Изо дня в день

                           До лагеря они добираются уже к вечеру. Хотелось бы сказать, что они шли до него, никуда не сворачивая, но… В Сумеру повсюду кипела жизнь, от которой нельзя было просто отмахнуться. Они, как юные исследователи, наблюдали за пасущимися дикими яками, следили за спящими тиграми, что дремали на ветвях старых деревьев, разбирались с хиличурлами, что теснились около дорог. За ними летели пёстрые птицы, чирикая что-то на своём языке. Кэйа отвечал им свистом — и казалось, они ему отвечали. Дилюк наблюдал за этим молча: в юности свистеть он не умел, видимо, так и не научился…              Наконец-то стали видны огни и домики лесных дозорных, начали встречаться ученые, облачённые в форму Академии, и их телохранители с саблями на бедре. Те провожали их с Дилюком подозрительным взглядом, но ничего не говорили. Дорога стала забирать вниз: вновь петляли под ногами крепкие корни, а на волосы и лицо — налипали сырость и комары. Здесь горели фонари, сияла вдали статуя архонта, стояли торговцы, разбирающие свой товар.              По деревянным ступеням и помостам они поднялись в самое сердце лесного лагеря. Теперь пейзаж утопал в тёплой и слепой южной мгле, лишь едва бледные огоньки цветущих кустарников вдали ещё были заметны. На них никто не обращал внимания: деревня готовилась к очередной тропической ночи. Выставлялись дозоры и патрули, выносились на просушку связки фруктов и ломти мяса, детей загоняли в дома, зажигали свечи, благовония и курильницы.              Кэйа с Дилюком стояли, привалившись к частоколу, спрятавшись в тени фонарей, и вслушивались в окружающие их разговоры. Многое можно было узнать вот так, не спрашивая напрямую: с чужаками нигде особо не откровенничали, тем более в стране, где знание порой ценилось превыше жизни.              Под шипение жарящихся на шампурах кусков мяса они слушали о надвигающемся Сабзерусе — празднике в честь дня рождения новой богини; о том, что зон увядания в лесу становится все больше и больше, и каждый раз ликвидировать их все труднее; о том, что Академия вновь пыталась переманить обратно господина Тигнари, но он им не дался, этим напыщенным мудрецам; о том, как в городе в очередной раз запретили выступления в театре и даже просто громко петь теперь под запретом.              В ответ на это дозорные рассмеялись — сюда загребущие, охочие все запретить, руки Академии не доставали. Лес жил по своим, первобытным законам, повлиять на которые человек, даже обладающий всей мудростью мира, не мог. Люди могли лишь попытаться встроиться в дикий круговорот жизни и смерти. Зазвучала весёлая, живая музыка — торговцы, жители и путешественники пустились в пляс на освещённой огнями площадке. Под ногами скакали собаки, гавкая и хватая их за длинные полы одежды. Одна девушка поднесла им тарелку с тонко порезанными лепешками и мясом, от которого пахло дымом и луком, и пристроилась на топчане, попеременно стреляя глазами то в одного, то в другого. Видимо, примеривалась — с кем попытаться начать разговор. Судя по всему, выбрать было трудно: она то и дело хмурилась, теребя завязки на своем плаще. Кэйа решил ей помочь и обворожительно улыбнулся. Девушка мигом отзеркалила улыбку:              — Отчего же такие красивые господа не танцуют? Поверьте, особого умения тут не нужно — мы же не аристократы какие-нибудь! Просто поймайте ритм, а дальше тело все сделает само!              О, милая девочка. Если бы дело было только в умении — они оба, благодаря приглашенным наставникам, знали на зубок традиционные танцы всех регионов Тейвата. Кэйа даже подумал: может быть, действительно стоит присоединиться? В конце концов в ночь они уже никуда не пойдут, можно позволить себе расслабиться… Но — они стояли так близко, что Кэйа сквозь ткань брюк чувствовал мерное тепло Дилюка, и это казалось вещью куда более нужной чего-либо другого.              — Путь сюда выдался непростым, поэтому, к сожалению, сегодня мы откажемся от вашего предложения, — Дилюк, не глядя, сунул ему в руку завернутый в тесто кусок мяса. Кэйа благодарно кивнул. — Устали с дороги.              — О, — чуть разочарованно протянула дозорная, — не многие отваживаются идти в Сумеру через Разлом, обычно все-таки добираются по воде. Поэтому здесь и путешественников — по пальцам пересчитать! Одной руки! Вы ведь останетесь на ночлег? У нас пустует несколько домов, никто не будет возражать!              Кэйа посмотрел на Дилюка.              — Спасибо, — сказал тот и улыбнулся. Девушка зарделась и опустила глаза, тихо что-то бормоча. Кэйа чуть не подавился: Дилюк улыбался по праздникам, на которые он сам никогда, видимо, не был приглашен, а тут!..              — Тогда… я побегу, найду для вас домик!              Она исчезла — только ее и видели. Кэйа скомкал в руках пачку сигарет: хотелось выкурить хотя бы одну, но было неясно: разрешено ли это по правилам лесных стражей. В отдалении поднимался вверх дымок от кальяна, вокруг которого на подушках полулежали несколько мужчин, но все-таки…              — Можете курить, молодой человек, — сказал тихий голос. Кэйа обернулся: рядом с ними стоял седой старик с выцветшими глазами — и как только он смог так незаметно подойти? — Только не сбрасывайте окурки вниз, бедные лягушки думают, что это комары. Зивар сказала мне, что вы ищете ночлега. Мы дадим его вам. Но, позволю себе спросить, что здесь делают путешественники из самого Мондштадта? Вы не похожи на искателей приключений или авантюристов, что приехали за новыми впечатлениями. Что именно вы ищете в стране мудрости?              — Наша подруга отправилась сюда несколько недель назад, но с тех пор не выходит не связь. Беловолосая девушка, мечница, путешествует вместе с маленькой летающей спутницей.              — Приметы ее мне ни к чему, ни цвета волос, ни огня глаз мне уже не различить, — улыбнулся старик, — Но я, кажется, понял, о ком вы говорите. Ее шаги были легче взмаха крыла бабочки, дыхание — свободнее ветра на равнинах. Она была здесь.              Наконец-то след! Они с Дилюком переглянулись. Кэйа вновь принялся за расспросы.              — С ней все было в порядке? Не знаете, куда она направилась дальше?              — Как сильно вы переживаете за свою подругу! Она важна для вас, верно? Если мне не изменяет память, господин Тигнари принес ее к нам без сознания — она лишилась чувств в одной из пещер, где медитируют ученые. Но она быстро поправилась и уже через несколько дней сама помогала нам с зачисткой зон увядания. После она собиралась в сам город и Академию — тоже искать кого-то — хоть мне и было от этого чуть тревожно.              — Тревожно? Почему?              — О, молодые люди, — вздохнул он, — вы, дети Мондштадта, от вас так и веет ветрами и свободой. Сумеру же совсем другой. Раньше мы учились мудрости у травы и деревьев, теперь мудрецы считают, что они сами — и есть ее источник. Для истинного знания нет ничего опаснее гордыни, она затмевает взор этих людей еще хуже моей слепоты… И то, на что они способны в своем намерении переписать под себя этот мир… Не знаю, способно ли их остановить в этом стремлении хоть что-то. Поэтому и ей, и вам, я повторю свои слова: будьте осторожны. Впрочем, я совсем вас заболтал. Я слышу шаги Зивар — идите наверх, дом для вас уже наверняка готов.                                   Их поселили в маленьком, но уютном домике: две кровати по разным сторонам комнаты, между ними — два рабочих стола. На стенах висели ловцы снов, давно засушенные и тщательно подписанные гербарные образцы за стеклом. На единственном окне и двери была натянута сетка с тонким плетением, не пропускающая комаров и мотыльков, что сразу же потянулись на свет маленького ночника. Было приятно вновь ощутить под собой мягкость матраса, все-таки ночёвки на открытом воздухе были прекрасны и притягательны своей новизной и дикостью, но спина предпочитала комфорт и уют кровати, пусть даже чужой. Кэйа скинул сапоги, размял усталые от долгой ходьбы стопы и улёгся на подушку, набитую ароматными травами — нос различил успокаивающий запах шалфея, лаванды и ледяную терпкость мяты — заложив руки за голову. Лёгкая дрёма накрыла его шёлковой простыней. Сквозь неё он слышал тихие шаги Дилюка, занавешивающего проход плотной тканью, скрип отодвигаемого стула и шорох бумаг. Зазвенело перо в чернильнице.              — Ты что, взял с собой какую-то работу?              Дилюк вздохнул.              — Несколько писем о поставках. Из Сумеру они дойдут куда быстрее. Если свет мешает, могу делать это снаружи.              Мне мешает то, злясь непонятно на что, хотелось сказать Кэйе, что ты даже здесь не можешь расслабиться и отдохнуть. Неужели с ними не мог разобраться Эльзер или Коннор? Почему ты все всегда делаешь в одиночку, словно рядом с тобой нет никого, кто мог бы помочь?              А потом Кэйа подумал, чуть не прикусив губу от осознания: а есть ли кто-то?.. Кто-то, кому Дилюк мог бы сказать «помоги мне»?              Раньше это было так естественно — взять у него часть докладов и отчётов на проверку; сидеть рядом, пока Крепус рассказывал о переговорах и таможенных правилах разных регионов; уводить его из Ордена, посеревшего от усталости, прочь из города, шутя укладывать рыжую голову себе на колени, закрывая рукою глаза от света солнца; таскать исходящие паром и дымом печи мясные булочки в кабинет, когда тот намеревался провести там очередную бессонную ночь; проверять запас бинтов и зелий в походной аптечке перед каждым патрулем или вылазкой; следить, обработаны ли свежие раны, спрятанные под капитанским кителем…              Эти дела были настолько привычны, легки как дыхание, что Кэйа не и задумывался о них, пока вдруг не за кем стало приглядывать.              После — было долгое отвыкание, постепенное осознание, что не надо больше думать о ком-либо другом. Он остался один, наедине с самым неприятным ему человеком — самим собой. Несколько месяцев он избегал зеркал, даже собственный голос казался ему чужим и неправильным — в нем не осталось и следа той доброты и ласки, которая была с ним на протяжении многих лет. Оказалось, что заботиться лишь о себе — сложно, если тебе самому нет до этого никакого дела. Оказалось, что многие вещи, что были для него обыденны, на самом деле таковыми не являлись.              Только когда он потерял Дилюка, Кэйа выяснил, что построил всю свою жизнь вокруг него. Никто в Ордо не знал, какой кофе он любит: три с половинкой кубика сахара, капелька сливок — чтобы расцветить тёмную гущу; он понял, что все ещё люто не любит грозу — просто раньше Дилюк, который всегда подмечал его заранее портящееся настроение, увлекал его в долгий, интересный разговор о старых нераскрытых делах или просто валил его на диван, ложась следом, и Кэйа в кольце рук и с тёплым дыханием возле уха, уже не вспоминал о непогоде, что властвовала за окном.              Именно из этих жестов непрошенной заботы, о которой человек и не догадывается, и складывалось повседневное хрупкое счастье, о котором не поют барды и не пишут книги, но именно благодаря ему хотелось просыпаться каждое утро. Осознать это получилось лишь тогда, когда Кэйа лежал в постели, прислушиваясь к звукам грозы за окном своей новой, выстуженной до основания, квартиры. Лишь тогда он понял, что такое истинное одиночество — когда некому даже рассказать о том, как прошёл твой день.              Поэтому — пусть корпеет над своими бумажками. Кэйа отвернулся к стене и улыбнулся: ведь о том, что он, при всей своей нелюбви к темноте, даже в детстве не выносил засыпать при свете ночника или свечи, знал только Дилюк.                            Разбудил его легкий тычок в ребро. Он вынырнул из какого-то бестолкового сна, не поняв в начале, что это за место. Было темно — веселье в лагере давно улеглось, потухли костры, уснули уставшие за долгий день люди. Дилюк стоял рядом с переносным фонариком в руке.              — Ты чего?              — Пойдём, — Дилюк махнул головой в сторону выхода.              — Куда? Ещё даже не рассвело! — Кэйа изогнул бровь и попытался взглядом выразить все недовольство от прерванного сна: у него в запасе было ещё несколько часов точно!              Дилюк не оценил, он уже выскользнул наружу. В целом, можно было плюнуть на все, рухнуть в кровать и вновь попробовать уснуть. Никто бы его за это не осудил. Наверное. Даже он сам.              Вздохнув, он наощупь нашел свои сапоги и вышел следом.              Дилюк ждал его в самом конце лестницы. Если бы не свет лампы, то его было бы вообще не заметить в плотных тенях. Кроны деревьев скрывали небо, а огни фонарей освещали лишь малую область подле себя. Рядом с ними порхали сбившиеся в стайки ночные бабочки и мотыльки. А потом Кэйа услышал это. Оно было похоже на топот тысячи ног, на расстроенный оркестр, что никак не мог собраться с силами и найти общий ритм. Невидимые цикады стрекотали так громко, что заглушали даже стук сердца в груди. Удивительно, что в домике их не было слышно. В этом мерном звуке потонул скрип досок, далекий шум водопада. Даже если бы рядом начали свой безумный танец маги бездны — он не услышал бы даже этого.              Дилюк повёл его дальше, прочь из лагеря, в лощину, укрытую сонным туманом. Вдалеке купалась в голубоватом сиянии статуя архонта, были видны молчаливые горные гряды Разлома. Когда они вышли из-под защиты древесных крон, Дилюк задрал голову.              — Смотри.              Кэйа посмотрел.              На небо безрассудный купец высыпал из своего сокровенного мешочка, что носил рядом с сердцем, целую груду алмазов и жемчужин. Черное, южное небо, темнее кожицы перезревших волчьих крюков, накрывало их куполом древнего храма. Звезды мерцали далекими огнями зажженных свечей, складывались в другие, незнакомые созвездия.              Вдруг небо прочертила рваная яркая линия. Потом ещё одна — и ещё.              — Я услышал, что сегодня обещали звездопад. Можно загадать что-нибудь.              Кэйа молчал, не отрывая взгляд. Они падали и падали, угасая на горизонте.              Неужели именно поэтому Дилюк не лёг спать? Он что… хотел показать это ему? Нет, какая чушь. Не может же этого быть. Не может же?              — В самом городе небо не такое чистое, мешает листва и засветка от домов. Он скоро закончится, так что если ты…              Кэйа хотел сказать, что все его желания сосредоточены в одном человеке, что стоял сейчас рядом с ним. Дилюк был подарком, который мир преподнёс Кэйе, несмотря на все его грехи, совершенные и будущие. И порой он не знал, что делать с этим даром.              А больше и загадывать ему было нечего.              Наконец последняя звёздочка разрезала густую тьму на части и пропала. Кэйа ещё несколько мгновений глядел на небесное решето, а потом посмотрел на Дилюка — и натолкнулся на ответный взгляд. Как долго он так смотрел?..              — Успел что-нибудь пожелать? Хорошего урожая, выгодных сделок, эффективного Ордо Фавониус?              Дилюк ничего не ответил на его шпильку, быстро прошмыгнул мимо к лагерю. Лишь когда Кэйа вновь устроился на кровати, замотавшись в легкое одеяло гусеничкой, он услышал тихое:              —…Успел. Спокойной ночи.                                   Путь до города — вытоптанная тысячами ног дорога — уходила вдаль. Уже отсюда было заметно огромное, высокое дерево, на вершине которого Академия хранила свои тайны. Они шли по тропе, минуя торговые караваны с вьючными яками, редких одиночных путников и лесных дозорных, которые кивали им, проходя мимо.              Ранним утром солнце ещё не палило в полную силу, а на широкой, поросшей холмами, равнине дул свежий, чистый ветер — идти по такому было легко и приятно. В траве стрекотали кузнечики, взлетали потревоженные зяблики. Грибосвины, настороженно хрюкая, шли за ними по пятам. Кэйа кидал им огрызки персиков и те, превознемогая страх, выбрали путь насыщения, а не побега.              — Какие же интересные зверюшки! — Кэйа извернулся и все-таки смог погладить одного кабана по спине: сырой ворс мха с колючими спорангиями наверху, — Считай, готовый обед: и мясо, и грибы. Интересно, а в Мондштадте их разводить не получится?              — У нас слишком холодно и сухо, — задумчиво сказал Дилюк, — А они — жители тропиков.              Он шёл, не оглядываясь по сторонам, погруженный в свои мысли, с наклонённой головой. Такая разительная перемена по сравнению со вчерашним днём и даже ночью — что изменилось? Или, замер Кэйа, Дилюк наконец-то вспомнил, с кем он отправился в путешествие? И теперь все вернётся на круги своя: редкие нормальные разговоры двух незнакомцев, подначки и оглушающая тишина?              Он не заметил, как на лицо вылезла пустая, защитная улыбка. Ну конечно, глупый-глупый Кэйа, напредставлял себе невесть что. Нечего было и начинать думать, что Дилюк мог хоть немного относиться к нему с прежней теплотой или приязнью. Лучше бы они действительно были незнакомы — так их общение протекало бы куда легче: без воспоминаний о том, как счастье вырывалось из его груди с каждым вздохом, пока они вместе мчались наперегонки до конюшен или делали что-то ещё — но обязательно вдвоём.                                   В город их не пускают. Стражник терпеливо выслушивает Кэйю, но на все его доводы выдаёт одно: с сегодняшнего дня вход в Сумеру перекрыт в связи с распоряжением Академии. Кажется, он бы и рад сделать исключение, но приказ есть приказ. Кэйа топчется рядом с воротами ещё несколько минут, придумывая способы обойти эту преграду: Люмин точно собиралась сюда, а значит, им тоже нужно попасть внутрь. Его метания замечает женщина, что сидит на террасе дома, ощипывая цветы и кидая бледно-лиловые лепестки в плетёный глубокий поднос.              — С раннего утра всех разворачивают, господин, — вздыхает она, — Слышали бы вы, как ругался один торговец: всех перебудил, да все равно ушёл восвояси… Вам так нужно в город, да?              Кэйа присаживается возле неё, следя за умелыми движениями рук. Лепестки хрупких, нежных роз не изламываются от ее пальцев, нетронутые, они ложатся поверх других.              — Вы не знаете, с чем это связано?              — Да кто ж тут угадает… Может, с грядущим праздником, может, очередная причуда Академии. Мы, люд простой, уже и не пытаемся угадать, что им взбредёт в голову в следующий раз…              Женщина отложила очередной цветок и вздохнула. Прищурившись, она посмотрела вниз по улице, где Дилюка уже успела окружить стайка детишек. Они прыгали и скакали вокруг, воздевали руки, что-то крича. Дилюк взял одну девочку на руки, мальчишки схватились за его локти сами, раз — и пёстрая человеческая карусель закружилась, только и были слышны довольные детские визги.              — У вас очень красивый спутник, — сказала женщина с легкой улыбкой, — Это ваша первая романтическая поездка, да?              — Что? Нет, нет, нет! — от такого нелепого предположения все слова взмыли в небо вспуганными голубями. Он взмахнул руками и чуть не оступился на неровной земле.              — Да по вам все видно! — она рассмеялась, — Вы с него ведь глаз не сводите. И он тоже — смотрит на вас, будто не верит… Ах, любовь! Приехали насладиться Сабзерусом, да? Это всегда так прекрасно: по вечерам улочки утопают в цветах и музыке! Самое то для прогулки возлюбленных!              — Мы не возлюбленные, — тихо повторил Кэйа. Настроение сразу же испортилось: ведь, когда-то, наверное, это ещё было возможно.              Женщина не услышала его. Она резво встала, оправила платье, и улыбнулась.              — Погуляйте здесь ещё часок. Я что-нибудь придумаю! Хоть мы и просто фермеры, но у нас есть свои секреты. Не переживайте, молодые люди! А в награду… — она лукаво подмигнула, — пусть ваш спутник улыбнётся. У него наверняка замечательная улыбка.              — Да, — он сглотнул, — она очень красивая.              Когда-то его улыбки были для Кэйи также привычны, как яркое солнце. Такие же тёплые и лучистые, смущённые от очередного комплимента на улицах, широкие, во весь рот, когда получался особенно трудный боевой приём, задиристые и ласковые, когда он улыбался — то делал это не только губами: глаза тоже наполнялись ярким светом, что слепил хуже того же самого солнца. Самые любимые улыбки — те, причиной и следствием которых становится он сам. Сердце пело от этого вида, трепетало тысячей мотыльков — жаль, что каждую из них, что была предназначена лишь ему, он не мог спрятать драгоценными камнями в своём тайнике. Рядом с ракушками и письмами, что грели его самыми тёмными ночами.              На Дилюке все ещё висела девочка, она пыталась заплести из его волос подобие маленьких косичек. Усердно, высунув язык от усилия и нахмурив бровки, она не обращала внимания, что мальчишки уже давно ускакали.              — Ты весь красный, — посмотрев на Кэйю, сказал Дилюк. Если бы он не плавал в своих тоскливых мыслях, то услышал бы нотки беспокойства, что прозвучали во всегда спокойном голосе.              — Видимо, голову напекло. Неважно, — Кэйа нашёл рукой Глаз Бога и сжал его — до боли в пальцах. — Стражники никого не пускают, но та женщина… В общем, она попытается что-то сделать. Сказала нам подождать.              Кэйа думал, что Дилюк разозлится. Но тот лишь пожал плечами. Девочка шикнула — движение распустило одну из косичек.              — Представляешь, она подумала, что мы… — начал Кэйа и запнулся. Он не знал, как превратить это в шутку, все внутри сопротивлялось, изламывалось от осознания, что этого никогда не будет, от невозможности искрящегося счастьем будущего — и что, как и раньше, причиной был только он сам.              Ветер под его ногами взвихрил песок и лепестки сумерских роз. Они закружились и взмыли вверх, похожие на хлопья снега, освещённые закатным солнцем. Девочка засмеялась.              — А у меня тоже есть! Смотри!              Рукой она залезла в кармашек платья и подбросила вверх целую охапку цветов и блестящих обёрток от конфет. На несколько секунд это случайное конфетти зависло в воздухе, а потом посыпалось прямо на них разноцветным дождем.              Хихикая, озорница легко спрыгнула с плеч и унеслась вниз, где в нетерпении уже махали ей руками мальчишки.              — Что мы «что?» — Дилюк встряхнулся, алая грива запламенела на солнце, а все мелкие косички разом расплелись — Кэйа знал, что эти волосы становились покорны для рук только будучи мокрыми — после ванны с маслами или купания в озёрной воде, после которого из них приходилось выбирать мелкие водоросли.        Он протянул руку и стянул с пряди Кэйи запутавшийся лепесток. На долгие секунды Дилюк замер, и Кэйа не знал, чего он хочет больше — чтобы эта рука никогда больше его не касалась так легко, почти нежно, либо же приникнуть к ней ближе, ощутить все ещё горящей щекой мягкость бледной кожи у запястий, прочувствовать биение сердца и ток крови, что бежала по синеватым венкам. Он прикрыл глаза. Чужие пальцы осторожно погладили где-то за ухом, ему показалось, конечно же, показалось, — и тепло исчезло.              — Да ничего. Чепуха. Не бери в голову.              Интересно, когда же оно пройдёт, это тяжелое, выматывающее чувство, сгинет в глубинах его грешной души, исчезнет — как исчезает последняя полоса заката на горизонте, как звезда в темноте чужого неба?              Кэйа надеялся, что это произойдёт как можно скорее. Другая его часть кричала и верила, что это никогда не случится.