Изо дня в день

                    Внутри прохода все было затянуто паутиной и припорошено серой пылью. Они шли по старым, разломанным рельсам, натыкаясь на брошенные и разбитые вагонетки с рудой внутри. Было темно: только странные камни светились мерным синим светом. Факелы на стенах решили не зажигать —слишком рискованно: кто знает, не было ли здесь какого вредного или взрывного газа.              Они шли и шли, почти утыкаясь спинами. Кое-где с неровных сводов и заплесневелых деревянных штолен капала вода и висели огромные, острые на концах, сталагмиты. Несколько раз Кэйа чуть не споткнулся: под ногами скользили мокрые камни и зияли ямы, ведущие непонятно куда.              Дилюк тогда резко выбрасывал руку, хватая его за плечо — и в итоге они пошли так, неловко и неудобно вцепившись друг в друга. Один раз им навстречу вылетела стайка летучих мышей, пришлось вжаться в стену и ждать, пока они утихомирятся.       Проход то расширялся, то сужался. Встречались озерца с чистой водой: затопленные каменоломни и проемы древних шахт.              — Знаешь, — сказал Кэйа и подивился тому, как странно звучал здесь его голос, — как хорошо, что на Драконьем хребте никому не пришло в голову добывать руду. Иначе сгинувших там людей было бы куда больше.              Дилюк согласно хмыкнул: звук отразился от сводов тихим эхом. Нехорошее это было место, Кэйа пожалел, что они не поплыли на корабле или Двалин не пронёс их на своей спине сразу в Сумеру. Если они сгинут здесь — от обвала или недостатка воздуха, а потом их останки, обнимающие друг друга, найдёт какой-нибудь искатель приключений или шахтёр? Будет романтично, но совсем не весело. Не такой смерти желал им Кэйа. Видимо, темнота и закрытое пространство начинало уже негативно сказываться и на рассудке, если в голову лезли такие дурные мысли, — надо было как можно быстрее выбираться отсюда.              Дальше по тоннелю показалось едва заметное свечение — это был сад феи, и она спокойно переливалась в нем маленькой аквамариновой каплей. Сундук рядом был раскрыт, пуст и заботливо отодвинут с пути. Кэйа не мог похвастать чутьем охотников из Спрингвейла, но чуть различимые следы в мокрой земле он узнал.              — Люмин была здесь. Это след от ее каблуков.              Поблизости нашлось также несколько уже засушенных яблочных огрызков, словно они с Паймон решили перекусить. Рядом топтались, похрюкивая, странные грибосвины. Остался даже почти уже неуловимый элементальный след — и он вёл дальше. По крайней мере, шли они верным путём.              Шахта сузилась и сверху, и по краям. На плечах и волосах оставалась цепкая паутина, ее разъяренные таким наглым вмешательством хозяева — и вечная, вечная пыль. Дилюк остановился. По правую руку вниз уходил небольшой, неровно вырытый проход, из которого тянуло плесенью и могилой. Темнота там была такой плотной, что ее можно было покатать в руках, слепив черный комок, если бы возникло такое желание. У Кэйи его не было.              — Даже боюсь представить, кто мог его вырыть, — сказал он, чуть отходя.              — Смотри, по краям следы от когтей, — дотрагиваясь до глубоких царапин руками, тихо ответил Дилюк — или он говорил сам с собой, так сосредоточенно смотрел он в эту безднову дыру, — Может, вишап.              Кэйе хотелось схватить его за локоть и оттащить подальше: так и виделось, что из тьмы вырываются чьи-то щупальца, когти, руки, кости и утягивают его прочь. Он сжал ладони в кулаки, давя это желание. Вдруг гора содрогнулась: с потолка посыпались мелкие камушки, земля под ногами заходила ходуном. Он все-таки нашёл руку все ещё замершего Дилюка и пошёл-побежал дальше. Тот не стал вырываться. В яркий солнечный свет они вывалились, запнувшись о порог, и повалились оба — в изумруд высокой травы.              Они словно попали в другой мир: воздух здесь был душным и густым, пах стоячей водой и незнакомыми цветами. Повсюду слышался щебет птиц, скрип деревьев и далекое эхо невидимых животных.              Они наконец-то попали в Сумеру.              Это оказывается заболоченная низина с тёмной водой, затянутой ряской, противно жужжащими комарами и деревьями, с которых спадали грязно-салатовые лианы — потом Кэйа понял, что это была поднятая в воздух чем-то сильным уже засохшая тина. Оттого и воздух здесь, наверное, был столь тяжёлым: сюда не спускался бегущий по равнинам ветер и под палящим солнцем все цвело, даже вода, источая сладковатый гнилостный запах.              Кэйа не любил болота. Ему больше было по нраву море — с его волнами и свежим бризом, штормами и солью. Оно сразу говорило тебе: я опасно и смертоносно, не подходи ближе, а не то утяну тебя за собой. Море слизывало с берегов целые деревни, заглатывало огромные корабли — и возвращало потом обломками, бьющимися о скалы. Или не возвращало вовсе, оставив их себе драгоценными сокровищами.              Болота были другими. Они прятались в зеленоватой тине и мхе, скрывались под тонким слоем старых корней и мягкой травы. Под ногами чавкало и булькало, тянуло вниз, где в чёрной воде беззащитного человека ждала лишь трясина и жирный ил. Они походили на заливные луга, обманывали путника одним своим существованием. В записках Гильдии искателей приключений не зря было написано: никогда не пытайся измерить размеры и глубину топи, до дна ты не дотянешься никогда. Может быть, именно в болотах и спали самые страшные твари, однажды случайно туда забредшие и погрязшие в грязи, а теперь ждущие своего часа.              Один торговец рассказывал им в детстве, пока Крепус разбирался с делами, как его лошадь увязла в с виду совсем неопасной топи. Каждое ее движение делало только хуже: корпус уходил под воду вместе с телегой, лошадь безнадёжно ржала, а когда уже не могла — смотрела на хозяина глазами, исполненными первобытного ужаса и покорности. Эта история так глубокого засела тогда в мыслях Кэйи, что несколько ночей он просыпался от фантомного ощущения, что его тянут вниз, на вязкую глубину, оплетают корнями кувшинок и болотного тростника. Иногда это действительно была кое-чья цепкая хватка — только не хищных растений, а спящего Дилюка. А потом, спустя несколько лет, он будто сам провалился в болото: мир казался подернутым грязной рябью, все было ненастоящим и зыбким — как ряска под ногами. Сначала все было скованно диким холодом, а потом пришло это — словно лихорадочный, душный сон, топь, от которой нигде не было спасения. Он ощущал себя той заживо погребённой лошадью, но ему даже не на кого было смотреть в свои последние мгновения.              Кэйа обернулся назад. Дилюк был здесь, рядом с ним — волосы в паутине, пальто в пыли, он присел на корточки и поднял с листа улитку с причудливо изукрашенным панцирем. Та забавно шевелила усиками во все стороны и совсем не боялась руки человека.              Поразительно, как резко изменился климат за перевалом. В Разломе было свежо и прохладно, редкие кустики и одиночные деревья, лишь мелкие ящерки и парящие в высоком небосклоне соколы. Здесь, в тропиках, повсюду цвела, плавала, порхала, ходила на мягких когтистых лапах жизнь.              Они нашли сравнительно чистую заводь и смыли с себя грязь, воды во флягах оставалось совсем чуть-чуть, но набирать ее здесь было рискованно — а то бедным лесным дозорным ещё придётся выхаживать от отравления глупых путников, которые возомнили себя спасителями…              Взобравшись на склон, поросший вьющимися цветами и лианами, они нашли тропу, которая вела вглубь чащи. Палящее солнце скрылось за массивными кронами, духота и гниль болота отступили. Можно было перевести дух и подышать полной грудью. Но жара никуда не делась, она облепила их роем мелкой мошкары, одежда неприятно прилипла к телу и двигаться, даже просто сделать шаг, было невыносимо трудно и лениво.              Первым делом, как Кэйа вернётся в Мондштадт, он вскарабкается на мыс Веры и долго будет сидеть там, отдавая себя ветру и морю. Или даже заглянет на Драконий хребет — и упадёт там лицом в чистый белый снег. О, какие это были приятные, освежающие мысли!              Дилюк чуть отстал. Он выглядел бледнее и смурнее обычного, Кэйе показалось, что даже дышит он как-то неровно, дробными вдохами-выдохами. Он уже хотел предложить свою воду, но Дилюк привалился к стволу дерева и сам на него посмотрел.              — Можешь создать немного льда?              Об этом он не подумал. Легкий взмах руки — и на землю упало несколько полупрозрачных кристаллов. В воздухе было много влаги, поэтому и лёд вышел крепким, без единой трещинки. Дилюк поднял несколько осколков и последовательно прижал их: сначала к запястьям, а потом к шее. Кэйа сделал тоже самое и сразу же почувствовал облегчение.              — Это где ты такому научился?              — Один путешественник рассказал. Он почти дошёл до Пепельного моря, но упал без сил. Местная девчонка наколдовала лёд и спасла его. После этого он оставил свои попытки и направился в Снежную.              — Какой, однако, человек крайностей.              Дилюк фыркнул.              — Он сказал: «там, по крайней мере, средство первой помощи я всегда смогу носить с собой», чудак.              — Огненная вода?              — Огненная вода.              Тут уже хмыкнул Кэйа. Повисла уютная тишина, которую не хотелось нарушать. И идти никуда не хотелось. Он засмотрелся на пару пёстрых птиц с огромными вытянутыми клюквами, которые щёлкали и будто разговаривали о чем-то своём, мудром. Он призвал ещё льда и успел поймать его руками. Один сразу же разгрыз зубами, ощутив приятный холод и утолив жажду. Неясно, насколько это было безопасно, но — к Бездне. Второй протянул Дилюку, который смотрел на его действия, не отрываясь. На щеках у того выступил неровный румянец, совсем, видимо, жара его доконала.              Дилюк не стал пытаться кусать кристалл. Вместо этого он прижал его ко лбу, откинув волосы.              Лёд от соприкосновения с горячей кожей сразу же расплавился — и мелкими ручейками начал стекать на брови и ресницы, замирая там чистой росой, потом расчертил на скулах и подбородке едва заметные полосы и каплями упал в узкий просвет груди.              Этот вид отчаянно, до шума в ушах, что-то напоминал, оставалось только вспомнить — что. Воспоминание мотыльком зарябило перед глазами. О, святая бездна.              Это был редкий выходной день его шестнадцатого лета. В ордене им выписали краткий отпуск — кажется, за успешное раскрытие дела о банде карманников — и они, конечно же, проводили его на винокурне. Стояла середина лета — пожухлая от яркого солнца трава соседствовала с ломящимися от сока и изобилия виноградными лозами. Стояла полуденная тишь, когда природа и жизнь замирала и пряталась в тенях, ожидая вечерней прохлады.              На винокурню тогда конная повозка доставила с десяток ящиков незнакомых, странных плодов, о которых в Мондштадте и знать и не знали. Отец хотел попробовать сделать с ними несколько бутылок нового вина — но пока раскрытые ящики стояли под плотным навесом и ждали своего часа.              Фрукты были странные: с толстой, плотной кожурой грязно-розового цвета и жёстким цветком сверху. Как их вообще есть — было совсем непонятно. Кэйа с Дилюком тогда маялись от безделья: в такую жару даже думать о тренировках или конной прогулке не хотелось. Поэтому, пока никто не заметил, они стащили несколько самых привлекательных на вид плодов и убежали на лавку, ту самую, где день назад они встретились.              От палящих лучей их закрывали виноградные лозы и тень деревьев, они сидели, вертя в руках каждый по фрукту.              — А они точно съедобные? Как их там?..              — Гранаты это. Не знаю. Отец говорит, что я уже пробовал их в детстве, — Дилюк сосредоточенно смотрел на плод на своей ладони, — Но я этого вообще не помню. Может, они ещё не поспели? И поэтому такие жесткие?              — Ну не знаю, — Кэйа откинулся на спинку и задрал голову вверх, — Торговец вроде сказал, что их надо в несколько дней… употребить, а то пропадут. Давай, напряги свою память, капитан!              Так они подначивали друг друга ещё несколько минут. Дилюк все сильнее распалялся — и видеть его такого, родного и смешного в своём упрямстве, было радостно и тепло. В ордене, в облачении своей должности и кителя, он был хмур и серьёзен, словно боялся лишний раз пошутить или просто улыбнуться. Конечно, на такого Дилюка хотелось полагаться, что и делал весь город, люди знали, что он никого и никогда не подведёт. Но Кэйа скучал по смешливому и ёрничающему брату, который хихикал на его выдумки, который бегал с ним наперегонки до конюшен и толкался ногами, пока они пытались улечься на тесном диване. «Гордость отца и опора Мондштадта», ха. Забавно, что они оба были чьей-то надеждой, только вот у Дилюка с чужими ожиданиями получалось справляться не в пример лучше. Эти мысли точили ножом в тёмные ночи, не давая спать.              Точно! Нож. Можно же попробовать порезать этот гранат и посмотреть, что внутри. Кэйа нащупал у себя в кармане маленький клинок, которым он вскрывал письма, — изящный, складной, с резьбой по рукояти. Подарок на один из дней рождения. Он обернулся к Дилюку, чтобы высказать свою идею.              Дилюк не стал размениваться на такие мелочи. Он поднёс гранат к лицу.              — Ст…              Было поздно. Дилюк вонзил зубы в кожуру, а дальше время для Кэйи лопнуло, потекло как тягучий, сладкий до приторности, тёмный мёд.              Плоть под его зубами поддалась с нажимом и лёгким хрустом, до носа донёсся терпкий, кисловатый запах. Губы Дилюка окрасились в рубиновый цвет и лишь белые, острые клыки виднелись на фоне кожуры. По его щеке потек тёмный, похожий на венозную кровь, густой сок, каплями застыл на подбородке и сорвался вниз — на воротник белоснежной рубашки, открытую бледную кожу, чуть приоткрытую грудь и едва видные в разрезе ключицы. Дилюк кусал с закрытыми глазами — перекрёст верхних и нижних ресниц, ажурная тень под ними — жмурясь и чуть не урча от удовольствия.              Кэйе и самому захотелось зажмуриться или вообще перестать существовать. Знакомый до последней родинки и веснушки человек перед ним, Дилюк, которого Кэйа знал и чувствовал иногда даже лучше чем себя, тот самый Дилюк, что сопел неслышно ему в плечо, задрёмывая вечерами перед камином, который утягивал его за ногу на глубину, пока они плескались в запруде Сидрового озера, который выглядел как дикарь после ночевки на природе, когда на его голове, кажется, свивали гнездо птицы, а на щеке краснел отпечаток ладони, тот Дилюк, что хохотал над его скверными шутками до упаду и в детстве всегда припрятывал для него самые вкусные пирожные с ягодным вареньем и заварным кремом, показался Кэйе совсем незнакомым. И — самым красивым человеком на свете.              Это осознание ударило его в солнечное сплетение, хотелось закричать и убежать прочь, чтобы забыть, забыть это мгновение, отмотать назад, и в то же время — остаться, смотреть и смотреть на то, что открывалось перед ним.              В теле поселилась странная, грузная тяжесть, она расплывалась по рукам и ногам, забивала легкие, мешая дыханию.              Это не могла быть любовь. Или даже влюблённость. От сослуживцев и девушек на площади он знал, каково любить кого-то в романтическом плане: в животе должны порхать бабочки, сердце пускаться вскачь от радости, а человеку — хочется кричать о своих чувствах.              Это не могла быть любовь. Это была огромная, высотой до самого неба, волна, накрывшая его с головой. Он все глядел и глядел на Дилюка, что по-прежнему не открывал глаз, и не мог с собой ничего поделать.              Кэйа сглотнул.              Мир наконец-то начал вращаться, вновь вернулись звуки, ветер и запахи.              Дилюк чуть повернул голову в его сторону, из-за чего прядь упала на скулу, приоткрыл один глаз и посмотрел на Кэйю, отнял истекающий соком фрукт — и облизнулся.              Алое смешалось с алым: пламя волос, огонь глаз, кровь граната. На несколько долгих, жарких секунд Кэйе захотелось самому оказаться под этими губами.              Казалось, под Кэйей должна разверзнуться земля, унести его на самое дно бездны — просто за то, что он об этом подумал. Но ничего не произошло: небо все также сияло над головой, пели птицы, светило солнце, Дилюк смотрел на него с вопросом, чуть приподняв бровь.              В тот миг Кэйа понял, что он беспросветно пропал, а ещё — что боги глухи и слепы, раз не изничтожили его на месте. Он все-таки смог выдавить из себя:              — Ты выглядишь как какой-нибудь кровопийца из страшилок, знаешь.              Дилюк осмотрел себя: перепачканные в гранатовом соке руки, рубашку, вновь облизал губы (Кэйа внутренне взвыл) и чертыхнулся.              — Аделинда меня убьёт. Это была последняя чистая рубашка. Пошли на озеро, что ли, попытаюсь ее отстирать.              — Да ладно тебе, она тебя любит. Просто очень расстроится.              — Так это же одно и то же!              Дилюк встал, отряхнувшись, и протянул руку Кэйе. Он замер на несколько секунд, смотря на мозолистые пальцы, тонкое, почти девичье запястье — и как он так легко управляется с двуручным мечом? — и схватился за неё. Позабытые гранаты остались рассыпанными на лавке, словно в ожидании художника, что напишет с них прекраснейший натюрморт.              Пока они плескались в прохладной и чистой воде, гоняя рыб и лягушек, пока лежали рядом впритирку, стараясь отдышаться и высохнуть, Кэйа успел примириться со своими чувствами. Возможно, они уже давно бродили страшным волком вокруг его хлипкой лачуги, и стоило подуть ветру — он рассыпался, как рассыпается карточный домик, как сахар из прохудившегося мешка, как из оброненной шкатулки ювелира просыпаются драгоценные камни.              Он все смотрел и смотрел на Дилюка, подмечая новые, давно привычные детали, которые теперь жгли кожу огнём. Как хорошо, что Дилюк даже не мог бы догадаться об этом, как хорошо, что Кэйа был таким отличным притворщиком.              Даже если та темная, липкая правда о его происхождении вскроется, эту тайну Кэйа не расскажет никому и никогда. Это навсегда останется только его — перепачканные в соке губы, рубиновые капли на подбородке и воротнике, острота клыков, пронзающих тугую кожуру, этот взгляд, которым посмотрел на него Дилюк — взгляд, который смотрел вникуда, а изрезал больнее кинжала, пропитанного ядом.              А сейчас это вновь повторялось, хоть вместо граната и был прозрачный и чистейший лёд. Любовь, желание, тупая боль от невозможности сделать хоть что-то снова накрыли его той девятой волной, которая утягивает на дно корабли. И Кэйа, как и тогда, не мог с собою ничего поделать, лишь впитывать, впитывать этот момент глазами, сердцем и кожей.              Дилюк, хмурясь, посмотрел на него.              — Что?              — Да ничего, — Кэйа фальшиво улыбнулся и нарочито потянулся, будто устав стоять на одном месте, — Получше стало?              — Я и забыл, как тут душно. Надеюсь, до лагеря дозорных будет хотя бы одно озеро, а не болото, чувствую себя отвратительно.              — Там дальше, кажется, был водопад.              Действительно, в получасе ходьбы начинался высокий склон, с которого неслась, гремя, вода. Над бурным потоком сияла радуга, а мелкие брызги долетали даже до них, стоящих на довольно большом расстоянии. Поблизости никого не было: ни дозорных, ни других путешественников, поэтому, срезая путь, они спустились вдоль водного каскада на планерах и оказались рядом с маленьким домишкой, жить в котором мог бы только ребёнок. Рядом было старое, но добротное кострище, натянутая бельевая веревка и даже табуретки, сделанные из выкорчеванных пней. Дилюк быстро снял пальто и рубашку, стянул сапоги и диким зверем бросился в воду, сразу же уходя на глубину. Кэйа последовал за ним: вода оказалась ледяной, то ли из-за бьющих подземных ключей, то ли просто от контраста с жарким воздухом.              Нырнув, Кэйа оказался в другой, волшебной реальности. Ему всегда казалось, что подводный мир рек и озёр куда беднее морей и океанов. Сумеру было решительно против этого утверждения. Жизнь здесь представала перед ним во всем своём многообразии: дно, усыпанное перламутровыми раковинами; всевозможные водоросли разных расцветок и форм: от ярко-красного мха на камнях до голубоватых лиан, поднимающихся со дна; стайки мелких полосатых рыб и рачков; краб, перебирающий мелкие камушки; огромные, похожие на воздушные шары, колючие рыбы. Он даже заметил несколько змей, что плавали среди зарослей! Никто здесь не боялся человека: Кэйа мог подплыть и даже дотронуться до всего этого руками. Когда дыхания стало не хватать, он вынырнул где-то на середине водоёма, схватившись руками за лист гигантской кувшинки — не чета тем лотосам, что росли около Каменных врат. Получилось даже забраться в неё и полежать несколько минут, любуясь синим небом, что виднелось в просветах листвы. Потрясающее место.              Когда он выбрался на берег, Дилюк был уже там, сидел на пеньке возле хижины и хмуро смотрел на огонь над котелком. Что-то изменилось — Кэйа внимательно осмотрелся. На ступеньках лежали два свернутых пледа, рядом — стоял деревянный поднос с фруктами, яйцами, картошкой и ещё трепыхающимися рыбинами.              — А ты успел подготовиться, я гляжу!              Дилюк посмотрел на него.              — Это был не я. Даже огонь не разжигал.              Кэйа промолчал. Рядом точно никого не было: и его интуиция, и чувство стихий говорило об этом.              — Это что… мы попали в странную призрачную гостиницу? Или, — он даже рассмеялся от своей догадки, — Дилюк, а ты слышал истории о маленьких человечках?              — Мне о них каждый забулдыга рассказывает, когда просит в долг налить.              — Да не о тех! Лесной народец из Сумеру, герои их детских сказок, ну?              — Ты думаешь, аранары вот так взяли и накрыли для нас стол? — Дилюк выгнул бровь, и в его глазах Кэйа заметил призрак смеха.              — Ну а что, много ли в лесу Авидья таких красавцев, не каждый день встретишь!              Дилюк вздохнул, но не стал продолжать разговор. Рыбу они зажарили на тонких ивовых прутьях, посыпав ее оставшейся солью, на плоском камне запекли яичницу, в котелке быстро сварили картошку и закусили все это свежими персиками и закатниками. Не хотелось признаваться, но в путешествии Кэйа стал питаться даже лучше, чем на службе. Обычно с утра он быстро перехватывал что-то у Сары, днём чередовал кофе от Ноэлль и чай Лизы, а вечерами либо вкушал вино в «Доле ангелов», либо все-таки ужинал чем-то посерьёзнее. А тут, посмотрите-ка, и завтрак, и обед — да какой! Аделинда могла им гордиться.              А вот вина все-таки недоставало. Видимо, что-то такое отразилось на его лице, потому что Дилюк хмыкнул.              — Доберёмся до города, найдём Люмин и пей, сколько влезет.              — Ого! Да ты умеешь мысли читать? Сколько талантов в тебе таится…              — Ты с таким же лицом приходишь в таверну, трудно было не догадаться.              — Читаешь меня как открытую книгу, — Кэйа улыбнулся и отошёл к воде: отмыть котелок. Он не услышал тихое и грустное «если бы», звучащее ему в спину.              Но травы, листья и цветы — услышали. Они зашелестели немой, беззвучной мелодией, сладким нектаром упали на землю, впитались в неё и понесли эти слова по корням и протокам.              Маленькая птичка с подрезанными крыльями, Луна без солнца, богиня, которую отверг собственный народ, запертая в своей клетке, открыла глаза.