когда он точно так же после долгих январских выходных лежал в постели перед своим первым учебным днём после переезда, думая, насколько же сильно он устал. Сейчас ощущения едва ли меняются, только к непосильной усталости прибавляется нечто невнятное, встающее перед глазами навязчивыми воспоминаниями вчерашнего разговора с Пятифановым. Он тогда ещё долго провожал скрывшуюся за поворотом сутулую спину, чтобы потом уже стоять в полутёмном коридоре с занесённой над домашним телефоном рукой. Думал позвонить Полине, но так и не позвонил. В ушах шумом листвы стоит: «Будь она хоть трижды мне не безразлична, я б всё равно не стал под её дудку плясать и делать то, что не хочу, усёк?». Антон понимает, поэтому закрывает глаза до появления белых цветов перед веками и отсчитывает до десяти, прежде чем подняться с постели, позволяя холодному воздуху скользнуть за шиворот широкой футболки. Завтрак проходит под суровые наставления мамы, которые он частично пропускает мимо ушей, слишком погруженный в вязкое болото мыслей. До школы его с Олей подвозит отец. Напоследок оборачивается к ним, оглядывая взглядом, как бы невзначай задерживаясь на нём дольше, чем обычно. В отличие от матери отец не пытается распотрошить душу, чтобы разложить после на свой удобный мотив, однако один его вид говорит обо всём куда яснее, чем с десяток слов. — После школы дождитесь меня, — предупреждает папа, — я вас заберу. — У меня после школы репетиция вальса к двадцать третьему февраля, — пожимая плечами, отвечает Антон. — И сколько она будет длиться? — Не знаю. Может час, может два. — Ничего страшного, мы тебя подождём. Антон поджимает губы, но кивает. До последнего оттягивает момент выхода из машины, долго копошится с ремнём безопасности, перебирает портфель и сумку со сменкой, но всё-таки открывает дверь, окунаясь в зябкость февральского утра. Хочется поёжиться, но вместо этого он оборачивается на отъезжающую машину, махнув отцу рукой. Идущие мимо школьники косятся в их сторону, перешёптываясь. Лиц большинства из них Антон не знает вовсе, хмурясь и напрягаясь лишь сильнее, делая несколько шагов по направлению ко входу, когда чувствует лёгкое прикосновение к руке. Удивлённо поднимает брови и оборачивается, замечая пристроившуюся рядом Олю, что ободряюще улыбается ему, сжимая ладонь сильнее. На мгновение становится стыдно. Ведь именно он должен быть в глазах сестры оплотом спокойствия и надёжности, но никак не наоборот. Но в ответ он лишь коротко улыбается и перебирает маленькие девичьи пальчики до того, как стены смыкаются вокруг них, накрывая с головой невыносимым шумом и обилием толкающихся учеников. Каждое их действие — отточенная череда событий, что берёт собственное начало ещё со середины января. Вначале Антон отводит сестру к её кабинету, напоследок сжимая в несильных объятиях, после отправляется на нужный ему этаж, чувствуя, как с каждым новым шагом сердце начинает биться лишь сильнее. Перед самым классом на мгновение замирает, собирается с мыслями, а после будто ныряет в ледяную воду, переступая порог. Предвидя всеобщий интерес из-за услышанного раннее от Кати, Антон приятно удивляется, когда не замечает сильного ажиотажа из-за собственного появления. Вместо этого он заслуживает лишь пару любопытных взглядов, негромкий шепот и приветливые кивки, пока идёт до своей парты в конце класса, ставя портфель на стол, чтобы достать оттуда учебник и тетрадь. За этим его и застают подошедшие одноклассники, имена которых он вспоминает только после приветственных рукопожатий. Ваня и Миша. Помимо них в классе есть ещё несколько девушек и парней, но среди нет ни шайки хулиганов, ни Полины с Катей. — Ну как ты? — шмыгая носом, деловито интересуется Ваня. — Цел? — Как сам видишь. — Навёл же ты тут шороху, — влезает Миша, сверкая усмешкой. — Тут все только о тебе и говорили, как будто на свете больше обсуждать нечего. Твоя мамка ещё тут разбор полётов устроила — ёбнешься. Я нашу Павловну ещё никогда такой бледной не видел, как в тот день. — Что-то решили по итогу-то? — Ваня убирает руки в карманы штанов, опираясь бедром о парту. — По поводу? — По поводу этих, — он кивает головой на пустующие парты. Антон переводит взгляд в ту сторону, недолго молчит, прежде чем неопределённо пожать плечами: — Нечего решать. — Так они и не признались? — нетерпеливо уточняет Миша. — А я ведь знал, что крысёныши молчать до последнего будут. Как прессовать кого-то в обоссаных углах, так они первые, а как ответственность понести, так язык в жопу засунули. — Скажи это в лицо Пятифанову, — беззлобно журит его Ваня. В ответ Миша только закатывает глаза и пихает его в бок. — Попробуй этому сумасшедшему чё-то сказать, он же сразу за нож свой хватается, — говорит, а после смотрит уже на самого Петрова. — Я вообще удивлён, что ты с ним так долго огрызался ходил. Если честно, мы тут ставки ставили, что ты после той потасовки на физре станешь тише воды, ниже травы. — Что? — недоумевает Антон. — Ставки ставили? — Без обид, братан, но ты у нас тут единственная тёмная лошадка. Мы хрен знали, что от тебя вообще ожидать. — Но ты нас приятно удивил. — Да-да, оказалось, что ты ровный пацанчик, без этих городских выебонов, поэтому ты, если что, то обращайся — не стесняйся. Словно вспомнив что-то, Ваня щёлкает пальцами: — Мы тут с парнями после репетиции в хоккей на озере хотим сыграть, пойдёшь с нами? — Не смогу, — отрицательно качает Антон. — Меня после репетиции отец сразу заберёт. — А-а, ну, тогда в другой раз как-нибудь. Коньки-то есть? — Нет. — Вот те раз, — хмыкает Миша. — А размер ноги какой? — Сорок первый. — О-о, тогда добазаримся, у меня сорок второй, на чердаке старые коньки по-любому завалялись. Антон натянуто улыбается и кивает. Как странно. На январских каникулах он лелеял надежду подружиться с одноклассниками, чтобы не чувствовать себя одиноким, но теперь, находясь в центре чужого внимания, чувствует себя неуютно. Хочется как можно быстрее закончить разговор, пропуская мимо ушей навязчивую дружбу. Где они были, когда ему так сильно требовалась помощь и поддержка? Когда Бабурин в первый же день на глазах у всех пытался самоутвердиться за его счёт? Когда Рома с однозначным намерением подраться выгонял всех из раздевалки? Никто тогда не заступился за Антона. Все молчали и делали вид, будто эта ситуация их совсем не касается. Спасали свои шкуры. Но теперь, когда ситуация начала менять характер, обрастая новыми подробностями, им неожиданно захотелось с ним дружить. Как смешно. Со звонком парни возвращаются на свои места, позволяя Антону, наконец, сесть за парту, приветственно махая рукой появившейся в дверях Полине. Складывая руки на парте, Антон опускается на них подбородок, не спуская глаз с открытой двери, через которую можно видеть кусок стремительно опустевшего коридора. Он не готов признаться в этом даже самому себе, но он ждёт появления Пятифанова намного сильнее, чем должен. Продолжая прокручивать их разговор, он невольно напрягается, когда раздаются шаги, вот только в класс заходит Смирнова, за спиной которой виднеется суровое лицо Лилии Павловны. Катя собственническим взглядом осматривает класс, останавливаясь на замершем Антоне. Её глаза смешно округляются, она даже на мгновение замирает на подходе к своей парте, будто собирается что-то вскрикнуть, но вовремя берёт себя в руки, вставая около своего места. Её примеру следуют и все остальные. Лилия Павловна сухо здоровается и машет рукой, открывая классный журнал, пробегаясь по присутствующим. На первый урок ни Пятифанов, ни кто-то ещё из его шайки так и не приходит. На перемену к нему сразу же подходит Полина, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, и приветливо улыбается: — Как ты себя чувствуешь? — Всё хорошо, мам. Она смеётся и тянет его на выход из класса. — Ты подумал о конкурсе? — спрашивает как бы невзначай, заводя руки за спину и наклоняясь вперёд, чтобы заглянуть в его лицо. — Подумал. — И что же решил? — Петров, — доносится требовательное в спину. Первой оборачивается Полина. Переводит взгляд с замершей в нескольких шагах Кати на него и обратно, прежде чем что-то придумать себе в голове и заговорчески улыбнуться, едва тронув его за локоть. — Не буду вам мешать, — обещает она, — потом договорим. Антон тянет нечто одобрительно-неразборчивое, разворачиваясь к неспешно подошедшей к нему Кати, вопросительно поднимая брови. Невзирая на то, что их общение со старостой явно перешло на некую новую ступень доверия, на которую он изначально вовсе не рассчитывал, Антон до последнего полагал, что Катя едва ли осмелится заговорить с ним в школе на глазах у остальных. Если Петров что-то и понял за то время, что учился в этом классе, так это факт того, что у их старосты было какое-то извращённое понятие личной репутации, которую она ревностно охраняла. И едва ли общение с кем-то вроде него изначально входило в её планы. Однако вот они… стоят тут посредине коридора, ловя на себе любопытные взгляды, и молчат, как два стеснительных первоклассника на линейке в честь первого сентября. Глупо. И немного смешно, но улыбаться в лицо Кати Антон не решается, вместо этого нарушая затянувшуюся паузу: — Ты что-то хотела? — Ты чего здесь делаешь? — Да вроде учусь с вами с января месяца, а что? — Как остроумно! Сотрясение явно не пошло тебе на пользу, сделав твоё отстойное чувство юмора ещё более ущербным, — вздыхает Катя, закатывая глаза. — Я говорю, почему ты так рано выписался из больницы? — Возможно, потому что я выздоровел? — предполагает Антон наиграно задумчиво. — Да и к тому же, если бы я провёл на больничном ещё неделю, то точно покрылся бы плесенью и умер от скуки. — Ты странный. — Спасибо, благодаря тебе я не забываю об этом. Раздражённо фыркнув, Катя толкает его в спину по направлению к лестнице, чтобы отправиться к следующему кабинету. По дороге она нарочно официально объявляет: — После уроков репетиция вальса. — Я знаю. — Я лично буду проверять явку, поэтому даже не думай сбегать только потому, что тебе не досталось пары, ясно? К тому же ты будешь танцевать с… — … с Аллой Юрьевной. Да-да, я в курсе. А какие-то свежие новости у тебя есть? — Всё-то ты знаешь, Петров. В ответ Антон обезоруживающе улыбается. Взглянув на него, Катя вспыхивает как спичка и резко отворачивается, кажется, начиная злиться в два раза сильнее. Остатки страха окончательно растворяются к обеду, когда Антон уплетает неимоверно вкусную картофельную запеканку, запивая фруктовым компотом и слушая вдохновлённый рассказ Полины о том, что её преподаватель по скрипке договорился с организаторами праздничной программы, и теперь у неё будет свой отдельный номер. Конечно, это будет двойная нагрузка, но усилия явно того стоят. Возлагая надежды увидеть Морозову на сцене, Антон в свою очередь делиться собственным походом к учительнице по рисованию для внесения своего имени в список участников. Едва заслышав это, Полина восторженно хлопает в ладоши, нетерпеливо спрашивая: — Ты уже решил, что будешь рисовать? — Пока думаю. — Нужно определиться как можно быстрее, иначе времени не хватит, чтобы как следует развернуться. — Ирина Игоревна сказала тоже самое, — пожимает плечами Антон. — Я когда к ней пришёл, она уже вообще хотела закрывать набор. Считай, я в последний вагон запрыгнуть успел. — Это же отлично. Я верю, что ты обязательно займёшь первое место. — Посмотрим. После обеда у них по расписанию стоит два урока физкультуры. Из-за благоприятной погоды как и положено в зимнюю пору их ожидает увлекательное времяпровождение с лыжами. Антон лыжи искренне недолюбливает, поэтому ничуть не огорчается, когда заходит в кабинет Андрея Игоревича, чтобы отдать справку об освобождении, чего не скажешь об учителе. Тот как-то уныло трёт заднюю сторону шеи, пробегаясь глазами по скудным строчкам, прежде чем поднять взгляд на терпеливо застывшего перед его столом Петрова. — Как самочувствие? Горло болит? — Всё в порядке, — клятвенно заверяет его Антон. Андрей Игоревич задумчиво кивает, убирая справку в выдвижной ящик стола, поднимаясь на ноги: — Я почему спрашиваю-то, у нас же сейчас лыжи будут два урока. — Я знаю. — И мы пойдём на поле кататься, — продолжает учитель, — здесь, конечно, не слишком далеко, но и на улице не май месяц. Тебе вообще как гулять можно? — Можно. — Ну смотри у меня. Тогда с нами пойдёшь, а как только почувствуешь, что замерзать начал, так мне сообщишь и в школу вернёшься. Понял? — Понял. — Славно. Пошли тогда, мне ещё этим охламонам лыжи раздавать, — Андрей Игоревич гремит ключами, выходя из кабинета. Послушно следуя за мужчиной, Антон не сразу замечает притаившуюся дальше по коридору опасность. Отвлекается от мыслей только тогда, когда учитель ненадолго останавливается, громко приговаривая: — Какие люди на мой урок заявились! Пятифанов, Малакшинов, приятно удивлён. Бабурин, а ты что это, никак лыжи полюбил? Антон вздрагивает и поднимает голову, замечая на себе острый взгляд зелёных глаз. Рома молчит, но смотрит пристально. Желание отвернуться и продолжить глупую игру в гляделки борются между собой. Последнее побеждает. — И вам не хворать, Андрей Игоревич! — бодро отвечает Бяша. — Когда это мы ваши уроки пропускали, на? Всегда как штык тут! — Ой, да за дурака меня не держите, как штык они тут… ну-ну, — учитель посмеивается и идёт дальше, отвлекаясь уже на других учеников, что ожидают его около двери в кладовую. Антон спешит за ним, поравнявшись с компанией парней. Мысли в голове жужжат потревоженным ульем. Он не совсем понимает, как ему себя вести после их разговора? Игнорирование кажется наилучшим вариантом ровно до того момента, как до его ушей не доносится чуть хрипловатое: — Привет. Сам того не понимая, Антон притормаживает, удивлённо обернувшись на Рому, что вальяжно стоит, облокотившись о стену и сложив руки на груди. Таким же удивлённым выглядит и Семён, только в отличие от Петрова, что словно язык проглотил, тот сразу же извергает из себя кучу недовольств: — Какого хера ты с этим чмошником вообще здороваешься, Ромыч? Ему вместо приветствий нужно ещё пару тумаков отвесить для профилактики, чтобы, блять, место своё не забывал, а ты перед ним ещё красную дорожку стелишь. — Завали ебало, — холодно отсекает Рома. Бяша заливисто гогочет, хлопая друга по плечу. От этой картины Антон совсем теряется, несдержанно хмурится и бросает короткий взгляд на Пятифанова, но наталкивается лишь на стену отчуждения. Какого чёрта вообще происходит? Вопрос встаёт поперёк горла. Может, он бы и спросил при другой обстановке, но от присутствия Бабурина хочется только удавиться. И Антона не находит ничего лучше, как развернуться, устремившись прочь, так и не проронив ни слова. Слыша лишь злобно брошенное в спину: — Опять нарывается, сучоныш. Вместо ответа Антон показывает средний палец, слыша поток несдержанных ругательств. Однако никто не спешит накинуться на него сзади, чтобы повалить на пол и пару раз хорошенько вмазать, отчего он делает выводы, что нечто всё-таки неуловимо изменилось. Или же они пойдут по своей излюбленной схеме, подкараулив его в безлюдном месте. Пусть так. Антон не собирается изменять собственного решения, точно не после всего, что успело произойти. Дать заднюю и позволить издевательствам заполонить его школьную жизнь сейчас кажется самым худшим выбором из возможных. За пять минут до звонка ученики, одетые в верхнюю одежду и с лыжами на перевес, выходят через чёрный ход во внутренний школьный двор, выстраиваясь в шеренгу для переклички и объявления дальнейших действий. Что удивительно, большая часть из них выглядит достаточно радостной, когда Андрей Игоревич объявляет о планах отправиться на поле. После ещё минут десять уходит на то, чтобы все закрепили лыжи и выстроились в подобие строя, вначале которого так же на лыжах ехал учитель. Антон занимает самый конец за щуплой девочкой-тихоней, кажется, её зовут Кристина. К обеду погода успевает разгуляться, награждая голубым небом с редкими пышными облаками и яркими лучами солнца. Без ветра даже тепло. Зарываясь носом в шарф, Антон засовывает руки в карманы, когда его прекрасное единение прерывают. — А твои лыжи где? — Я плохо себя чувствую, — фыркает Катя, натягивая белоснежные рукавицы. — Что случилось? Воспаление хитрости дало осложнение? — Прекращай умничать, Петров, твои попытки смешно пошутить вызывают у меня несварение. — Тогда тебе лучше остаться в школе, — озабоченно воркует над ней Антон. — В поле из-за несварения могут возникнуть проблемы определённого характера. — Пошёл ты в жопу. — Какая неблаговоспитанность! Катя раздражённо рычит и резко дёргается в его сторону, толкая в спину. Смеясь, Антон уворачивается в сторону, из-за чего удар проходит вскользь, заставляя Смирнову неловко взмахнуть руками в попытках удержать равновесие. Возмущённо пыхтя, она резко выпрямляется, поправляя съехавшую набок шапку, стреляя в его сторону гневными взглядами. — Я уже говорила, как сильно тебя ненавижу? — Но это нисколько не мешает тебе желать моего общения. — Петух самовлюблённый. Антон смеётся, разводя руками в стороны. Они идут в конце лыжной вереницы, шуточно переругиваясь и разговаривая. Катя предпринимает ещё несколько попыток исподтишка толкнуть его в ближайший сугроб, но едва ли сама не падает лицом в снег, спасаясь только благодаря Антону, который успевает схватить её за локоть, дёргая на себя. Отряхиваясь, Смирнова ворчит под нос слова благодарности, прекращая попытки на ближайшие несколько минут. Несколько раз на них оборачивается Кристина, которая из-за медлительности и неумения кататься на лыжах часто отстаёт от впереди идущей Юли. В такие моменты Катя недовольно закатывает глаза и торопит её, сетуя на то, что им не разрешено идти впереди лыжников, чтобы не затоптать лыжню. Наконец, спустя порядком десяти минут они достигнут широкого поля, с одной стороны которое подбирает неглубокий овраг, тянущийся до самой стены холодного таёжного леса, что полукругом окружает поле с противоположной стороны. Справа не так уж далеко виднеются живые дома, а совсем близко к полю проходит прокатанная машина ухабистая дорогая, что змейкой прячется меж улочек. Андрей Игоревич прокатывается чуть вперёд, чтобы развернуться и оглядеть изрядно запыхавшихся ребят по-отечески твёрдым взглядом. — Значит так, час катаемся в строю, на лыжи друг другу не наступаем, вперёд другого не лезем, не толкаемся, соблюдаем дистанцию. Как откатаем час, я вам дам свободное время, чтобы покататься. Вопросы? — в ответ нестройное мычание, учитель задумчиво кивает сам себе. — Катя, вы с Антоном пока погуляете рядом по во-он той дороге, только далеко не уходите. Я должен вас видеть. — Как скажете, Андрей Игоревич, — вежливо щебечет Катя. — Ну и отлично. Раз у матросов нет вопросов, то поехали, — и отталкивается палками от земли, устремляясь обратно в начало строя. Снег приветливо хрустит под тяжёлыми зимними ботинками. Антон втягивает шею в плечи и прячет руки в карманы, кидая короткие взгляды в сторону молчаливой Смирновой, что идёт чуть впереди с идеально прямой спиной, выпуская облачка тёплого пара в тяжёлый промёрзший воздух. Постепенно они отдаляются от поля, но продолжают видеть одноклассников, что разноцветными точками рассекают белое пространство, громко переговариваясь. Среди них Антон пытается разглядеть Полину, но быстро понимает, что с подобного расстояния сделать это не представляется возможным. Вскоре он и вовсе отворачивается от них, полностью теряя интерес. Чего нельзя сказать о Кате, которая продолжает поглядывать в ту сторону, будто в попытках не потерять кого-то из виду. Устав от навязанной тишины, Антон прибавляет шаг, поравнявшись с ней, прежде чем поинтересоваться: — О чём задумалась? — Не твоё дело. Он пропускает ленивую отмашку мимо ушей, вместо этого интересуясь куда серьёзнее: — Тебя мама тогда сильно отругала? Ну, когда ты школу прогуляла, чтобы помочь мне. — Она пока не знает. — Это как? — Договариваться с людьми нужно уметь, — фыркает Катя, передёргивая плечами. Видно, что тема ей не слишком приятна. — И об этом говоришь мне ты? — Ну-у, по сравнению с тобой у меня получается это гораздо лучше. — Ты права. — Разумеется. Что твоя семья решила делать в итоге? Насколько мне известно, никто из них ответственность на себя так и не взял. — Ничего. Я не хочу, чтобы они и дальше копошились в произошедшем. Сам справлюсь как-нибудь. — Ты уже пытался, и что-то я не вижу, чтобы у тебя это получилось. — Сейчас всё в порядке, — неоднозначно отвечает Антон. Катя оборачивается к нему, смеряя удивлённым взглядом, интересуясь таким тоном, словно разговаривает с неразумным ребёнком: — Ты уверен? Подавив в себе желание вновь посмотреть в сторону поля, где среди толпы одноклассников мокрый снег рассекает Рома, Антон лишь кивает, добавляя наиграно небрежное: — Да и я себя в обиду так просто не дам. — О, да, вместо этого опять в сугробе буду блевать, а потом в больнице полторы недели лежать. В твоём духе. — Тогда мне придётся вновь рассчитывать на твою помощь. — Вот уж нет. Если падаешь на дно, то хоть других за собой не утягивай. Ты разобрался с домашним заданием? У тебя ещё долги по лабораторным работам есть по физике и химии, и скорее всего биологичка заставит писать ей самостоятельную работу, которую ты пропустил. — Вот чёрт. — У меня должны были остаться ответы с первого варианта, — задумчиво рассуждает Катя, — а про второй можешь спросить у своей ненаглядной Полины. — И ты прямо-таки поделишься ими со мной? — искренне интересуется он, пропуская мимо ушей явную попытку уколоть побольнее. — Нет, просто так об этом говорю! — раздражённо язвит Смирнова. — Конечно, поделюсь, не хочу потом сопли тебе подтирать, если ты по учёбе ещё скатишься. — Как заботливо с твоей стороны. Спасибо. — Думаешь, я делаю это просто так? Должен потом будешь. — Ни секунды не сомневался в тебе. Катя гордо задирает голову, скрывая пакостную улыбочку, которую Антон всё равно умудряется заметить. За отведённый час они успевают пройти вдоль дороги туда-обратно, наверное, раз двадцать и примерно столь же раз поругаться за обсуждением очередной спорной темы. Благосклонное расположение Кати сменяется раздражением всякий раз, когда Антон не соглашается с ней пусть даже по малейшему вопросу, однако на это он лишь смеётся, чем раздражает лишь сильнее. Играть на нервах у Смирновой оказывается веселее, чем он думал изначально. На любые, даже самые маленькие подколки Катя реагирует со всей своей искренностью и рвением, будто на кону стоит её жизнь. Но насколько быстро она загорается, настолько же быстро и потухает, едва Антон даёт заднюю, умасливая её незначительными комплиментами, суть которых может и не касаться её личности напрямую. Впрочем, это всё равно единственное его развлечение из возможных. За разговорами он старается не замечать прокравшегося под одежду холода и замёрзших пальцев на ногах. И как раз в тот момент, когда темы начинают себя исчерпывать, а терпеть холод становится проблематичным, учитель физкультуры окликает их, призывно махая рукой. Большая часть класса к тому моменту уже успевает отправиться к оврагу, в то время как другие выглядят не слишком воодушевлёнными предложением продолжать кататься на лыжах. Едва выдаётся возможность, как Катя упархивает к освободившимся подружкам, заливисто смеясь и размахивая руками. Антон пытается высмотреть Полину, замечая её в компании других девушек и парней, что стоят на вершине оврага, играя на камень-ножницы-бумагу, кто в каком порядке будет спускаться. Понимая, что ему торчать здесь ещё не меньше двадцати минут точно, Антон некоторое время проводит рядом с Андреем Игоревичем, вполуха слушая его рассуждения о молодости и о том, что он в их время от физ-ры специально справки прятал, лишь бы покататься на лыжах или, вот, на соревнования по футболу съездить. — Кстати, Петров, у нас тут в апреле намечается игра с другой школой, пойдёшь в команду? Ты вроде парень проворный, немного позанимаешься, так вообще цены не будет. — Игра по чему? — Да какая там игра? Так, дружественный матч по футболу. Перспектива опять задерживаться после школы ради тренировок по футболу кажется Антону не слишком соблазнительной. — Я не очень люблю футбол. — А чего так? — Не знаю. Не моя сфера. — Ё-моё, как мы заговорили. А драться в раздевалках, значит, твоя сфера? — незлобно журит его учитель. Антон чешет кончик холодного носа, пожимая плечами. Становится как-то неуютно и самую малость совестно. — Мне подумать нужно, — с неохотой выдавливает он спустя несколько секунд тишины. — Это правильно, ты подумай-подумай. Я за участие и по пятёрке поставлю, и с уроков буду иногда снимать, ну, конечно, как с учителями договорюсь, но Лидия Михайловна уже добро дала. — Так это же просто дружественный матч, зачем такие «жертвы»? — непонимающе уточняет Петров. — Как это «зачем»? Всё ради победы. Неразборчиво фыркнув, Антон переступает с ноги на ногу, пытаясь ухватиться за остатки утекающего тепла. Получается не слишком хорошо. Он терпит ещё несколько минут, пока становится совсем уж невыносимо и дальше стоять на одном месте. — Андрей Игоревич. — М? — Можно я немного прогуляюсь? Что-то холодно стало. — Только недалеко, мы уже скоро сворачиваться будем. — Спасибо. Кивая, Антон отправляется в противоположную от одноклассников в сторону, спускаясь с пологого пригорка к хмурому лесному массиву, что возникает внезапной стеной, словно границе, отсекающая две разные страны. Густой таёжный лес нависает молчаливым великаном, в детском любопытстве склоняясь голыми ветвями к голове. Чем дольше вглядываешься в мрачный омут, тем беспокойнее становится на душе. Ветер окутывает плечи морозной шалью, подталкивая в спину, будто приглашает проверить сурового хозяина на гостеприимство. Напоследок обернувшись к учителю, что продолжает стоять на вершине оврага, окрикивая учеников, Антон делает несколько шагов вглубь, окончательно скрываясь из его вида. Деревья смыкаются за спиной. В таёжном царстве мрачно и тихо. Чужие выкрики едва доносятся до слуха, утопая в скрипе снега. Антон поднимает голову к тонким верхушкам, вдыхая полной грудью воздух, что оседает в лёгких индевелым узором. Лес нескончаемым полотном простирается на многие километры вперёд, не спеша раскрывать собственных таин. Под ногами нетронутая гладь мерцающей белизны. Антон утопает в снегу чуть выше щиколотки, но продолжает пробираться вперёд, будто в неком гипнотическом приступе. На деле же его внимание привлекает вереница следов, петляющих меж деревьев и уходящих в глубь леса. При ближайшем осмотре становится ясно, что здесь бродил какой-то некрупный зверь. Антон склоняется ближе, разглядывая углубления и пытаясь отгадать, кто бы это мог быть. Рысь? Лиса? Или?.. Сзади раздаются скрип снега. Антон так и замирает на полусогнутым коленях, склонившись над следами. Дыхание сбивается. Наверное, послышалось? Как только он думает об этом, скрип снега повторяется. Перед глазами проносятся картины далёкого вечера, о котором он предпочитал не вспоминать всё это время. Густая тень, скрывающая вдали фонарного света, и отблеск медвежьей маски. От волнения закладывает уши, а ладони начинают потеть. Антон резко выпрямляется и собирается обернуться, когда слышит оглушительный хруст. Будто где-то там, в бескрайнем таёжном океане, не выдержав веса выпавшего снега, валится трухлявое дерево. В воздух срывается стая кричащих птиц. Вместе с ними исчезает и ком напряжения, образовавшийся в груди. Не сдержавшись, Антон шумно выдыхает и собирается вернуться назад, пряча подрагивающие от испуга руки в карманы куртки, когда получает по затылку. Крепкий снежок с глухим стуком разбивается на множество сырых комьев, что разлетаются в разные стороны, в том числе попадая за шиворот. И следом за них издевательский смех. Хватаясь за простреливший болью затылок, Петров дезориентировано оборачивается, замечая вывалившегося из-за деревьев Семёна. — Какого хрена ты творишь? — морщится Антон. — А что такого? Побежишь мамочке жаловаться? — Что? — Чё слышал. Строил тут из себя хуй пойми что, весь такой важный ходил. Если из города приехал, то думаешь, что нос можешь задирать? Типа тебе тут все не ровня. А как по морде за дело получил, так сразу под юбку мамкину забился. И сказать-то уже нечего, да? — А что ты от меня услышать хочешь? — раздражённо интересуется Антон, отряхиваясь от снега. — Я тебе ещё всё тогда высказал, что хотел. Помнишь? На лестничной площадке. Или повторить? Лицо Семёна неуловимо вытягивается и бледнеет, но длится это от силы пару секунд, прежде чем он начинает злиться в два раза сильнее. — Хуйню мелишь, очкарик. — Тебе виднее. — Ты походу совсем головой ёбнулся, раз берега путать начал, — Семён сплёвывает в сторону и предпринимает попытки подойти ближе. — Ну ничё-ничё, я так уж и быть по доброте душевной продлю тебе больняк. В отличие от худощавого Антона Бабурину передвигаться по такому высокому снегу со своими необъятными размерами в разы тяжелее. Однако вместо того, чтобы воспользоваться столь явным преимуществом и увеличить дистанцию, Петров делает несколько шагов навстречу, ощущая, как в груди свинцов разливается усталость вперемешку с перчёным раздражением. Несмотря на то, что с момента его перевода в эту школу прошло не так много времени, однотипная ругань с одними и теми же придирками, только в несколько иной формулировке, начинает изрядно утомлять. Хоть он и понимает, что Бабурин с его маленьким мозгом едва ли способен выдумать нечто оригинальное за столь короткое время. — А немного ли на себя берёшь? Что-то я не припомню, чтобы хоть какая-то из твоих угроз возымели эффект. Или может это ты что-то попутал? И из нас двоих тут только ты хуй пойми что из себя строишь? А как проблему решить нужно, так сразу на Пятифанова оглядываешься. Похвально для такой псины как ты. Семён краснеет. Его и без того маленькие глазки становятся совсем незаметными из-за гримасы злости, исказившей крупное лицо. — Я тебя урою, сучара ёбаная. — Рискни, — разводит руками в стороны Антон. — Решим этот вопрос раз и навсегда. Сегодня после школы один на один без лишних свидетелей. Будем драться, пока один из нас не сдастся, — разумеется, он блефует. Драться до кровавых соплей в планы Петрова не входит уж точно. Не после того, как он несколько дней назад выписался из больницы и клятвенно пообещал матери избегать стычек. Однако и игнорировать явную провокацию он не собирается. Если уж выхода нет, то лучше решать как есть. — Или ты прекращаешь лезть ко мне по всякой мелочи, и мы живём дальше, делая вид, что нас друг для друга не существует. Выбирай. — Ты за словами-то следи. — Я за свои слова всегда отвечаю. Или у тебя есть идеи получше? — Да. Я закапываю тебя в этом лесу прямо сейчас, — Семён усмехается, — и не придётся ждать до конца уроков. — Превосходная идея. На шум прибегает Андрей Игоревич, ведёт тебя к директору, которая в свою очередь вызывает участкового, а тот ставит тебя на учёт в милицию… если ты уже там не стоишь, конечно. Всё это докладывают твоей бабушке и… не знаю, что там ещё обычно делают в таком случае? Тебе же виднее. — Ты!.. — Ещё хочешь подраться? — Лицемерный выблядок, — рычит Семён, но с места не двигается, лишь обессилено сжимает и разжимает кулаки, прежде чем шумно выдохнуть. — Только попробуй начать палки в колёса вставлять, я тебя быстро через мясорубку пропущу. — Очень страшно. Антон понимает, что своими высказываниями лишь подливает масла в огонь, но наигранная бравада Бабурина никак не желает заканчиваться, в то время как сам Петров начинает не на шутку замерзать. Хочется разобраться со всем как можно быстрее и вернуться в школу. Он уже несколько раз успел пожалеть, что вообще решил отойти от учителя. Стоял бы сейчас рядом, слушал себе его рассказы о бравой молодости и проблем не знал. Наконец, Семён что-то решает и отступает, кидая снисходительно-величественное: — Ладно, Петров, твоя взяла. Живи пока, но даже не думай расслабляться. Подавляя желание запустить снежком в спину уходящему Бабурину, Антон несдержанно выдыхает, сгребая куртку в области груди. Из-за холодного воздуха и затопившего до глотки переживания жжёт неимоверно. Он почти и не рассчитывал, что столь явная провокация сработает, отстрочив неизбежное на неопределённое время. Едва спина Семёна скрывается среди деревьев, Антон спешит следом за ним, вываливаясь на открытую местность под неодобрительный взгляд Андрея Игоревича. Приходится соврать что-то о том, что он совсем забыл про время, а когда опомнился, так сразу же обратно и пошёл. Звучит, конечно, не слишком убедительно, но учитель закрывает глаза на явную ложь. В школу они возвращаются в том же построении, только вот Петров слишком задумчив и хмур, а Катя демонстративно отстранена, чтобы поддерживать пусть даже видимость разговора. И только оказавшись внутри здания Антон, наконец, осознает, насколько же сильно он замёрз за всё это время. Ему едва удаётся согреться за все оставшиеся уроки. Тело то и дело пробивает мелкая дрожь, концентрирующаяся в кончиках пальцев. Антон шмыгает носом и ёжиться, напоминая себе жертву Снежной Королевы, в сердце которой помещена маленькая льдинка, что постепенно разрастается до небывалых размеров. И он никак не может это предотвратить. Перед началом последнего урока Катя громко напоминает всем о репетиции вальса, а также предупреждает, что перед тем как спуститься в актовый зал, им необходимо подняться в кабинет на классный час. Недовольный гул служит ей положительным ответом. Антон и сам не пылает желанием задерживаться в школе дольше положенного, полагая, что чем раньше начнётся эта танцевальная экзекуция, тем быстрее она и закончится. Однако выбора не остаётся. На химии их вызывают к доске для решения задач. Под раздачу Петров попадает в первую очередь из-за минимального количества оценок в журнале. Блистать знаниями перед всем классном не хочется, но он всё равно выходит, получая заслуженную четвёрку. Несмотря на его искреннюю нелюбовь к химии, Антон ещё вчера днём озаботился подготовкой к сегодняшним урокам. Спасибо его предусмотрительности. После него к доске вышло ещё несколько человек, прежде чем учительница приступила к объяснению новой темы. После уроков Антон подходит к ней, чтобы разузнать о лабораторной работы, получая вместо неё жалобный взгляд и тему для реферата на дом, который ему необходимо подготовить до следующего понедельника, если он не хочет получить двойку. Ну, пойти в библиотеку явно лучше, чем корпеть в одиночестве над задачами, поэтому Антон со всей искренностью благодарит учительницу, прежде чем выскочить в коридор. В кабинет русского языка и литературы он заходит самым последним, уже даже Лилия Павловна на месте, отчего Антон заслуживает в свою сторону укоризненный взгляд. Пробормотав извинения, он спешит занять заднюю парту, гадая, зачем им вообще понадобился классный час вначале недели. Впрочем, всё становится понятно едва ли не сразу. — Чем быстрее вы поймаете тишину, девятый «В», тем быстрее я вас отпущу! — строго декламирует Лилия Павловна. — Отлично, молодцы. Скворцова, бери вещи и вставай к доске. Шершнёв, на её место. — Не хочу я на этом ряду сидеть, — недовольно фыркает Миша. — Там с окна дует сильно. — Ничего там не дует, не придумывай. — Ещё как дует! — Шершнёв, ты задерживаешь весь класс. Миша недовольно бормочет под нос что-то неразборчивое, поднимаясь с места. Проследив за ним взглядом, Антон с опозданием понимает, что настало время пересадки. А это значит, что ему придётся попрощаться с уютным местом у окна. Блин. Кабинет наполняется грохотом стульев и переговорами. Лилия Павловна командует громким и поставленным голосом, разгоняя учеников по разным местам, чем заслуживает ещё большую порцию недовольств. — Малакшинов, третий ряд, третья парта. — А вы Ромку ко мне посадите? — с подозрением уточняет Бяша, медленно поднимаясь с места. — Ещё чего. Я таких болтунов больше вместе не посажу. — Тогда я никуда не пересяду, на! — и демонстративно падает обратно на стул, скрещивая руки на груди. В ответ Лилия Павловна лишь хмыкает, но не теряется: — Пятифанов, с вещами на первый ряд к Морозовой. Едва заслышав это, Антон поворачивается к Полине, что уже облюбовала новое место, и теперь с любопытством поглядывает на развернувшуюся сцену. В отличие от друга Рома почти моментально поднимается на ноги, отправляясь за указанную парту. — Предатель, на! — За школой решим, — насмешливо обещает ему Пятифанов. — Малакшинов, третий ряд, третья парта. — Ну и пожалуйста. — Нецепляева, к Попову. Ещё некоторое время проходит в относительном спокойствии, когда, наконец, взор Лилии Павловны не касается самого Антона. Он аж вытягивается в напряженном ожидании чужого решения. — Петров, садись-ка ты к Анисимовой, чтоб под присмотром у меня вы все были. Несколько секунд у него уходит на то, чтобы вспомнить, как вообще выглядит эта загадочная Анисимова, прежде чем Антон, наконец, вспоминает, что это та самая Кристина, за которой они с Катей на физре шли. Однако едва он это понимает, как к нему приходит совершенно иное осознание, заставляющее глупо замереть с нескрываемым удивлением на лице. Всё бы было ничего, если бы Кристина не сидела за третьей партой первого ряда аккуратно позади Морозовой, соседом которой не так давно стал Пятифанов. Пересаживаться сразу перехотелось. Несмотря на присутствие Полины, чему Антон был несомненно рад, находиться в непосредственной близости к Роме ему совершенно не хотелось. — Долго мы тебя ждать будем, Петров? Антон вскидывает голову, набирает в лёгкие воздуха, чтобы возразить, но столь же стремительно сдувается, едва встречается взглядом с глазами Лилии Павловны. Желание пререкаться растворятся без следа. Ему не остаётся ничего другого, кроме как снять портфель с крючка и отправиться через весь класс к указанной парте. Едва Антон опускается на своё новое абсолютно неудобное место, как к нему моментально оборачивается Полина, шепча радостное: — Привет. — Привет, — он расплывается в абсолютно дурацкой улыбке, которая, впрочем, быстро исчезает, когда взгляд натыкается на бритый затылок. Вот же чёрт. — Лилия Павловна! — от пасмурных мыслей его отвлекает звонкий голос Кати. — Мне с этого места плохо видно. Могу ли я пересесть на первый ряд? — Конечно, — моментально соглашается Лилия Павловна. — Давай-ка ко мне за первую парту. — Озерова, поменяйся местами со Смирновой. — А я тоже плохо вижу, на! — моментально встревает Бяша, которому было отведено место в противоположном углу класса. — Что ж ты так плохо, Малакшинов? — наигранно заботливо интересуется учительница. — Давай и ты пересаживайся за первую парту. Вот к Потаповой и пересаживайся. При упоминании о первой парте, да ещё и на среднем ряду Бяша аж как-то весь бледнеет, а его раскосые глаза округляются. Он тут же начинает усиленно мотать головой. — А, знаете, я тут подумал, что не так уж и плохо отсюда видно. Чё я просто так скакать туда-сюда буду? — Ничего страшного, Малакшинов, всё ради твоего удобства, — заверяет его Лилия Павловна под смешки класса. — Давай уж, пересаживайся. — Никто тебя за язык не тянул, братан, — смеётся Рома. — Вот ещё с предателями я не разговаривал, на, — обиженно фыркает Бяша, хватая полупустой портфель, демонстративно отправляясь за первую парту к не слишком довольной Свете. После того как возня в классе успокаивается, Лилия Павловна поднимается на ноги, окидывая всех взглядом, что-то прикидывая в голове, прежде чем удовлетворено кивнуть. — Всё. Все свободы, и не забывайте, что в актовом зале вас ждёт Алла Юрьевна для репетиции вальса!